The Blinding Lights (гет)

Дверь Форда захлопнулась с тяжелым, глухим щелчком. Мотор смолк. На секунду вокруг повисла такая плотная, звенящая тишина, от которой после недели больничного и запаха хлорной извести слегка заложило уши.

Снег перед домом был аккуратно расчищен широкой лопатой: узкая, ровная тропа вела от гравийного пятачка прямо к трем ступеням крыльца. Рэй успел сделать это еще ночью или на рассвете, пока я спала в палате.

Он обошел капот, открыл мою дверь и молча протянул руку. Выбираться с высокого сиденья оказалось задачей на геометрию. Опереться на правую руку было нельзя — при малейшем упоре ребро отзывалось злым, колющим рывком. Пришлось съезжать на левое бедро, цепляясь за предплечье Рэя. Он не тянул меня на себя, не спешил, просто ждал, пока мои ботинки не встали на утрамбованный наст.

Ступени крыльца я одолела сама. Медленно, осторожно приставляя ногу к ноге и чувствуя, как морозный воздух цепляет горло.

В доме было жарко. Сухой, смолистый дух сосновых бревен смешался с запахом березовой золы и чугуна. Печь гудела ровно, размеренно; Рэй явно вовремя задвинул вьюшку, чтобы тепло не выдуло в трубу. Возле дровницы в прихожей аккуратной пирамидой лежали наколотые поленья — березовые, с белыми полосками коры, сухо потрескивавшие от комнатного тепла.

Рэй занес спортивную сумку, поставил ее у шкафа и снял куртку.

— Ложись, — сказал он, даже не поворачивая головы, просто вешая куртку на деревянный крючок.

—Потом, — отозвалась я на автомате, расстегивая молнию куртки. Пальцы плохо слушались. — Я неделю лежала на жесткой сетке. Мне нужно подвигаться.

Он бросил на меня короткий, оценивающий взгляд, заметил, как я, как мелко дрожали губы от слабости после дороги, но спорить не стал. ​Вместо этого он просто молча подошел вплотную, отвел мои руки в сторону, сам ухватил бегунок и плавно, бережно расстегнул молнию донизу. Затем помог аккуратно высвободить сначала здоровое плечо, потом осторожно стянул ткань с правого бока, не задев ребро, и повесил мою куртку рядом со своей.

​После чего без единого слова опустился перед табуретом на одно колено.

​На этот раз я даже не пыталась возмущаться. Сил на дурацкую гордость просто не осталось. Я молча смотрела, как его пальцы быстро распускают тугие узлы на моих зимних ботинках, стягивают тяжелую кожу с пяток и оставляют меня в одних толстых шерстяных носках на прогретом полу.

​Затем он поднялся прошёл на кухню, чиркнул спичкой под конфоркой и поставил на нее чайник:

​— Закипит через пять минут. Дрова внутри. Я в участок, надо закрыть табель и забрать рапорты. Вернусь часам к пяти.

— Иди, — бросила я.

Он задержался у двери всего на секунду, проверяя защелку замка, потом вышел на мороз. Скрипнули ступени, загудел стартер Форда, прошуршали шины по укатанной колее — и я осталась одна.

"Иди", — передразнила я сама себя вслух, глядя на темную древесину закрытой двери.

​Господи, Алекс. Ну почему нельзя было сказать хоть каплю помягче? Человек полночи колол дрова, вычистил дом, снял с тебя ботинки, не задал ни одного дурацкого вопроса — а ты отрезаешь, будто отсылаешь патрульного на мороз. Ну почему я не заточена на какую-то элементарную мягкость??

Тишина опустилась на плечи — густая, теплая, почти осязаемая.

​После недели больничной атмосферы, запаха карболки, хлопанья дверей в коридоре и скрипа тележек с медикаментами покой своего жилья воспринимался по особому. Дом пах сухой сосной, остывающим березовым дымом и старой бумагой. Это была моя тишина.

​Я медленно побрела по коридору в спальню. Каждый шаг отдавался глухой пульсацией в ребре, но двигаться без больничных тапочек, в одних шерстяных носках по гладким, теплым половицам было чистым физическим удовольствием. ​Спальня казалась непривычно просторной. Кровать стояла заправленная большим серым покрывалом, на спинке стула аккуратно висела моя фланелевая домашняя рубашка — Рэй наверное достал её из шкафа, когда искал спортивный костюм.

Я подошла к окну, прислонилась лбом к прохладному стеклу. Внизу, за заснеженными склонами, темной неровной лентой вилась река, скованная у берегов первым прочным льдом.

Я стянула через голову толстовку — медленно, придерживая бок и тихо шипя от неизбежного укола под ребрами, — и накинула эту мягкую, застиранную фланель. Она пахла лавандой и сухим деревом. Застегнула пуговицы, постояла секунду, закрыв глаза и просто слушая, как в углу еле слышно потрескивают остывающие бревна сруба.

​Возвращаться на кухню пришлось тем же размеренным шагом. Чайник на плите уже закипал, тонко и призывно посвистывая носиком. Я аккуратно сдвинула его на край конфорки здоровой рукой, достала тяжелую глиняную чашку.

Первые два часа я просто училась заново существовать в собственном теле за пределами больничных стен: рассчитывать наклон головы, следить за тем, как поворачиваешь корпус, не делать резких вздохов.

​Злость на собственную немощь накатила внезапно, когда я потянулась к спичечному коробку на краю буфета и случайно смахнула его на пол.

​Коробок шлепнулся на половицы прямо у моих ног. Нагнуться прямо не получилось — ребро тут же напомнило о себе. Присесть на корточки вышло, но вставать пришлось, опираясь ладонью о край табурета, сдавленно и зло матерясь в пустоту кухни.

"Чертов Крэйн, урод. Чертов водосброс".

В два часа дня я решила почистить картошку. Медленно, сидя на высоком табурете, держа нож левой рукой почти так же уверенно, как правой. Руки помнили работу. Чистить картофель, нарезать лук, выложить на тяжелую чугунную сковороду куски тушеной говядины из банки — это возвращало контроль.

Я готовила на двоих не из сентиментальности. Просто делать одну порцию на дне сковородки было глупо и нерационально: продукты быстрее портились, а энергии уходило столько же. Да и Рэй, который всю ночь топил мне дом, забирал из больницы, а сейчас закрывает вопросы в участке, вряд ли ел нормально.

Около четырех тишину за окнами нарушил глухой, нарастающий рокот мотора. ​В этой сосновой глуши любой звук разносился далеко: заснеженный лес работал как резонатор, и гул приближающейся машины отчетливо долетел со стороны старого съезда с трассы за пару минут до того, как за забором мелькнули фары.

​Я замерла у кухонного стола с ножом в руке, прислушиваясь.

​"Рэй? Неужели освободился пораньше?"

​Внутри даже шевельнулась странная, непривычная готовность — словно я ждала его возвращения раньше времени. Но мотор работал иначе: не низкий, хриплый бас тяжелого карбюратора его фордовского пикапа, а ровный, сытый, бархатный шелест породистого восьмицилиндрового седана. Городская машина. Хлопнула дверца — хлопнула с тем небрежным, хозяйским звуком, с каким закрывают машины на платных парковках. ​А следом быстро заскрипели ступени крыльца. ​Шаг был слишком размашистый, уверенный — совсем не Рэй. Рэй поднимался бесшумно, почти мягко, как привык ходить по лесу охотник или патрульный на ночной вылазке. Этот же шел напролом, вбивая каблуки в промерзшие доски и ни капли не заботясь о том, сколько шума производит.

​О’Коннор. Черт бы его побрал. Только один человек в этом штате мог так топать по чужому крыльцу. ​Дверь распахнулась без стука, впустив в прихожую густое облако морозного пара, запах бензина, дорогого табака и тяжелой шерсти.

Ник протиснулся в дом боком, держа в обеих руках огромный крафтовый пакет с логотипом лучшего гастронома Кингстона, с которого на коврик тут же закапал подтаявший снег. На нем было городское драповое пальто, совершенно не приспособленное для здешних сугробов, и лихо намотанный кашемировый шарф.

— Ну и глушь, Флэнеган! — провозгласил он на всю кухню вместо приветствия, скидывая перчатки прямо на полку для обуви. — Пока доехал по твоим волчьим тропам, чуть всю подвеску не оставил у старого моста.

Он по-хозяйски прошел к столу, с глухим стуком водрузил пакет и картинно огляделся по сторонам, прищурив светло-зелёные цепкие глаза:

— Я, конечно, без спроса. Но зная твою привычку забиваться раненой волчицей в самую темную нору, понял, что звонить и спрашивать разрешения бесполезно. Вид, конечно, у тебя. Тебя не в участок та в палату интенсивной терапии обратно сдавать надо.

— Привет, Ник, — я даже не шелохнулась на своем стуле у окна, только слабо скривила не разбитый уголок рта. — Твое сочувствие греет душу лучше растопленной печки.

— Сочувствие — для слабаков, — хмыкнул он, стягивая шарф и начиная с барским размахом выгружать на стол содержимое пакета. — А для нормальных людей у меня провиант. В вашей местной лавке, небось, кроме консервированных бобов и соли тридцатого года выпуска ничего не купить.

На клеенку с влажным стуком лег увесистый сверток вощеной бумаги с тонко нарезанным копченым окороком, круглая голова выдержанного сыра, плотная пачка хорошего зернового кофе и картонное лукошко с крупными, ярко-оранжевыми апельсинами, от которых по кухне тут же разнесся терпкий рождественский дух.

— Поешь хоть по-человечески, — Ник отодвинул опустевший пакет. — А то святым духом питаешься, небось. Чайник горячий?

— Горячий, — отозвалась я, озадаченно глядя на этот внезапный натюрморт посреди моей сосновой глуши. Лишний раз дергать корпус не хотелось. — Слушай, кружки на полке, сможешь налить сам? И еды себе отрежь, там нож на доске. Я бы встала, Ник, но лишний раз повернуться корпусом — сомнительное удовольствие.

​Ник фыркнул, оглянувшись на меня через плечо, и в его глазах заплясали знакомые снисходительные искры:

​— Брось, солнце. Ты же знаешь, я вполне самостоятельный мужчина. Сиди смирно, а то еще рассыплешься, собирай потом тебя по запчастям.

​Он по-хозяйски снял с полки тяжелую глиняную кружку, плеснул себе темного чая, подцепил с доски длинный кухонный нож и с размахом, уверенно отмахнул от своего окорока два толстых, сочащихся ломтя. Один тут же отправил себе в рот, довольно прижмурившись, а второй на кончике ножа протянул через стол мне:

​— Держи. Тебе гемоглобин поднимать надо, а не на пустом чае сидеть.

Я машинально взяла прохладное соленое мясо:

​— Ты неисправим, О’Коннор.

​— И слава богу, — он оперся бедром о край стола, сделал большой глоток кипятка и посмотрел на меня уже без шутовства, куда серьезнее: — Живая.

В этом был весь О’Коннор. Шумный, щедрый до показухи, самоуверенный, но не способный оставить "своих" без присмотра.

— Живая, — повторил он уже тише, глядя на меня поверх кружки.

— Спасибо, что прикрыл перед мамой, — тихо сказала я, глядя в окно на темнеющие сосны.

Ник фыркнул, махнув рукой:

— Брось. Твоя мать оборвала бы телефон не только у Бёрка, но и в Олбани в первый же вечер, если бы ты не вышла на связь. Пришлось врать напропалую. Сказал, что вас с группой забросило в дальнее лесничество у границы штата, провода оборвало бураном, дороги перемело, связи никакой, но я лично держу связь Она мне поверила, конечно. Для нее я всё еще тот парень, который не даст тебе пропасть.

Я слабо усмехнулась. Ник умел это делать виртуозно. В первые три дня, пока я лежала пластом под капельницами и не могла выговорить и двух связных слов, он держал эту глухую оборону. А на четвертый день Рэй молча подкатил к моей койке больничную каталку, помог сесть, придерживая за локоть, и выкатил на второй этаж к служебному аппарату на посту сестер.

Я помнила, как дрожали пальцы, пока я набирала номер дома родителей, и как хрипела в черную пластмассовую трубку: "Мам, привет. Да, я в порядке. Простудилась просто в этой сырости, горло обложило, врач велел отлежаться пару дней в тепле." Мама вздыхала, ругала горный климат и велела пить чай с малиной.

Но Рождество… До праздников оставалось меньше трех недель. Они с отцом и братьями ждали меня в Нью-Йорке, я обещала приехать, стол наверняка уже распланирован, а я не то что за руль — я в рейсовый автобус с этой трещиной в ребре сесть не смогу, на первом же ухабе вывернет наизнанку.

Придется снова что-то придумывать. Сказать правду про перелом — мать сорвется сюда первым же поездом, а отцу с его давлением такие новости категорически противопоказаны. Ладно. До Рождества еще есть время, решу по ходу.

Ник тем временем бросил на край стола серую папку с гербом окружной прокуратуры:

— Заехал отдать копии протоколов осмотра шандора. Бёрк просил передать.

Он скользнул взглядом по чугунной сковороде на плите, задержался на двух чистых тарелках на сушилке, мазнул глазами по мужским рабочим перчаткам на подоконнике. Но комментировать не стал.

— Крэйн… — я сделала паузу, глядя Нику прямо в глаза, — Ник, это точно? Без вариантов?

Ник отпил глоток, поморщился от кипятка и покачал головой:

— Точно, Алекс. Нейрохирурги в Олбани сказали прямо: спинной мозг в кашу на уровне четвертого шейного. Он на аппарате искусственного дыхания. Сам даже слюну сглотнуть не может. Зрачки реагируют, шум вокруг слышит, соображает — но тело мертвое. Мычать не может, пальцем не шевельнет.

— А по Марте Блэр? — не удержалась я. — Совсем ничего? В том срубе в лесу, в подвале?

— Пусто, — глухо отозвался Ник. — Перерыли всё до последнего гвоздя. Старые чеки, хлам, железо. Никаких следов, никаких зацепок.

Я нахмурилась, чувствуя, как внутри привычно закипает глухая профессиональная досада.

— Да брось ты, Флэнеган, — Ник поставил кружку на стол и посмотрел на меня с трезвым, жестким цинизмом опытного опера. — Даже если бы Хоскинс всадил ему пулю на дюйм правее и эта тварь могла говорить — ты всерьез думаешь, он бы тебе выложил, где Марта? Черта с два. Он бы торговался с прокурором годами. Просил бы камеру с телевизором, сигареты, пересмотр режима. Водил бы нас по лесам, тыкал пальцем в соседние штаты и врал в лицо, только чтобы подольше тянуть процесс. Такие уроды никогда не отдают последнее тело просто так. Это их единственный козырь.

— Знаю, — нехотя выдохнула я.

Ник был прав на все сто процентов.

— Вот и сиди ровно, сращивай ребра, — Ник похлопал себя по карманам, проверяя ключи от машины. — Дело Крэйна уходит в суд по тем эпизодам, где железобетонная доказательная база.

Он оглядел кухню, накинул шарф и шагнул к выходу:

— Я не прощаюсь, ещё заскочу на днях. Не скучай, солнце.

Дверь захлопнулась. Через минуту взревел мотор его бьюика, и машина ушла по колее к основной дороге.

Я осталась сидеть у окна.

"Он бы водил нас за нос".

Да, Ник прав. Крэйн бы врал. Но Крэйн — психопат-одиночка, педант. Такие, как он, не закапывают жертв наобум. Ему нужно было место, мимо которого он мог бы проезжать каждый день и знать: она там, под землей, и никто ее не найдет. По материалам дела в ночь, когда пропала Марта Блэр, бушевал ливень, мост через реку закрывали из-за паводка. Если Марту похитил Крэйн, он не мог увезти ее далеко...

Мозг включился на полную мощность. Мысли забегали по знакомым схемам, выстраивая радиусы, рельеф, старые заброшенные штольни лесничества. Боль в ребре вдруг отошла на второй план. Нужно обязательно проверить гидрологические карты того года...

Эта мысль вытеснила всё остальное: и ноющую боль под ребрами, и противную слабость, которая ещё долго будет со мной. ​Я медленно поднялась, придерживая бок, и побрела в спальню. Из ящика комода достала потрепанный желтый блокнот в жестком переплете и огрызок простого карандаша. Лечь на спину было тяжело, поэтому я осторожно устроилась на левом боку, подоткнув под мышку угол подушки, чтобы снять нагрузку с грудной клетки.

​Грифель сухо заскрипел по бумаге.

Карандаш очертил неровный круг, захватывая старые дренажные канавы и заброшенные известняковые выработки. Линии ложились четко, выстраивая сухую геометрию поиска. В голове наконец-то сложилась ясная картина: плевать на архив лесничества, начинать нужно со старых водоотводных штолен.

​В начале шестого в прихожей тихо звякнула ручка входной двери.

Рэй. Никакого шума, никаких скрипов — только мягкий, тяжелый шаг на пороге.

​Я торопливо, словно меня поймали за чем-то запретным, захлопнула блокнот и сунула его под подушку. Полежала несколько секунд, выравнивая дыхание, а затем, опираясь здоровой рукой о матрас, медленно спустила ноги на пол.

​Когда я выползла из спальни в коридор, Рэй уже вешал куртку на деревянный крючок. Он вошел тихо, пахнущий морозным воздухом, овчиной и оружейной смазкой.

​— Не спишь? — негромко спросил он, окинув меня внимательным взглядом.

​

— Тебя жду, — отозвалась я, кивая в сторону кухни.

Мы ужинали почти без разговоров. Еда была горячей, в печи тихо потрескивали угли, за окнами выл ледяной ветер, срывая сухой снег с ветвей сосен.

— Гарриган сегодня чуть не прострелил себе ботинок в тире, — вдруг негромко произнес Рэй, макая хлеб в подливку.

Я подняла на него глаза. Лицо у него было абсолютно невозмутимым, словно он зачитывал сводку погоды на завтра.

— Что он сделал?

— Пытался доказать новому помощнику, что кобура скрытого ношения от "бьянки" снимается быстрее уставной. Дернул свой "смит-вессон", зацепился целиком за подкладку куртки и всадил пулю в бетонный порог в двух дюймах от собственного носка.

Перед глазами с пугающей четкостью встало спесивое лицо Гарригана в клубах порохового дыма над дымящимся ботинком — и я фыркнула. Смех толкнулся в грудь внезапно, я не успела его придушить — и ребро тут же напомнило о себе; я согнулась над столом, зажимая правый бок локтем и шипя сквозь зубы:

— Чёрт, Хоскинс…

— Дыши, — невозмутимо посоветовал он, не делая ни одного суетливого движения, но в глазах мелькнула довольная искра.

— Прекрати немедленно… — простонала я, уткнувшись лбом в край столешницы и пытаясь поймать воздух короткими глотками. — Мне нельзя ржать, у меня там все трещит.

— Я молчу, — парировал он, методично отправляя в рот кусок картошки. — Ты сама спросила.

Боль медленно отступила, оставив после себя тупую ноющую пульсацию, на

смену ей пришла глухая, спасительная усталость. ​Я осторожно выпрямилась, устраиваясь на табурете так, чтобы не тревожить ребро, и откинулась плечом на прохладный угол буфета.

​Рэй смотрел на меня через стол: спокойно, прямо. Я встретила его взгляд.

​Разговаривать не хотелось. В печи ровно потрескивали березовые поленья, за окном перекатывался ледяной ветер, срывая сухой снег с темных сосен, а в доме стояла густая, надежная тишина. И нам обоим в ней было просто хорошо