Щит, пламя и роботы (джен)

Сумерки уже сгустились, когда Лео вышел из замка. Он не пошёл в гостиную Гриффиндора, где его, скорее всего, уже ждали расспросы — или, что хуже, сочувственные похлопывания по плечу. Ему не нужны были ни расспросы, ни сочувствие. Ему нужно было проветриться.

Он шагал по замёрзшей тропинке, которая вилась вдоль опушки Запретного леса и уводила к озеру. Морозный воздух покалывал щёки, и с каждым выдохом изо рта вырывалось облачко пара. Снег, лежавший на земле, был уже не свежим и пушистым, как в день квиддичного матча, а слежавшимся, твёрдым, похрустывающим под ногами. Где-то вдалеке, над чёрными верхушками деревьев, загорались первые звёзды.

Озеро встретило его тишиной. Оно замёрзло — не целиком, не той толстой, прочной коркой, которая выдерживает человека, а тонкой, прозрачной, как стекло, корочкой льда, которая наросла у берега и теперь чуть слышно потрескивала в морозном воздухе. Дальше, к середине, вода ещё чернела, отражая первые звёзды, и только у самого горизонта, где озеро упиралось в тёмную стену Запретного леса, снова серебрилась льдом.

Лео подошёл к старому деревянному пирсу, который уходил в воду на несколько футов. Доски скрипнули под его весом, но выдержали — пирс был крепким, построенным на совесть ещё, наверное, при первых директорах. Лео сел на край, свесив ноги над самой кромкой льда, и наклонился, подбирая горсть мелких камешков, обнажившихся из-под снега у самого берега. Камешки были холодными и гладкими, как морские стёклышки, и он принялся кидать их в озеро — по одному, с долгими перерывами. Каждый камешек падал на тонкий лёд и не тонул, а скользил по гладкой поверхности, уносясь куда-то во тьму с тихим, шелестящим звоном. Ш-ш-ш — и тишина. Ш-ш-ш — и снова тишина.

Он не знал, сколько времени так просидел. Может быть, десять минут. Может быть, полчаса. Холод уже начал забираться под мантию, но он не обращал на это внимания. Мысли текли медленно, как вода подо льдом, и ему не хотелось их торопить.

— Я так и думала, что ты здесь.

Он обернулся. Элли стояла у начала пирса, закутанная в свою обычную школьную мантию, из-под которого выглядывали растрёпанные ветром волосы. Она тяжело дышала — видимо, шла быстро. В руке она сжимала палочку, на кончике которой ещё теплился огонёк Люмоса.

— Можно? — спросила она, кивая на пирс.

Лео пожал плечами и подвинулся, освобождая место. Доски снова скрипнули, когда она села рядом. Элли погасила Люмос и сунула палочку в карман. Несколько секунд они сидели молча, глядя на тёмную воду и на звёзды, дрожащие в ледяной корке у берега.

— Что это было? — спросила она наконец. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. — На арене. Ты опустил щит. Ты специально это сделал.

Лео ничего не ответил. Он взял ещё один камешек, повертел в пальцах и отправил его в темноту. Камешек скользнул по льду и затих где-то далеко.

— Зачем? — она повернулась к нему, и он почувствовал её взгляд. — Зачем ты это сделал?

Лео молчал ещё несколько долгих секунд. Потом заговорил — негромко, глядя не на неё, а куда-то вперёд, на тёмную воду.

— Помнишь нашу первую дуэль? На уроке ЗОТИ. Ты тогда сдула меня за десять секунд. Я лежал на спине и не понимал, что произошло. — Он усмехнулся уголком губ. — И с того самого дня я хотел тебя победить. Не просто победить — доказать. Доказать, что я не слабак. Что я чего-то стою. Ради этого я сидел ночами в библиотеке. Ради этого я ходил к Вейну по воскресеньям. Ради этого я записался в дуэльный клуб и в тайные бои. Всё, что я делал в этом семестре, — я делал, чтобы догнать тебя.

Он замолчал и бросил ещё один камешек.

— А потом, где-то по пути, всё изменилось. Ты перестала быть просто соперницей. Ты стала... — он запнулся, подбирая слово, — соратницей. Союзницей. Мы вместе ходили в Запретный лес. Вместе сидели в библиотеке. Ты помогала мне с Бомбардой, я помогал тебе с дуэльным клубом. И я вдруг понял, что гонка, которая меня двигала всё это время... она кончилась. А двигатель остался. И если я сейчас выиграю, если я докажу, что я тебя догнал... — он снова замолчал.

— То что? — тихо спросила Элли.

— То зачем тебе со мной общаться? — выпалил он и наконец повернулся к ней. — Гонка кончится. Я стану не нужен. Мы перестанем вместе тренироваться, вместе сидеть в библиотеке, вместе...

Он осёкся, не закончив.

Элли смотрела на него, и её лицо менялось — от растерянности к пониманию, от понимания к чему-то ещё, чему Лео не мог подобрать названия.

— То есть, — медленно произнесла она, и в её голосе зазвенели опасные нотки, — ты считаешь, что я общалась с тобой всё это время только потому, что ты был моим соперником? Что мне нужна была Гонка?

Лео открыл рот, но не нашёлся, что ответить.

— Ты идиот. — Она произнесла это не зло, но с такой искренней, неподдельной досадой, что Лео вздрогнул. — Ты думаешь, мне нужна была Гонка? Мне не нужна была Гонка. Да я, вообще, даже не подозревала, что какая-то гонка существует.

Лео моргнул.

— Но ты же... ты всегда говорила, что главное — это понимать, как всё работает. Я думал, тебе было интересно только...

— Мне было интересно с тобой. — Элли выдохнула и покачала головой, словно не веря, что приходится объяснять такие простые вещи. — Ты всерьёз думал, что я каждый вечер сидела с тобой в библиотеке из-за какого-то... гипотетического преимущества? Что я пошла в Запретный лес ради турнирных баллов? Что проект с Дорианом, дуэльный клуб, всё это — только ради того, чтобы быть на шаг впереди?

Лео молчал, и в тишине было слышно, как лёд у берега тихонько потрескивает. Он смотрел на неё — на её раскрасневшиеся от холода и волнения щёки, на сердито сдвинутые брови, на выбившуюся из-под капюшона прядь волос, — и чувствовал, как внутри что-то медленно, со скрипом, переворачивается. Всё это время он считал, что Гонка была центром их отношений. Что без неё их общение рассыплется, как карточный домик. А теперь Элли сидела перед ним и говорила, что никакой Гонки для неё не существовало. Что ей нужен был не соперник. Что ей нужен был он сам.

— Я не знаю, кто из нас больший дурак, — произнесла она наконец, и напряжение в её голосе сменилось усталостью, почти нежностью. — Ты, который всё это придумал. Или я, которая не заметила, что ты это придумал. Хотя... — она невесело усмехнулась, — как там у Пушкина? «Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!»

— Обманываться рад, — тихо повторил Лео.

— Вот именно.

Они замолчали. Элли глубоко вздохнула, и облачко пара от её дыхания поплыло над тёмной водой. Потом она наклонилась, подобрала с края пирса один из камешков, всё ещё лежавших в горсти, и, прицелившись, запустила его по льду. Камешек заскользил, зазвенел, подпрыгнул на невидимой трещине и умчался во тьму. Ш-ш-ш — и тишина.

— Гонка закончилась, — сказала Элли тихо. — Давно. Но я всё ещё здесь.

Лео смотрел на тёмную воду, на звёзды, на тающий след от камешка. Он ничего не ответил. Да это и не требовалось. Они сидели рядом, почти касаясь плечами, и смотрели, как мороз рисует новые узоры на тонком льду. Над озером медленно загорались первые зимние созвездия. Завтра будет новый день. А пока можно было просто сидеть и молчать — и в этом молчании было больше, чем в любых словах.

Они вернулись в замок, когда последние отблески заката уже погасли, уступив небо россыпи колючих декабрьских звёзд. В Большом зале всё было как обычно — четыре длинных стола, зачарованный потолок, парящие свечи. Будто и не было здесь несколько часов назад ни сияющей арены, ни сотен зрителей, ни финального боя. Только кое-где на каменном полу ещё виднелись едва заметные царапины — следы от Бомбард и Инсендио, которые эльфы не успели зашлифовать.

Столы ещё не опустели, но большинство студентов давно поужинали и разошлись по гостиным, и теперь в зале оставались только те, кто задержался допоздна — несколько старшекурсников за столом Когтеврана, компания пуффендуйцев, всё ещё празднующих победу Тобиаса, и горстка гриффиндорцев, среди которых Лео заметил Дэнни, Кая и ещё нескольких ребят с младших курсов.

Лео прошёл к столу, сел рядом с Каем — брат молча подвинулся, освобождая место, — и принялся за еду. Когда он сел, по рядам пробежал шёпот. Он уловил обрывки: «...пятьдесят очков...», «...мог бы и постараться...», «...сам виноват...». Кто-то из семикурсников демонстративно отвернулся. Кто-то из младших, наоборот, пялился любопытным взглядом. Лео не смотрел на них. Жевал медленно, глядя прямо перед собой. Кай, сидевший справа, не проронил ни слова, но его поза — прямая спина, развёрнутые плечи — говорила сама за себя: только попробуйте.

Элли тем временем прошла к столу Когтеврана. Дориан подвинулся, уступая ей место, и что-то негромко сказал. Она кивнула, но отвечать не стала. Её взгляд на мгновение скользнул к столу Гриффиндора, нашёл Лео и задержался на пару секунд. Потом она отвернулась и взяла кубок с тыквенным соком.

Где-то в середине ужина, когда Лео уже доедал свою порцию картофельного пюре, рядом со столом Гриффиндора возникла фигура. Профессор Вейн. Он появился так же бесшумно и неожиданно, как всегда, — словно материализовался из воздуха. Разговоры за столом мгновенно стихли. Студенты, ещё минуту назад косившиеся на Лео, теперь смотрели на преподавателя ЗОТИ с тем особым, почтительным напряжением, какое он вызывал всегда.

Вейн обвёл их взглядом и остановил его на Лео.

— Мистер Эшфорд. — Голос прозвучал сухо, как и всегда.

Лео поднял голову. Его лицо было спокойным, но пальцы, державшие вилку, чуть сжались.

— Я видел ваш полуфинальный бой, — произнёс Вейн. — И ваш бой за третье место.

По столу пробежал новый шёпот. Кто-то ожидал выговора, кто-то — насмешки. Но Вейн не дал им времени на догадки.

— Ваше Инсендио, — продолжил он, и его голос, оставаясь сухим, приобрёл какую-то новую, почти металлическую нотку, — лучшее из всех, что мне доводилось видеть. За полгода преподавания в этой школе. И за двадцать лет до неё.

Тишина за столом стала такой густой, что, казалось, её можно было резать ножом. Дэнни замер с открытым ртом. Кто-то нахмурился, явно не ожидая такого поворота.

— За проявленное мастерство и исключительный прогресс в боевой магии, — Вейн говорил чётко, словно зачитывал приказ, — Гриффиндору присуждается двадцать пять очков.

Он развернулся и зашагал прочь — прямой, как палка, не оборачиваясь. Его шаги гулко отдавались в опустевшем зале, и только когда тяжёлая дверь закрылась за ним, за столом разразился шум.

— Двадцать пять! — выдохнул Дэнни. — Ты слышал?! Двадцать пять очков! Только за Инсендио!

Лео смотрел на опустевший дверной проём. Он ничего не сказал — только уголки его губ чуть дрогнули. Кай, сидевший рядом, коротко хлопнул его по плечу. Без слов. Но Лео понял.

После ужина они поднялись в гриффиндорскую гостиную. Здесь, в багрово-золотом полумраке, у камина, который пылал вовсю, отбрасывая на стены танцующие тени, их встретила уже другая атмосфера. Несколько старшекурсников, не ходивших на ужин, сидели на диванах и, судя по обрывкам фраз, обсуждали именно его. Лео почувствовал на себе взгляды — тяжёлые, оценивающие.

Кто-то из шестикурсников, кажется, загонщик из команды, громко произнёс:

— Получается, мы потеряли пятьдесят очков, потому что Эшфорд-младший в последний момент подставился. А свои двадцать пять он получил за то же самое, за что мог бы получить пятьдесят. Отличный обмен.

По гостиной пробежал смешок — недобрый, колючий. Лео остановился. Он не повернулся на голос, не опустил голову, но его плечи едва заметно напряглись.

И тут взорвался Кай.

Он вышел вперёд, и его голос, обычно спокойный и сдержанный, разрезал воздух, как удар хлыста.

— Вы что, все с ума посходили?!

Разговоры мгновенно стихли. Даже пламя в камине, казалось, притихло.

— Он вышел в полуфинал. — Кай говорил громко, чеканя каждое слово. — Он, третьекурсник, дрался против лучших дуэлянтов школы и уступил только в полуфинале. А кто из вас, — он обвёл взглядом притихших старшекурсников, — вообще записался на турнир? Кто из вас вышел хотя бы в четвертьфинал? Кто из вас вообще не побоялся выйти на арену?!

Тишина. Кто-то из младших в углу замер с открытым ртом. Один из шестикурсников отвёл глаза. Другой, тот самый, что отпустил колкую реплику, открыл было рот, но осёкся под взглядом Кая.

— Записались, но не прошли дальше отборочного? — продолжал Кай, и его голос крепчал с каждым словом. — Ссыкуны и слабаки. Вот и сидите теперь у камина, бубните. А он, — Кай ткнул пальцем в сторону Лео, — он выходил. Снова и снова. И проигрывал. И снова выходил. Кто из вас сделал то же самое?! Кто из вас вообще знает, что значит драться, когда в тебя летят Бомбарды, а твой щит трещит и вот-вот лопнет?!

— Кай, — подал голос Эдгар Стоун, поднимаясь с кресла у камина. — Успокойся.

— Не успокоюсь! — рявкнул Кай, разворачиваясь к старосте. — Ты видишь, что здесь происходит?! Мой брат выстоял против лучших дуэлянтов школы, а эти, — он обвёл рукой присутствующих, — сидят и считают очки, как бухгалтеры! Пятьдесят! Двадцать пять! Да какая разница?! Он дрался! Он вышел в полуфинал! И он сделал это не для того, чтобы вы тут сидели и языками мололи!

Эдгар Стоун молчал. Его лицо было мрачным, но он не стал больше спорить. Он видел, что Кай уже не остановится — и, возможно, не хотел его останавливать.

Кай выдохнул, провёл рукой по волосам и, уже тише, но всё ещё с металлом в голосе, бросил в пространство:

— Если у кого-то есть что сказать про моего брата — говорите мне. В лицо. Завтра. На дуэльной площадке. А сейчас заткнитесь.

Он развернулся, прошёл к камину и сел в кресло, глядя в огонь. Его спина была прямой, плечи — напряжёнными. Но голос больше не дрожал.

В гостиной повисла звенящая тишина. Потом кто-то из младшекурсников неуверенно захлопал. Кто-то из старших неловко кашлянул. Народ начал медленно расходиться, перешёптываясь уже без прежней враждебности — скорее растерянно.

Лео постоял ещё немного, глядя на брата. Потом почесал затылок и, ни к кому конкретно не обращаясь, пробормотал:

— Пойду спать, наверное.

Он поднялся по лестнице в спальню, разделся и лёг в кровать. В темноте, под тёплым тяжелым одеялом, он ещё долго лежал без сна, глядя в потолок, но мысли его были уже не о турнире, не о словах Вейна и даже не о взглядах за ужином. Эти мысли были о другом. Они были о том, как камешек скользит по тонкому льду во тьму зимнего озера, и о том, что завтра будет новый день. И, может быть, впервые за долгое время ему не хотелось ничего доказывать.