Альфи (гет)

Мир был красив.

Он не состоял из стен, стульев, лиц и улыбок. Всё это было просто… шумом. Фоном. Настоящий мир — тот, что виделся ей всегда, с самого первого воспоминания, — был миром света.

Люди были огоньками. Разными. Одни — маленькие, тёплые, желтоватые, как пламя свечи. Они дёргались, смеялись, их свет колебался вместе с голосом. Другие — больше, холоднее, голубоватые или зелёные. Они двигались плавно, а свет их пульсировал медленно, ритмично. Были огни яркие, ослепительные, от которых щемило в глазах (не в тех, что на лице, а в тех, что внутри, которыми она и видела). Были тусклые, едва тлеющие. Были странные — с трещинками, с тёмными пятнами внутри, со всполохами не того цвета.

Книги были другим миром. В них не было света. Там были слова, которые описывали вещи, которых она никогда не видела. «Лицо», «улыбка», «грусть», «дерево», «океан». Она знала, что означают эти слова, потому что ей объясняли. Но для неё «лицо» было просто областью, где обычно собирался самый яркий сгусток энергии огонька. «Улыбка» — особый всплеск тёплого, золотистого свечения в передней части этого сгустка. «Грусть» — тяжёлое, медленное затухание, сгущение света в синеватые тона.

Книги рассказывали о мире, где люди не были огнями. Где они ходили, разговаривали, любили и ненавидели, руководствуясь какими-то непонятными правилами, которые не имели ничего общего с красотой или гармонией световых потоков. Этот мир казался ей ужасно скучным и сложным. Но читать о нём было интересно. Как решать головоломку, где половины деталей не хватает.

Она не помнила времени, когда не видела свет. Это было всегда. Сначала она думала, что все видят то же самое. Она пыталась говорить с огоньками.

— Твой свет сегодня такой колючий, — говорила она тёплому, желтоватому огоньку, который называл себя «мамой». — Он дрожит, как будто тебе холодно. Хочешь, я поделюсь своим? У меня его много.

Огонёк «мамы» излучал волну нежности (мягкий, розоватый ореол) и произносил слова, которые должны были что-то означать:

— Всё хорошо, солнышко. Мама просто устала. Иди играй.

Но она не понимала. Почему «устала»? Усталость — это когда свет гаснет, становится жидким и струится вниз. У этого огонька свет не гас. Он просто… колыхался иначе.

Огонёк «папы» был больше, устойчивее, с медленными, глубокими пульсациями. Она показывала ему узоры, которые видела, когда закрывала глаза: сложные мандалы из переплетающихся энергетических нитей, что висели в воздухе в определённых местах, особенно в старых зданиях.

— Смотри, здесь линии сходятся вот так. Это как… большой пазл. Только из силы.

Огонёк «папы» испускал всплеск озадаченности (короткие, острые искры серого цвета) и что-то бормотал о богатом воображении, потом брал книгу и показывал картинки с геометрическими фигурами. Это было не то. Совсем не то.

Они пытались. Два её огонька старались изо всех сил. Они обнимали её (ощущение тёплого, безопасного кокона из их света), целовали в лоб (нежное касание двух энергетических полей), говорили с ней на языке слов, который она выучила, но так и не поняла до конца. Они любили её. Их свет, когда они смотрели на неё, становился таким тёплым, золотисто-янтарным, что ей хотелось в нём купаться. Но они не видели того, что видела она. Для них мир был миром предметов и имён. Для неё — миром сущностей и энергий.

А потом её огоньки потухли.

Это случилось не сразу. Сначала их свет стал нервным, часто менял цвет, вспыхивал тревожными оранжевыми и алыми пятнами. Потом, однажды ночью, она проснулась от тишины. Не той тишины, когда нет звуков. А той, когда гаснет свет. Она вышла из своей комнаты и увидела их. Два огонька, обычно такие тёплые и яркие, теперь были слабыми, бледными, почти прозрачными. Они не двигались. Их свет не пульсировал. Он просто тихо струился вниз, в пол, растворяясь в камнях. Она подошла, коснулась рукой. Её собственный свет, чистый и белый, потянулся к ним, пытаясь подпитать, оживить. Но их огни были уже не огнями. Они были воспоминанием об огне. Пепельным следом.

Она не заплакала. Слёзы — это что-то мокрое и солёное, что бывало на её лице, когда свет внутри сжимался от чего-то тяжёлого. Сейчас внутри была пустота. Тихая, серая пустота. Она села на пол между двумя угасающими свечениями и ждала, пока они окончательно не растворятся. Так и случилось.

Потом пришли другие огни. Много. С криками, со вспышками тревоги, с грубыми, резкими касаниями. Они задавали вопросы на языке слов. Она молчала. Что она могла сказать? «Они потухли»? Для них это, наверное, означало что-то ужасное. Для неё это было просто фактом. Красивые огни иногда гаснут.

Её увезли в место, где было много детей-огоньков и взрослых-огоньков, которые пытались за ней ухаживать. Их свет был добрым, но смущённым. Они не знали, что с ней делать. Она же днями сидела в углу и смотрела, как переливаются энергетические узоры на потолке старого приюта. Иногда она брала книгу — любую, какая попадалась — и читала, пытаясь понять, о чём там написано. Чаще всего не понимала.

А потом пришёл Он.

Новый огонёк. Непохожий на других. Его свет был небольшим, но невероятно плотным, сконцентрированным, с холодным, серебристо-стальным ядром. Он двигался бесшумно, и все другие огни расступались перед ним, их свет слегка мерк от близости. Он подошёл прямо к ней.

— Ты видела, как они погасли? — спросил Он. Его «голос» был ровным, без обычных эмоциональных вибраций.

Она кивнула.

— Ты знаешь, почему?

Она пожала плечами.

— Иногда так бывает. Свет уходит.

Он посмотрел на неё — не глазами, а всем своим существом, и она почувствовала, как его восприятие скользнуло по краям её собственного света, осторожно, аналитически.

— Ты видишь иначе, — констатировал Он. — Для тебя мир — это узор. Ты не видишь зла, не видишь преступления. Ты видишь… дисгармонию.

Она не ответила. Слова «зло», «преступление» были для неё просто наборами звуков из книг.

— Твой свет особенный, — сказал Он. — Чистый. Прямой. Ты видишь суть. Таких, как ты, очень мало. И их часто… тушат. Потому что их свет мешает тем, кто предпочитает темноту или грязные, искажённые огни.

Он говорил то, что она и сама чувствовала, но не могла выразить. Она кивнула снова, уже с интересом.

— Я могу показать тебе место, где твой свет будет в безопасности. Где его будут ценить. Где ты сможешь учиться и смотреть на самые красивые узоры в мире. И где ты сможешь помогать другим… особенным огням. Таким, которые, как и ты, не вписываются в обычный рисунок.

Он показал ей других. Не словом, а образами, которые проецировались прямо в её восприятие, минуя глаза. Огни, которые меняли цвета, как опалы. Огни, что светились изнутри плотным, зелёным ядром. Огни, похожие на маленькие, направленные внутрь себя солнца. Они были прекрасны. Каждый — уникальное явление.

— Их свет тоже может потухнуть, если за ним не следить, — тихо сказал Он. — Или… он может вспыхнуть слишком ярко и опалить других. Есть место, особое место, где собираются такие огни со всего мира. Там будет… праздник света. Танец. Но чтобы танец получился гармоничным, все огни должны оставаться на своих местах, в рамках узора. Ты будешь там. Просто приглядывать за огоньками, чтобы они никуда не делись. Только это. Просто будь наблюдателем. Хранителем красоты.

Это звучало… правильно. Так же естественно, как дышать. Наблюдать за красотой, чтобы она не разрушилась.

Сначала было другое место. Огромный замок в горах, где воздух звенел от мороза и древней, изящной энергии — Шармбатон. Там она училась превращать своё внутреннее видение в нечто, что другие могли понять и назвать «магией». Ей давали палочку, и она направляла через неё свой чистый белый свет, заставляя его плестись в узоры, которые заставляли взрослых огней ахать и называть её «вундеркиндом». Она переписывалась с великими огнями, чьи имена часто мелькали в книгах. Их письма были полны сложных формул и теорий, которые пытались описать то, что она видела просто как факт. Она отвечала коротко, часто одним вопросом, который ставил их в тупик:

«Почему вы считаете, что магия пятой степени эфира должна быть синей? Я вижу, она может быть любого цвета, если изменить угол соприкосновения с фоновым излучением левитации.»

Для неё это было очевидно. Для них — откровение.

Она была одинока, но не несчастна. Другие ученики-огоньки были… милыми. Но шумными. Их свет постоянно дёргался, смешивался, создавая визуальный хаос. Она предпочитала библиотеку или дальние балконы, откуда можно было наблюдать, как магические поля школы переливаются на закате.

А потом пришло время. Он снова появился.

— Праздник света начинается. Пора.

И вот она здесь. В другом древнем замке, где узоры в камне были грубее, мощнее, но оттого не менее прекрасными. Здесь собрались огни со всего мира. Это был пир для её восприятия. Она сидела среди своих трёх огней — больших, холодных, синхронных, их дисциплинированный голубой свет был для неё тихой гаванью, — и смотрела.

О, какие огни прибывали! Группы, каждая — как отдельное произведение искусства. Яркие, нестабильные, искрящиеся карнавальные вспышки. Массивные, багровые, излучавшие грубую силу, от которой дрожал воздух. Плавные, струящиеся, закрученные в изящные спирали. Глубокие, тёплые, укоренённые в самой земле. Аккуратные, геометричные, мигавшие строгим кодом. И самые странные — серые, холодные, пульсирующие с математической точностью, выстраивавшие вокруг себя невидимые барьеры чистого расчёта.

Она наблюдала за церемонией, за танцами света, которые показывали гости. Каждое выступление было попыткой выразить свою суть через магию. Некоторые были просто красивыми картинками. Другие затрагивали что-то глубже, играя с самыми основами энергетических узоров. Ей было интересно.

Но среди этого моря сияния её внимание, рано или поздно, всегда возвращалось к одному месту. К нему.

Он был не огнём. Он был… обратным. Поглощением. Дырой в сияющем полотне реальности. Время от времени из этой глубины вырывались искры — сиреневые, ядовито-яркие, или тёплые, золотые. Они жили мгновение и тонули обратно. А вокруг вилась, колыхалась живая тень — не отсутствие света, а нечто более древнее, вещество, из которого свет не мог отразиться.

Она никогда не видела ничего подобного. Это не было дисгармонией. Это была новая, непостижимая нота в симфонии.

На приёме она подошла ближе. Он стоял, окружённый другими огнями. Его поглощающая глубина колыхалась, и она увидела тончайшую нить, протянутую к одному из холодных синих огней рядом. Общение. Без слов. Прямой обмен… чем-то. Не светом. Намерением? Информацией? Это было восхитительно.

Позже, на пустынной поляне у леса, она нашла его снова. Вернее, его и ту тень, что всегда была с ним. Здесь, на земле, зиял свежий, плохо заживший шрам в узоре реальности. Место, где несколько месяцев назад что-то разорвалось, выплеснув наружу дикую, сиреневую энергию, которая до сих пор сочилась, как гной из раны. Она чувствовала это кожей. И чувствовала, что он — эта дыра — чувствует это тоже.

— Здесь что-то было, — сказала она, глядя не на его лицо-сгусток, а прямо в центр поглощения. — Очень мощное. Оно оставило след. Как шрам на реальности.

Он ответил что-то про «древнюю магию». Слова. Всегда эти слова, прикрывающие суть.

— Не древней, — поправила она. — Недавней. Всего несколько месяцев. Взрыв чистой, неструктурированной энергии. Квинтэссенции. Вы чувствуете? Вы должны чувствовать. Вы же тоже особенный.

Его тень натянулась, стала напряжённой. Осторожность. Скрытность. Он что-то пробормотал, отрицая. Она улыбнулась. Ей стало ещё интереснее. Этот не-огонь что-то скрывал. Что-то, связанное с этим шрамом. Возможно, он и был причиной? Или следствием?

Первый тур она смотрела, затаив дыхание внутреннего зрения. Видела, как четыре карнавальных огня взорвались, превратившись в огромные, примитивные, дикие сгустки энергии. Грубая красота. А потом он сделал своё.

Облако матовой, поглощающей мглы. Дым. Под его покровом произошло чудо алхимии. Она видела, как свет его трёх спутников — землистого, яркого и холодно-острого — устремился к нему. Не просто рядом, а влился в эту дыру. И дыра… приняла его. Не поглотила навсегда, а на мгновение стала сосудом, тиглем. Перенасытилась чужой силой. А затем — выплеснула её обратно, но уже преобразованной. Чистый, сконцентрированный удар воли, кинетической ярости. Он сдул четыре диких огня одним дуновением, которое было громче любого взрыва в мире энергии.

Она ахнула. Вслух. Это было самое красивое, что она видела за долгое время. Превращение. Синтез. Он был не источником и не поглотителем. Он был проводником. Трансформатором.

После боя его, почти пустого, выскобленного, увели. Но тень вокруг него не исчезла. Она вилась, бдительная.

На балу она сидела в стороне, держа закрытую книгу на коленях. Огни кружились, их сияния смешивались в мимолётные шедевры. Он танцевал с тем холодным синим огнём — своим «кинжалом». И что удивительно: когда они двигались вместе, его поглощающая глубина не казалась угрожающей. Она была просто частью пары. Частью узора доверия и тёплых, золотистых искр, что изредка вырывались из тьмы навстречу синему свету.

Он, тот огонь, что привёл её сюда, иногда спрашивал, все ли огни на своих местах. Она отвечала утвердительно. Это была правда. Огни были прекрасны. Даже этот, не-огонь, был прекрасен своей загадочностью, своим нарушением всех правил, которое, как ни странно, создавало новую, более сложную гармонию.

Он не пытался вырваться из узора. Он был его самой интересной, самой тёмной и самой сияющей нитью.

Она улыбнулась про себя, маленькая девочка в море гигантских сияющих сущностей, и позволила своему собственному, чистому, белому свету мягко пульсировать в такт далёкой музыке. Она будет наблюдать. Особенно за ним. Потому что он был самым большим вопросом из всех. Окном в нечто, чего не было в книгах. Возможно, ключом к пониманию не только света, но и той тишины, что лежит за его пределами.

Мир был красив. И он становился всё прекраснее и загадочнее с каждой минутой. А она была его смотрительницей. Хранительницей танца огней и теней. И это было именно тем, чем она должна была быть.