Альфи (гет)

Первые дни марта принесли в Хогвартс не только робкие признаки весны — подснежники на защищённых от ветра склонах, капель с ледяных сосулек на карнизах башен, — но и невиданное ранее оживление. В замок начали съезжаться семьи участников команд-финалистов. Воздух наполнился смесью языков, запахов экзотических духов, пряностей и волнения.

Для команды Альфи это означало внезапное столкновение с миром за пределами школы — миром родственных связей, которые у каждого были свои, сложные и порой неожиданные.

Первой прибыла, разумеется, бабушка Невилла — миссис Августа Лонгботтом, или, как её все называли за глаза, «Железная леди Лонгботтомов». Она въехала в замок не в карете, а верхом на изящном гнедом гиппогрифе по имени Марс, которого держала на загородной конюшне для редких визитов. Её появление у главных ворот, в тёмно-зелёном платье и шляпе с чучелом грифа, заставило даже видавших виды преподавателей на мгновение замереть.

Альфи наблюдал за этой сценой из окна библиотеки, куда притащился под предлогом изучения французской боевой магии. Он видел, как Невилл, бледный от смущения, но с прямой спиной, вышел встречать бабушку. Как та, спешившись с лёгкостью, не соответствующей её возрасту, окинула его оценивающим взглядом, а затем неожиданно обняла — быстро, по-деловому, но в этом жесте было больше тепла, чем во всех её публичных речах.

— Она его любит, — тихо сказала рядом Пэнси, появившаяся так бесшумно, что Альфи вздрогнул. — Просто не умеет это показывать иначе. В её мире любовь — это дисциплина и высокие ожидания.

— Ты знаешь её? — удивился Альфи.

— Мой отец когда-то пытался наладить с ней деловые отношения. Она назвала его «выскочкой с дурным вкусом в вине» и выставила за дверь. У нас дома этот случай вспоминают с особым шипением, — в голосе Пэнси прозвучала лёгкая, почти не уловимая носка гордости.

Семья Парвати прибыла на следующий день, и их прибытие было полной противоположностью торжественному въезду миссис Лонгботтом. Это был шумный, красочный, пахнущий сандалом и шафраном караван.

Сначала через главные ворота вкатилась — буквально вкатилась, на волшебных колёсах — огромная, ярко расписанная повозка, больше похожая на передвижной дом. За ней шли, ехали и даже летели родственники. Оказалось, что у Падмы и Парвати была не просто семья, а целый клан. Родители — мистер и миссис Патил — были лишь верхушкой айсберга. С ними приехали: старший брат, сотрудник Министерства Магии по имени Девин (суровый, но с добрыми глазами), две взрослые сестры с мужьями и тремя маленькими детьми, дядя-изобретатель, постоянно что-то бормочущий и роняющий инструменты, двоюродная бабушка, утверждавшая, что разговаривает с домашними духами, и даже семейный мудрый павиан по имени Ханиш, сидевший на плече у дяди и взиравший на мир с философским спокойствием.

Парвати, обычно такая уверенная и собранная, в момент их появления превратилась в сияющую, немного растерянную девочку. Её обступили, начали обнимать, осыпать вопросами на хинди, кормить сладостями из заветных коробочек. Даже Невилла, робко стоявшего в стороне, втянули в этот водоворот, сунув ему в руки какой-то липкий шарик в листе и похлопав по плечу так, что он чуть не упал.

Альфи наблюдал за этим, чувствуя странную смесь умиления и лёгкой грусти. У него никогда не было такого. Ни шумной толпы родных, ни традиционных семейных ритуалов. Был только дедуля. И этого всегда было достаточно, но в такие моменты он понимал, чего лишён.

Пэнси стояла рядом, и по её лицу Альфи прочёл схожие чувства. Для неё семья — это отец. Холодный, расчётливый, манипулирующий. Не обнимания и сладости, а проверки, приказы, легилименция. Они переглянулись, и в этом взгляде было взаимное понимание.

Следующим, в хмурое, слякотное утро, в замок прибыл Корвус Паркинсон.

Он появился не как Страж Бездны, не как профессор, а как отец. Скромно, через главный вход, без свиты, в строгом, но не броском тёмно-сером плаще. Он привёз с собой лишь небольшой саквояж и холодную, вежливую улыбку, предназначенную для посторонних.

Альфи увидел его в Большом Зале за завтраком. Паркинсон сидел за преподавательским столом рядом с Дамблдором, поддерживая лёгкую светскую беседу. Его глаза, те самые синие, что и у Пэнси, но лишённые их глубины, скользили по залу, на мгновение останавливаясь на дочери. В том взгляде не было фанатизма, не было поклонения, которое Альфи видел в Визжащей Хижине. Там была лишь сухая, отстранённая оценка. И что-то ещё — что-то вроде… наскучившего долга.

Пэнси, сидевшая за слизеринским столом, не поднимала глаз от тарелки. Её поза была идеально прямой, пальцы чуть сжали край скатерти. Альфи знал этот жест — она так делала, когда была максимально сосредоточена, чтобы не выдать волнения.

После завтрака к нему подошёл профессор Флитвик и, засеменив, сообщил, что дедуля просит его зайти в кабинет после первого урока.

* * *

Директорские покои встретили Альфи не только знакомым теплом и запахом лимонных леденцов. Сегодня здесь царил лёгкий хаос. На большом дубовом столе, обычно заваленном свитками и книгами, стояли… горшки с землёй. Несколько горшков. И из них прорастали самые невероятные растения, которые Альфи когда-либо видел.

Один росток извивался, как маленькая змейка, и время от времени чихал, выпуская облачко серебристой пыльцы. Другой был абсолютно прозрачным, как стекло, и внутри него пульсировал мягкий розовый свет. Третий и вовсе напоминал клубок светящихся нитей, которые тихо напевали на три голоса что-то похожее на менуэт.

А посреди этого ботанического безумия, в заляпанном землёй халате и с увеличительным стеклом в руке, возился Альбус Дамблдор. Его серебряная борода была подвязана зелёной лентой, чтобы не пачкаться, а на носу красовалось жирное пятно от какого-то масла.

— А, Альфи! Прекрасно, что ты пришёл! Подожди секунду, я как раз пытаюсь уговорить эту капризную леди раскрыть свои тычинки для опыления… Она стесняется, понимаешь ли, — Дамблдор говорил с самым серьёзным видом, обращаясь к прозрачному растению.

Альфи застыл на пороге, не в силах сдержать улыбки. Эта картина была настолько нелепой и в то же время настолько «дедулиной», что напряжение последних дней начало потихоньку таять.

— Что… что это? — спросил он, подходя ближе.

— Эксперимент, мой мальчик! — воскликнул Дамблдор, отложив увеличительное стекло и снимая халат. Магическим жестом он очистил себя от грязи, и через секунду снова предстал в своём обычном, сверкающем виде. Только пятно на носу осталось. — Межвидовое скрещивание магических растений. Очень перспективная область! Этот поющий клубок, например, — гибрид певчей мандрагоры и светящегося люминофита. Представь, можно будет выращивать целые светящиеся сады, которые будут исполнять музыку на заказ! А эта стеснительная особа — результат скрещивания кристаллоцвета и эфирной орхидеи. Она поглощает негативные эмоции и преобразует их в мягкий свет. Прекрасная идея для лечебных садов, не находишь?

Альфи кивнул, всё ещё ошеломлённый. Дедуля иногда увлекался самыми неожиданными вещами.

— Но ты позвал меня не чтобы показать свои… садоводческие успехи? — осторожно предположил он.

— И чтобы показать, и чтобы поговорить, — Дамблдор улыбнулся, его глаза за очками-половинками заискрились. — Видишь ли, сегодня у нас особенный день. День, когда мы забываем о Турнире, о вредных профессорах, обо всех этих взрослых и очень утомительных занятиях. Сегодня мы посвящаем себя чему-то куда более важному.

— Чему? — насторожился Альфи.

— Искусству создания совершенного лимонного пирога.

Альфи просто уставился на него.

— Лимонного… пирога?

— Именно! — Дамблдор хлопнул в ладоши, и из ниши в стене выплыл небольшой столик, на котором уже были разложены ингредиенты: мука, сахар, сливочное масло, десяток идеально жёлтых лимонов, яйца и какие-то загадочные баночки со специями. — Ты же обожаешь лимонные дольки. Но пирог — это нечто иное. Это симфония вкусов. Баланс кислого и сладкого, нежности теста и яркой начинки. И, что самое главное, — он понизил голос до конспиративного шёпота, — в нашем рецепте есть секретный ингредиент. Немного волшебства. Не того громкого, боевого, а тихого, домашнего. Магии, которая делает еду не просто пищей, а… воспоминанием. Тёплым местом в душе.

Альфи почувствовал, как у него сжалось горло. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова.

— Отлично! — дедуля повязал ему передник, на котором был вышит весёлый феникс, держащий в клюве поварской колпак. — Начнём с теста. Масло должно быть холодным, но не ледяным. И руки — тёплыми, но не горячими. Чувствуешь разницу?

Они провели за этим занятием несколько часов. Дедуля, оказывается, был не просто любителем сладостей, а настоящим кулинарным волшебником. Он объяснял Альфи не только рецепт, но и философию каждого движения: почему муку нужно просеивать, будто прощаясь с каждым комочком; почему цедру лимона снимают медленно, вдыхая аромат; почему яйца разбивают с уверенностью, но без грубости.

— Кулинария, мой мальчик, очень похожа на управление магией, — говорил он, наблюдая, как Альфи месит тесто. — Ты должен чувствовать материал. Уважать его. Не ломать, а направлять. Видишь, как тесто становится эластичным? Оно рассказывает тебе свою историю. О пшенице, что росла под солнцем, о воде из чистейших источников, о масле, которое взбивали терпеливые руки. Каждый ингредиент — это судьба. И наша задача — сплести эти судьбы в нечто прекрасное.

Альфи слушал, и мир вокруг сужался до размеров кухонного стола. Не было Турнира. Не было Стражей. Не было тёмного наследия. Были только мука на пальцах, терпкий запах лимона и спокойный, мудрый голос дедули.

Когда тесто отправилось в волшебный холодильник «отдохнуть», они занялись начинкой.

— А теперь секретный ингредиент, — Дамблдор достал одну из маленьких баночек. В ней лежали высушенные, искрящиеся на свету лепестки. — Лунная мята. Растёт только в одну ночь в году, в полнолуние июля, на вершине определённой горы в Греции. Её собирают в полной тишине, потому что говорят, она слышит звуки и впитывает их. Эта мята… она добавляет не вкус, а ощущение. Лёгкую прохладу, намёк на далёкие звёзды и тишину горных вершин.

Он добавил щепотку в лимонную начинку, и та вспыхнула мягким серебристым светом на секунду, а затем свет угас, оставив после себя лишь чуть более яркий аромат.

Пока пирог выпекался в специальной печи, которая сама регулировала температуру и напевала старинные кулинарные заклинания, они устроились у камина. Дедуля налил им обоим по кружке какао с маршмеллоу, которые сами прыгали в напиток с весёлым плеском.

— Семья, — начал Дамблдор, глядя на огонь, — это странная штука, Альфиас. Она не всегда состоит из тех, с кем ты связан кровью. Иногда семья — это те, с кем ты делишь свои секреты. Те, кому доверяешь свои слабости. Те, кто принимает тебя со всей твоей тьмой и светом.

Альфи молчал, прижимая тёплую кружку к груди.

— Я вижу, как ты смотришь на семьи твоих друзей. На их шум, их традиции. И, возможно, чувствуешь себя… обделённым, — дедуля посмотрел на него. Его взгляд был не жалющим, а понимающим. — Но у тебя тоже есть семья. Она просто другого рода. Невилл, который стал тебе братом. Парвати, чья безудержная жизнерадостность согревает, как солнце. И Пэнси… — он улыбнулся. — Пэнси, которая стала твоей опорой, твоим самым строгим критиком и самым верным союзником. Это тоже семья. Выбранная. Не менее крепкая.

— А ты? — тихо спросил Альфи.

— О, я, — Дамблдор откинулся в кресле, и его глаза засияли тем самым озорным огоньком. — Я — твой чудаковатый дедуля, который печёт пироги, говорит загадками и время от времени позволяет себе небольшие ботанические безумства. И я ни на что не променял бы эту роль.

В этот момент печь весело прозвенела. Пирог был готов.

Он оказался идеальным. Золотистая, хрустящая корочка. Нежная, тающая во рту начинка с яркой лимонной кислинкой, которая смягчалась сладостью и той самой лёгкой, прохладной ноткой лунной мяты. Это был не просто пирог. Это было волшебство в самом чистом виде — волшебство заботы, терпения и любви.

Они ели молча, и Альфи чувствовал, как это тепло разливается по всему телу, согревая даже те уголки души, что давно привыкли к холоду.

— Спасибо, дедуля, — сказал он наконец, и слова прозвучали глубже, чем просто благодарность за угощение.

— Всегда пожалуйста, мой мальчик, — Дамблдор подмигнул. — И помни: какими бы ни были битвы впереди, всегда должно оставаться место для лимонного пирога. И для тех, с кем ты его разделяешь.

* * *

Тем временем в других уголках замка разворачивались свои семейные драмы.

Невилл провёл день с бабушкой. Сначала была инспекция: миссис Лонгботтом потребовала показать ей его успехи в защитной магии, и Невилл, к собственному удивлению, продемонстрировал щит такой плотности и силы, что даже у неё брови поползли вверх. Затем они отправились в теплицы, где она давала ему советы по уходу за особенно капризным сортом скребущего кактуса. Разговор вёлся в основном о растениях и долге, но в конце, когда они пили чай в её временно отведённых покоях, она вдруг сказала, не глядя на него:

— Ты стал сильным, Невилл. Не только магически. Твой отец… он бы гордился. И мать тоже.

Невилл только кивнул, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Это была самая большая похвала, которую он когда-либо слышал от неё.

Семья Патил устроила прямо в отведённой им гостиной импровизированный праздник. Была принесена еда — пряная, ароматная, такая, от которой слезились глаза и слюнки текли. Звучала музыка — кто-то принёс волшебный ситар, который играл сам, а дядя-изобретатель подыгрывал на странном инструменте, похожем на смесь флейты и дымохода. Дети бегали, смеялись. Парвати, сияя, знакомила Невилла со всеми родственниками, и тот, красный как рак, пытался запомнить имена и отвечать на вопросы.

Её родители, мистер и миссис Патил, оказались людьми тёплыми и проницательными. Мистер Патил, невысокий, улыбчивый мужчина с седеющими висками, расспрашивал Невилла не о его успехах, а о том, какие книги он любит читать и нравится ли ему смотреть на звёзды. Миссис Патил, элегантная женщина с глазами, как у дочерей, молча наблюдала, а потом вдруг сказала Парвати на хинди, достаточно громко, чтобы все услышали:

— Он хороший мальчик. Серьёзный. И смотрит на тебя так, как будто ты — самое большое чудо в его жизни.

Парвати залилась румянцем, а Невилл, не понимая слов, но угадав смысл по тону, чуть не пролил на себя чай.

Корвус Паркинсон провёл с дочерью ровно сорок пять минут в специально отведённой для встреч гостиной. Он задал вопросы об её учёбе, о перспективах на выпускных экзаменах, о связях, которые она завела. Всё чётко, по делу. Ни слова о Турнире, об Альфи, о том, что было в лесу. Он вручил ей небольшой свёрток — новое перо для письма, дорогое, безликое. Поблагодарил за «адекватное поведение». И ушёл, сославшись на дела в Министерстве.

Пэнси осталась сидеть в кресле, сжимая в руках свёрток, и смотрела в пустоту. В её глазах не было ни обиды, ни разочарования. Была лишь ледяная, знакомая пустота. Та самая, что она называла «состоянием выживания». Она не ждала ничего другого. И, возможно, именно это было самым печальным.

Вечером того же дня Альфи, прогуливаясь по внутреннему дворику, наткнулся на Мишель Лефевр. Маленькая шармбатонка сидела на одной из каменных скамей под ещё голыми ветвями дерева и смотрела на окна замка, в которых уже зажигались огни. Рядом с ней никого не было.

— Твоя семья не приехала? — спросил Альфи, подсаживаясь рядом. Он знал, что она сирота, из досье Паркинсона, но не был уверен, были ли у неё другие родственники.

Мишель повернула к нему своё бледное личико с огромными глазами. В сумерках они казались ещё больше.

— У меня нет семьи в том смысле, в каком она есть у вас, — сказала она своим тихим, точным голосом. — Есть покровитель. Он оплатил моё обучение. Прислал письмо с пожеланиями удачи в финале.

Она вытащила из складок платья конверт из плотной бумаги. На нём не было ни имени, ни адреса. Только печать — стилизованное изображение филина.

— Он говорит, что наблюдает. Что гордится. Что я исполняю своё предназначение, — она произнесла это без эмоций, как констатацию факта. — Но он не придёт. Он никогда не приходит.

Альфи почувствовал острое жало сожаления. Он хотел что-то сказать, утешить, но слова казались пустыми.

— А те, кто с тобой в команде? — спросил он вместо этого. — Они… как семья?

Мишель задумалась, её взгляд снова устремился на огни в окнах.

— Они… синхронные огни. Мы работаем как один механизм. Но наши световые спектры не смешиваются. Они уважают мою тишину. Я ценю их дисциплину. Но это не… не тепло. Не как у вас с Пэнси Паркинсон. Ваши огни… они иногда касаются друг друга. Обмениваются частицами. Это красиво.

Она говорила так, как будто описывала погоду. Но в её словах не было горечи. Было лишь принятие.

— Может, тебе стоит пойти к ним? — предложил Альфи. — К своей команде. Может, они тоже чувствуют себя одиноко.

Мишель медленно покачала головой.

— Они готовятся. Анализируют ваши бои. Строят стратегии. У них нет времени на… семейные дела. Им это не нужно. Как и мне.

Она встала, отряхнула платье.

— Спасибо за разговор, Альфиас Дамблдор. И удачи в финале. Я буду наблюдать. Мне интересно, как будет развиваться ваш узор.

И она ушла, скользя по тропинке, маленькая и одинокая фигурка в сгущающихся сумерках.

Альфи сидел ещё некоторое время, глядя на звёзды, которые начали появляться на прояснившемся небе. Он думал о семьях. О шумных, пёстрых, как у Парвати. О суровых и немногословных, как у Невилла. О токсичных и холодных, как у Пэнси. О призрачных и далёких, как у Мишель. И о своей собственной — странной, состоящей из чудаковатого дедули, верных друзей и девушки, которая стала его якорем.

Возможно, семья — это действительно не всегда кровь. Это те, кто остаётся с тобой в самые тёмные ночи. Те, для кого ты печёшь лимонный пирог с лунной мятой. Те, чей свет касается твоего, даже если ты сам — дыра в сияющем полотне мира.

Он поднялся и пошёл к замку. Ему нужно было найти Пэнси. Просто побыть рядом. Без слов. Потому что в их молчании иногда звучало больше понимания, чем в любых громких признаниях.

Финальная битва приближалась. Но сегодня, в этот вечер ранней весны, пахнущей талым снегом и надеждой, было место не для войны, а для тихого осознания того, за что именно им предстояло сражаться.

За право иметь этот хрупкий, выбранный, бесценный мир — свою странную, неидеальную, но свою семью.