The Blinding Lights (гет)

Дом остывал неохотно. Сосновые бревна хорошо держали жар, но к четырем утра стужа за окном начала глухо пробираться в пазы сруба — мороз давил под минус двадцать.

Я лежал на спине на самом краю кровати. В гостиной стоял более комфортный диван, где можно было вытянуться во весь рост, не рискуя свалиться на пол, но мысль уйти туда даже не пришла мне в голову.

Алекс спала тяжело, рвано. Действие обезболивающего, которое она приняла перед сном, выветрилось часа полтора назад. Теперь тело инстинктивно искало положение, в котором седьмое ребро не жгло раскаленной спицей, и она чуть стонала во сне, а затем медленно повернулась на здоровый левый бок.

Ее макушка с размаху ткнулась мне в ключицу и через секунду я почувствовал, как ее пятка уперлась мне в щиколотку, настойчиво и методично выпихивая меня с кровати на половицы.

— Хоскинс, черт… — пробормотала она хриплым, заспанным шепотом, не открывая глаз. Рука во фланелевом рукаве уперлась мне прямо в грудь. — Ты мешаешь. Подвинься, дышать нечем.

Я чуть посторонился и скосил глаза в серый полумрак комнаты.

"Дышать нечем".

Она вообще органически не выносила духоты, опускала окна в машине, впуская прохладу, а однажды на обочине и вовсе выскочила из салона прямо под ноябрьский ливень. И я хорошо помнил этот вечер, когда мы впервые поцеловались в салоне машины у замерзшей обочины. Дворники тогда примерзли намертво, окна затянуло белесой коркой, а она резко дернула ворот свитера, жадно ловя воздух. Тогда же, после первого поцелуя, она отстранилась и прямо, глядя мне в зрачки, сказала: "Ты ведь понимаешь, Хоскинс? Если мы перешагнем эту черту — обратного хода не будет".

А потом сама же первой и перешла грань, когда в мотеле постучала в смежную дверь между нашими номерами. Пришла по-взрослому: не от скуки, не ради глупой интрижки на одну ночь и уж точно не из жалости.

И сейчас она пустила меня обратно — в свой дом, в свою постель — не из благодарности за спасенную жизнь и не потому, что вдруг почувствовала себя беспомощной калекой. Алекс просто подтвердила свой выбор. Без драмы и без оглядки назад. Она просто осталась верна тому, что выбрала тогда в мотеле. Никакой фальши. Никаких долгов.

Она спала рядом. Толкалась, ворочалась на матрасе, как пригревшийся в норе дикий, раненый зверь, отвоевывающий себе сухое место в логове, и продолжала настойчиво давить ладонью мне в грудь.

Я обожал ее за это. Смотрел на ее профиль в сером полумраке и четко понимал: с ней никогда не будет мягко. Ни через месяц, ни через пять лет, если мы останемся вместе. Никогда не будет уютных вздохов, покорности или покладистого женского согласия. С ней всегда будет трудно, остро, по-взрослому — на грани фола, но на равных правах.

И черт меня побери, если мне это не нравилось.

Я чуть повернул голову, наклонился и уткнулся губами в ее волосы, которые пахли шампунем и сосновой хвоей.

— Боже… до чего же ты противная, Флэнеган, — шепнул я ей в висок. Тихо, едва слышно.

Алекс недовольно зажмурилась, морща нос от щекотки, и сонно, на автомате буркнула:

— Угу.

И тут же, словно ставя точку в разговоре, с короткого замаха припечатала меня острым локтем прямо в бок. Удар пришелся точно между ребер — по-уставному, без промаха. Я сдавленно хмыкнул в подушку, поймал ее руку за запястье — осторожно, чтобы не дернуть корпус и не потревожить повязку, — и просто накрыл ее ладонь своей. Алекс слабо дернулась, попробовала выпростать пальцы, но сил спорить во сне уже не было. Она глубоко, прерывисто вздохнула и наконец затихла, уткнувшись носом в изгиб моего плеча.

Лежать на узкой кровати человеку с моим ростом было, прямо скажем, не совсем неудобно. Но мне было плевать.

Она пригрелась у моего бока, дыхание выровнялось, пальцы, пойманные в замок, мягко расслабились. Алекс была рядом — живая, отвоеванная у того чертова подземелья, теплая. Я не шевелился еще добрых полчаса, боясь нарушить эту зыбкую паузу без боли, пока не убедился, что она провалилась в глубокий, ровный сон.

Только тогда я предельно осторожно высвободил руку, встал и аккуратно подоткнул под ее больной правый бок край сложенной диванной подушки, чтобы она не перевернулась на перелом. Натянул одеяло до самых плеч.

Захватив форменную одежду, я тихо вышел из спальни, прикрыв за собой дверь.

На кухне на пару дюймов приоткрыл форточку, и занялся топкой: подбросил на тлеющие угли две смолистые березовые чурки, прикрыл заслонку.

Одевшись, я затянул ремень и прошел через небольшую гостиную к вешалке у порога.

Мой взгляд зацепился за открытую полку у буфета. Там стояла небольшая аккуратная рамка из светлого ясеня с простой ручной резьбой. Я запомнил ее еще в первый свой приход: у Алекс ничего не стояло просто так. Но тогда рамка была развернута тыльной стороной — серым глухим картоном к комнате. Люди вешают фотографии или ставят их на виду, а не прячут лицом к стене.

А сейчас рамка стояла лицом наружу.

Со снимка прямо на меня смотрела улыбающаяся темноволосая девушка с прямыми прядями, заправленными за уши, на фоне въездной стелы Route 42.

Марта Блэр. Я замер с курткой в руках.

Третья из тех, кто исчез в этих горах, и единственная, чей след до сих пор так и не нашли. Официально привязать ее к Крэйну мы не могли. В том подвале в лесу криминалисты вытащили останки двух девушек — там сомнений не осталось, экспертиза всё подтвердила. Но по Марте не было ровным счетом ничего: ни клочка одежды, ни пуговицы, ни единой вещи. ​Крэйн был чертовски осторожен и методичен. Если он имел к этому отношение — а нутром мы все понимали, что имел, — он не стал бы складывать всё в одну яму под собственным полом. Он умел прятать концы в воду. Вот только теперь от него не добьешься ни слова: в Олбани он просто кусок мяса на казенной койке, подключенный к трубкам.

​Я стоял в прихожей с зажатой в руках курткой, глядя на выцветший снимок.

Мысль еще не оформилась до конца, но внутри уже щелкнуло. Я натянул куртку, проверил запасной «кольт» в кобуре — табельный «Глок» забрали криминалисты на баллистическую сверку до окончания служебного расследования, — и тихо шагнул на крыльцо. Мороз мгновенно обжег легкие.

В участке округа пахло горелым маслом из сломанного тепловентилятора, мокрой резиной и несвежей кофейной гущей. В холле новый помощник шерифа Мэтьюз не спеша оформлял протокол на местного фермера с третьей мили: старый пикап съехал в обледеневший кювет возле моста, снес два столба снегозадержания и свернул себе ось. Обычная зимняя рутина. Фермер сидел на деревянной лавке, дышал перегаром в воротник овчинного полушубка и уныло твердил, что дорогу не посыпали с пятницы.

Я толкнул дверь в кабинет шерифа. Бёрк сидел за своим массивным дубовым столом, заваленным канцелярскими скоросшивателями. Из радиоприемника в углу негромко доносился кантри-мотив, смешиваясь с шелестом бумаг.

— Заходи, Рэй, — Бёрк снял очки в тяжелой роговой оправе, потер переносицу и пододвинул ко мне стопку бланков. — Ты вообще-то со вчерашнего дня в отгулах. Какого черта в форме?

Давай, подписывай свои хвосты по стрельбе и свободен. Отсыпайся. За Флэнеган присмотри, чтоб она со своими ребрами дрова не таскала.

Я сел напротив, расстегнул куртку и взял ручку. Формальности требовали точности до запятой. Первый документ — акт применения табельного оружия. Один прицельный выстрел из девятимиллиметрового «Глока» в условиях недостаточной видимости внутри гидротехнического сооружения.

Угроза жизни сотрудника полиции при исполнении. Я перечитал свои вчерашние формулировки: сухо, без эмоций, строго по инструкции окружного управления.

Второй — рапорт об эвакуации пострадавшего лейтенанта полиции Нью-Йорка А. Флэнеган. Время фиксации, характер травм до прибытия окружного парамедика, состояние перекрытий люка.

— Копии уходят в город, — сказал Бёрк, забирая подписанные мной листы и припечатывая их тяжелым синим штампом. — О’Коннору и его прямому начальству во второй отдел. Дело-то межведомственное. Они там у себя в Манхэттене закроют свои рапорты по нападению на сотрудника, а нам оставят архивные хвосты. Свои документы мы отдали, теперь пусть прокуроры и Олбани разбираются.

Шериф откинулся на спинку скрипнувшего кресла, закурил без фильтра и кивнул на тонкую папку с красной полосой:

— Из окружной клиники Олбани передали медицинское освидетельствование Крэйна. Полная тетраплегия, повреждение спинного мозга необратимо. Он стабилен, лежит на аппарате искусственного дыхания. Пока он в клинике, обвинение ему даже зачитать толком не могут: не подтверждает дееспособность. Судья назначил комиссию на конец января. До тех пор для закона он просто недвижимое тело на казенных простынях. В общем, Хоскинс, наша часть на этом этапе закрыта. Стрельбу признали обоснованной, Крэйн нейтрализован, репортеры из Кингстона с парковки убрались. Мы выдохнули.

Я положил ручку на стол.

— А по Марте Блэр что?

Бёрк тяжело вздохнул, выпустил струю дыма в потолок и поморщился:

— А что по Марте, Рэй? У нас два опознанных скелета из его подвала. Кости есть, следы зубила есть, нападение на копа есть. Для прокурора это готовый пакет. Если мы сейчас начнем впутывать сюда Марту без единого вещдока, они только зубами заскрипят. Пока нет тела или прямых улик, привязывать ее к делу Крэйна никто не станет. Портить железное обвинение висяком без останков судья не позволит.

— Понимаю, шериф, — спокойно ответил я.

Бёрк прищурился, разглядывая меня сквозь сизый дым:

— Я же вижу, к чему ты клонишь. И Флэнеган со своего больничного эту тему не спустит. Слушай меня, Хоскинс: у тебя отгулы, у нее бюллетень. Что вы там делаете в нерабочее время — ваше право, запретить вам копаться в старых бумажках я не могу. Но официальную поисковую группу в мороз я поднимать не стану. Без твердой зацепки к судье за ордером не пойду.

— Никакой самодеятельности, шериф, — ровно произнес я. — Процедуру я знаю. Если что-то найдём — всё пойдет через округ по форме. А сейчас я просто прокачусь до мелиоративной службы на своем «форде».

Шериф хмыкнул и махнул рукой:

— Ну поезжай, раз дома не сидится.

Старик Доусон всё равно там от скуки воет. И Флэнеган передай: пусть сидит ровно, пока ребра не срастутся.

Здание окружного управления водного хозяйства пряталось на выезде из поселка, среди заиндевевших елей.

В полуподвальном архиве пахло плесенью, сырой известью и ветхой бумагой. Старик Доусон, ветеран дорожной службы в выцветшей фланелевой жилетке, выслушал меня без лишних вопросов, пожевал незажженную трубку и молча указал на тяжелые стеллажи вдоль дальней стены:

— Семьдесят третий? Или семьдесят восьмой?

— Семьдесят третий, — поправил я. — Год большой реконструкции русла.

Через десять минут на широком фанерном столе передо мной лежали четыре тяжелых рулона плотной ватманской бумаги, перетянутые истлевшими аптечными резинками. Планшеты землеустройства и гидрологии восточного сектора Кэтскиллс за ноябрь 1973 года.

Я развернул первый лист, прижав углы медными пресс-папье.

Бумага хрустнула. Передо мной легла сухая, строгая паутина синих, черных и пунктирных линий. Горизонтали высот, русло реки до строительства бетонных заграждений, старые лесовозные волоки, штольни брошенных известняковых карьеров, мелкие водоотводные канавы, о существовании которых сейчас не помнил ни один патрульный.

.

Я вырос в этих лесах. Я знал, где в семьдесят третьем размыло песчаную подушку под опорами моста. Знал, какая часть грунтовки превращалась в непролазную глиняную кашу, если дожди шли дольше двенадцати часов подряд.

Мой палец сам нащупал развилку у старой лесопилки — место, где девять лет назад бросили пустой красный «понтиак» Марты Блэр с открытой водительской дверью и сумочкой на сиденье.

От развилки шла тонкая пунктирная нитка — заброшенная дренажная труба диаметром в четыре фута, уходившая под насыпь старой узкоколейки прямо к естественному карстовому провалу.

Я провел ногтем по этой линии.

Ни один городской следователь не полез бы туда без карты. Для приезжих эти холмы казались сплошным монолитным лесом. Но местный житель — человек, знавший, как уходит вода во время осенних паводков, — никогда бы не стал закапывать тело в мерзлую каменистую землю. Зачем копать яму под ливнем, если рельеф сам предлагает готовые полости, запечатанные тоннами глины и гравия?

— Нашел, что искал, сержант? — проскрипел Доусон от конторки.

— Нашел, — тихо ответил я, аккуратно сворачивая ватман обратно в тугой рулон. — Я заберу планшет на пару дней, мистер Доусон. Верну в целости.

— Забирай, — равнодушно отозвался старик. — Кому они нужны, эти старые чертежи. Реку всё равно бетоном закатали.

На обратном пути я заскочил в пекарню у почтового отделения.

Купил круглую буханку плотного серого хлеба — горячую, завернутую в коричневую бумагу, пахнущую тмином и хрустящей коркой. Сверток бросил на переднее сиденье «форда» рядом с тяжелым рулоном карт.

К дому у реки я подъехал, когда над соснами уже повисли синие зимние сумерки.

Мотор заглох. В воздухе тянуло березовым дымом: Алекс не трогала задвижку, печь работала в правильном, размеренном режиме. Снег на дорожке оставался нетронутым — она сидела внутри, как я и просил. Я поднялся по ступенькам, толкнул дверь плечом и шагнул в тепло прихожей.

Алекс была на кухне. Она сидела на высоком табурете у стола, укутавшись в старую вязаную кофту поверх фланелевой рубашки. Перед ней стояла недопитая кружка с холодным чаем. Лицо осунувшееся, бледное, под глазами залегли серые тени усталости, но взгляд оставался цепким, собранным и колючим, как наконечник стрелы.

Она взглянула на меня снизу вверх, оценивая походку, выражение лица, холод, который я принес с улицы.

Я подошел к столу, положил горячий хлеб на деревянную доску, а следом опустил тяжелый ватманский рулон. Бумага глухо стукнула о край столешницы.

— Что это? — спросила она, не прикасаясь к свертку.

— Гидрологические планшеты и схема подземных водоотводов округа за ноябрь семьдесят третьего, — ответил я, стаскивая перчатки и глядя ей прямо в переносицу. — Ты ведь это искала? На. Копай. Только сиди на месте и не дергайся.

На ее лице на долю секунды промелькнуло удивление — быстрое, стертое привычной профессиональной выдержкой. Алекс даже не стала отпираться или делать вид, что не понимает, о чем речь.

Она подвинула рулон к себе здоровой левой рукой, сдернула резинки и с легким треском расправила чертеж на столе. Я прижал верхние углы ватмана солонкой и тяжелой чугунной кружкой, достал из кармана карандаш и положил рядом.

Алекс склонилась над картой. Ее пальцы — тонкие, с коротко остриженными ногтями — медленно скользнули по бледным горизонталям высот и руслу старого стока. Она смотрела на чертеж долго, не моргая, словно выискивая в сплетении туши и миллиметровки изъян.

— Вот здесь, — ее палец наконец остановился на развилке у старой лесопилки. — Точка, где нашли машину Марты с пробитым радиатором.

Она не стала вести линию дальше по грунтовке в сторону шоссе. Ноготь медленно сдвинулся на северо-восток, вдоль пунктира заброшенного коллектора, и уперся в темный контур карстового провала у подножия склона.

— В ночь, когда пропала Марта, хлестал ливень, — заговорила она глухо, словно рассуждая сама с собой. — Мост через разлив перекрыли дорожники еще до полуночи. Если кто-то перехватил ее там, на развилке, он физически не мог увезти ее далеко: дальше дороги не было, сплошная глина и завалы.

Она замолчала. Подняла на меня глаза — темные, уставшие от боли, но цепкие.

Взгляд на секунду дрогнул, профессиональный азарт сменился трезвым холодом.

— Честно, Рэй… ты сам-то веришь, что есть смысл это поднимать? — она криво усмехнулась одним уголком рта, пряча досаду. — Прошло почти девять лет. Это вообще может быть не Крэйн. Мы даже не знаем, жива она или нет.

Я медленно опустился на соседний стул напротив нее.

— Я говорил об этом с Бёрком, — спокойно ответил я. — Официально никто ничего открывать не станет. Ни ордеров, ни людей в мороз, ни окружной техники. У нас сейчас нет на это ни ресурсов, ни законных оснований, пока Крэйн пускает слюни в аппараты в Олбани. Прокурорские нас с этим висяком пошлют к черту.

Алекс кивнула. Она знала процедуру не хуже меня.

— Но у меня официальные отгулы до понедельника, — продолжил я ровным, глуховатым голосом, глядя ей прямо в переносицу. — А у тебя бюллетень. Разговаривать со стариками на лесопилке и проверять муниципальные канавы в свой выходной мне никакой закон не запретит. Давай просто попробуем. Без надрыва. Может, что-то и зацепим.

Она не перебивала. Слушала, как я раскладываю импровизированный план, и в ее зрачках снова начинал разгораться тот самый жесткий, знакомый огонек.

— Делаем так, Флэнеган, — я накрыл ладонью край гидрологического планшета. — Практическую часть на земле беру на себя я. Прокачусь на «форде» к коллектору, гляну состояние насыпи, аккуратно поспрашиваю Доусона и бывших дорожников. А ты сидишь здесь. Сводишь старые протоколы патрульных из дела Марты с отметками затопления, ищешь временные нестыковки. Ты — голова, я — ноги.

Я выдержал паузу, прищурился и добавил уже жестче:

— Но ты мне обещаешь, Алекс: со своими треснувшими ребрами ты никуда из этого дома не рыпаешься. Даже к машине не подходишь. Сидишь у печи и анализируешь. Договорились?

Алекс медленно выдохнула.

Напряжение в ее плечах чуть отпустило. На бледных губах проступила едва заметная улыбка — насмешливая, острая, знающая себе цену.

— Договорились, Хоскинс, — негромко ответила она и пододвинула карандаш ближе к себе, — Значит, заново чертим вторичный радиус. Давай сюда свои отметки стока. Будем считать.