Альфи (гет)

Март растаял, как последний грязный снег на солнце, уступив место апрелю с его капризными дождями и редкими, обманчиво тёплыми днями. В Хогвартсе, однако, весна ощущалась лишь как смена декораций за окном. Для команды Альфи время словно сжалось в тугую, вибрирующую пружину, готовую вот-вот распрямиться.

Кондитерская, их тайное убежище, теперь больше походила на штаб-квартиру на осадном положении. Вместо разбросанных повсюду сладостей на стенах висели бесконечные схемы, нарисованные мелом и закреплённые сохранными чарами. В центре комнаты на полу лежала большая карта арены, усыпанная мелкими фигурками, изображавшими команды. Но сегодня фигурки шармбатонцев лежали не на поле, а были аккуратно выстроены в ряд на краю стола. К ним почти не прикасались.

Альфи, Пэнси, Невилл и Парвати сидели в кругу. Тишина была густой, нарушаемой лишь потрескиванием единственной свечи и редким шорохом пергамента.

— Повторю для ясности, — голос Пэнси звучал сухо, без эмоций. Она перебирала в руках тонкую палочку, которой водила по воображаемым линиям на карте. — Мишель Лефевр видит магию. Не будущее. Не мысли. Конкретно магические потоки в реальном времени. Любая наша иллюзия, любая маскировка, любой финт — бесполезны. Она увидит подготовку заклинания, скрытого жеста, накопления энергии. Она отличит реальную атаку от отвлекающего манёвра, потому что будет видеть их суть.

— То есть, притвориться выбывшим, как мы сделали с Колдовстворцем, не выйдет, — констатировал Невилл. Он выглядел сосредоточенным, его лицо, за последние недели потерявшее детскую округлость, было серьёзным.

— Не выйдет, — подтвердила Пэнси. — Она увидит, что твоё магическое поле активно. Увидит, как ты направляешь энергию в обманный манёвр. Это не игра в слепую. Это игра с человеком, который видит карты в твоей руке.

— А если мы попробуем выбить её первой? — осторожно предложила Парвати. — Она же слабее нас физически и магически. Ребёнок. Если мы сконцентрируемся на ней…

— Она это предвидит, — перебил Альфи. Он сидел, поджав ноги, и смотрел на фигурку, изображавшую Мишель. — Вернее, не предвидит, а увидит. Увидит, как мы перестраиваемся, как наша магия фокусируется на ней. И её команда, эти её… «шахматные фигуры», моментально закроют её. Они не просто защитят. Они станут идеальным щитом, потому что будут знать, откуда и с какой силой придёт удар. Она — мозг. Они — идеально послушные руки. Напасть на мозг, когда руки готовы его прикрыть, — самоубийство.

Он помолчал, собирая мысли.

— Но в этом есть и их слабость. Она — игрок. Ферзь. Без неё на доске останутся просто фигуры. Сильные, дисциплинированные, но… статичные. Они привыкли получать команды. Без её указаний они лишатся своей главной силы — абсолютной синхронности.

— Значит, всё-таки нужно убрать её, — настаивала Парвати.

— Как? — спросила Пэнси, подняв бровь. — Альфи только что сказал — они её прикроют. И она не будет рисковать. Не полезет вперёд, не оставит себя открытой. Она умна. Она будет держаться сзади, наблюдать, дирижировать. Глупых геройств от неё ждать не стоит.

В комнате снова воцарилось тяжёлое молчание. Стратегии, которые работали против Кастелобрушу и Колдовстворца, здесь рассыпались в прах. Против силы, против дисциплины можно было найти подход. А как бороться против чистого, беспристрастного зрения?

— Остаётся один путь, — наконец сказал Альфи. Он поднял голову, и в его сиреневых глазах, затуманенных усталостью, горел холодный, аналитический огонь. — Честный бой. Сыграть в их игру по их же правилам, но… лучше них.

Невилл и Парвати переглянулись.

— То есть? — спросил Невилл.

— То есть мы не пытаемся их перехитрить. Не пытаемся обмануть зрение Мишель. Мы принимаем его как данность. И строим свою игру исходя из того, что все наши магические приготовления будут видны как на ладони. Значит, нам нужно быть быстрее. Быстрее, чем они успеют среагировать на то, что увидят. Или… сильнее. Настолько сильнее, чтобы их реакция не успела нейтрализовать нашу атаку.

— Это… почти невозможно, — тихо произнесла Парвати. — Они старше. Опытнее. И их связь… этот неизвестный способ коммуникации… они действуют как единый организм.

— Почти невозможно — не значит невозможно, — парировала Пэнси. В её глазах вспыхнул знакомый азарт — холодный, расчётливый. — Это просто означает, что нам нужно перестать искать лёгкие пути и готовиться к самому тяжёлому. К бою на выносливость, на скорость реакции, на чистую мощь. И на слаженность, которая сможет сравниться с их синхронностью. Не благодаря чтению мыслей, а благодаря… абсолютному доверию и тысячам часов тренировок.

Альфи кивнул. В его голове уже выстраивались контуры плана. Не хитроумной стратегии, а чего-то прямолинейного, почти грубого. Но для этого нужно было стать лучше. На порядок лучше.

Для Альфи и Пэнси победа в Турнире не была самоцелью. Они ввязались в эту историю, чтобы быть в эпицентре событий, чтобы разгадать планы Стражей Бездны, чтобы контролировать ситуацию. Пэнси, не знавшая о тайных встречах Альфи с её отцом и о его двойной игре, уже начала сомневаться, существует ли вообще какой-то глобальный заговор. Может, они просто параноики? Может, всё это — просто спортивное соревнование? Но выйти сейчас, проиграть намеренно… это было невозможно.

Альфи не мог этого допустить. Не из-за амбиций. Из-за Невилла и Парвати. Для них Турнир был шансом. Шансом доказать себе и другим, что они чего-то стоят. Для Невилла — шагом к мечте стать целителем, к преодолению тени родителей. Для Парвати — возможностью вырваться из тени сестры-близнеца, показать свой уникальный талант. Они горели желанием победить, и их глаза светились верой в команду, в Альфи. Подвести их, намеренно ослабить — это было бы предательством. О своём тёмном наследстве, о Стражах, о двойной игре с Паркинсоном Альфи не мог им рассказать. Это знание было бы для них отравой, ненужной тяжестью. Они должны были оставаться просто студентами, сражающимися за кубок.

Поэтому Альфи и Пэнси молча приняли решение. Они будут бороться. Не за разгадку тайн, а за победу своих друзей. И это решение обрекло их на адские недели.

* * *

Тренировки поглотили их целиком. Каждую свободную минуту, ночные часы, украденные у сна. Их жизнь превратилась в монотонный, изматывающий цикл: уроки — еда — Кондитерская — сон, измеряемый парой часов.

Каждый работал над своим направлением, как того требовала их роль в команде, но теперь с упором на то, чтобы превзойти самих себя.

Альфи сосредоточился на трансфигурации. Это была его сильная сторона, талант, унаследованный от дедули и взращенный годами. Трансфигурация была первой магией, которую он использовал, она помогала ему сдерживать безумные потоки магии внутри и обращать разрушительную энергию в нечто прекрасное. Лишь в ней Альфи превзошёл школьную программу, и он был просто обязан этим воспользоваться. Его цель была не поразить, а контролировать поле, создавать помехи, менять условия боя быстрее, чем Мишель успеет это осознать и отдать команду на противодействие. Он учился чувствовать магию не только как поток, но и как структуру, находить в ней точки приложения усилия, чтобы одним точным, минимальным воздействием вызвать максимальный эффект. Иногда, в полном изнеможении, он ловил себя на мысли, что его магия, всегда такая живая и порывистая, теперь становилась холодным, отточенным инструментом.

Пэнси стала тенью в прямом смысле. Она работала над скоростью. Не просто быстрым произнесением заклинаний, а скоростью всего: реакции, перемещения, принятия решения. Она отрабатывала короткие, резкие рывки, почти невидимые глазу, училась атаковать из любой позиции, даже самой неудобной. Её заклинания были подобны уколам иглы — неглубоким, но невероятно точным, бьющим в слабые точки: в запястье, держащее палочку, в колено в момент шага, в глаза, чтобы ослепить на долю секунды. Она изучала анатомию и магическую теорию, чтобы знать, куда бить, чтобы вывести из строя, не нанося серьёзных ран. Она была скальпелем, а не кувалдой. И этот скальпель она точила до бритвенной остроты.

Невилл, их несокрушимый щит, ушёл в работу над защитой с фанатизмом, которого от него никто не ожидал. Он понял, что против шармбатонцев простой силовой барьер не сработает. Они найдут слабое место, пробьют его синхронным ударом. Поэтому он учился создавать не один щит, а многослойную, адаптивную оборону. Щит, который мог менять свойства в зависимости от типа атаки: рассеивать энергию, отражать физические удары, гасить огонь и лед. Он тренировался удерживать несколько таких барьеров одновременно, прикрывая не только себя, но и товарищей. Его магия, всегда такая основательная, земная, теперь стала ещё более непоколебимой, укоренённой в самой реальности.

Парвати отказалась от иллюзий. Вместо них она создавала арсенал вспомогательных, отвлекающих и замедляющих чар. Она придумывала заклинания, которые не наносили прямого вреда, но делали жизнь противника невыносимой. Липкие, невидимые нити, опутывающие ноги. Внезапные участки льда под ботинками. Облака едкого, но безвредного дыма, раздражающего глаза и нос. Звуковые хлопки, оглушающие на мгновение. Её задача была — сбить ритм, нарушить тот идеальный танец, в котором двигались шармбатонцы. Она была дирижёром хаоса, и её яркая, живая магия идеально подходила для этой роли.

Ночами, когда тело требовало сна, они заставляли себя учиться. Снейп, несмотря на их участие в Турнире, не делал поблажек. Наоборот, он стал ещё требовательнее, словно проверяя, на что они способны под давлением. Поток домашних заданий, сложных рефератов, практических работ не иссякал. Они делали уроки в Кондитерской, помогая друг другу, борясь с тягой ко сну крепчайшим чаем, который тайком варил Невилл из бодрящих трав.

Физическое и магическое истощение стало их постоянным спутником. Они ходили по замку бледные, с синяками под глазами, еле волоча ноги. Засыпали на уроках, просыпались от тычка соседа или резкого голоса профессора. Их внешний вид стал притчей во языцех. Даже фанатки из клуба Элинор Пьюси, обычно такие назойливые, теперь смотрели на Альфи с тревогой и шептались, не заболел ли их кумир.

Критической точкой стал урок зельеварения у профессора Слагхорна.

Это был пасмурный майский день. В подземелье, где проходили уроки, царила духота, усугубляемая ароматами десятков варившихся зелий. Команда Альфи стояла за одним столом. Их движения были замедленными, точность — на нуле. Глаза слипались.

Они варили «Отвар ясности ума» — сложное зелье, требовавшее ювелирной точности в добавлении компонентов и постоянного контроля температуры. Альфи, чья голова гудела от недосыпа, должен был помешивать зелье по часовой стрелке ровно тридцать три раза после добавления порошка лунного камня. Он сбился со счёта на двадцать пятом. Его рука двигалась механически, сознание плыло.

Пэнси, ответственная за нагрев, из-за замедленной реакции позволила котлу перегреться на несколько градусов. Невилл, добавлявший каплю эссенции мандрагоры, пролил немного мимо. Парвати, следившая за цветом пара, просто смотрела в одну точку, её мысли были далеко.

Они не заметили, как зелье в их котле вместо кристально-голубого стало мутно-лиловым. Не почувствовали резкий, кислый запах, сменивший цветочный аромат.

— Ребята, я, кажется… — начала Парвати, но было уже поздно.

Зелье в их котле забурлило с яростным шипением, поднялось пузырящейся пеной и — БАБАХ!

Не взрыв в полном смысле, а мощный выброс пара и едкой, лиловой жидкости. Котёл подпрыгнул и опрокинулся. Липкая, вонючая субстанция облила их всех с головы до ног, забрызгала стол, пол и даже потолок. Соседние команды с визгом отпрянули.

В классе воцарилась тишина, нарушаемая лишь шипением разлитого зелья и кашлем пострадавших. Альфи, с которого капала фиолетовая жижа, стоял и тупо смотрел на разруху. В нос ударил запах тухлых яиц и пережжённого сахара.

Профессор Слагхорн, обычно такой розовощёкий и добродушный, подошёл к их столу. Его лицо было не сердитым, а глубоко озабоченным. Он обвёл взглядом четверых, с которых стекало зелье, потом посмотрел на разгром.

— Ох, дети мои, — произнёс он, и в его голосе не было гнева, а была усталая, почти отеческая досада. — Что же вы с собой делаете?

Он не стал отнимать очки. Не стал читать нотаций. Он просто взмахнул палочкой, вызвав бригаду домовых эльфов для уборки, и сказал твёрдо:

— Всем четверым — немедленно к мадам Помфри. А после — ко мне в кабинет.

* * *

Мадам Помфри, увидев их, лишь цокнула языком.

— Опять? — спросила она, уже направляя на них диагностические чары. — Турнир, говорите? Герои, говорите? А по-моему, вы просто идиоты, которые не знают меры!

Она обнаружила у всех признаки сильнейшего магического и физического истощения, у Альфи — начинающееся истощение магического ядра, у Невилла — мышечные микроразрывы от постоянного перенапряжения, у Парвати — признаки нервного срыва, у Пэнси — истощение нервной системы от постоянной сверхконцентрации.

— Всё, — заявила Помфри, не терпя возражений. — Больничный. На трое суток. Никаких тренировок. Никаких уроков. Покой, сон и усиленное питание. А вы, — она ткнула пальцем в Альфи, — получите дополнительную порцию тонизирующего элексира. Ты, юноша, на грани.

Они пытались возражать, бормотали что-то о финале, о том, что нет времени. Помфри лишь нахмурилась ещё суровее.

— Если вы сейчас не остановитесь, до финала вы не доживёте. Или доживёте в таком состоянии, что вас любая первокурсница уложит. Выбор за вами: три дня отдыха под моим присмотром или дисквалификация по медицинским показаниям. Я поговорю с директором Дамблдором.

Дисквалификация. Это слово подействовало как ушат ледяной воды. Они смирились.

Три дня в больничном крыле под присмотром неугомонной мадам Помфри стали для них одновременно пыткой и благословением. Пыткой — потому что они рвались к тренировкам, чувствовали, как время утекает сквозь пальцы. Благословением — потому что их тела, измученные до предела, наконец получили передышку. Они спали по двенадцать часов в сутки, ели питательную, хоть и безвкусную пищу, пили зелья, восстанавливающие силы. Цвет вернулся к их щекам, синяки под глазами посветлели.

На третий день их вызвал к себе профессор Слагхорн. В его кабинете пахло старыми книгами, дорогим табаком и вином. Он усадил их в удобные кресла, угостил чаем с печеньем и долго молча на них смотрел.

— Вы знаете, — начал он наконец, — я повидал на своём веку немало талантливых студентов. Горевших идеями, амбициями, желанием доказать всему миру, что они лучшие. И многих из них я же и хоронил. Не буквально, конечно, — он печально улыбнулся. — Но хоронил их талант, их потенциал. Потому что они, как и вы, не знали меры. Сжигали себя ради сиюминутной цели, не думая, что будет после.

Он отхлебнул чаю.

— Турнир — это важно. Я понимаю. Слава, признание, возможность показать себя. Но, дети мои, это всего лишь турнир. Всего лишь игра, пусть и очень серьёзная. А ваше здоровье, ваша дружба, ваша… юность — это нечто куда более ценное. Не растопчите это ради кубка, который через год, пять, десять — не важно — будет пылиться на полке.

Он говорил мягко, без упрёков. И его слова, возможно впервые за много недель, дошли до них. Не до Альфи и Пэнси, которые и так знали, что Турнир — не главное. А до Невилла и Парвати. Они сидели, опустив глаза, и Альфи видел, как в их лицах борются упрямство и понимание.

— Поэтому, — заключил Слагхорн, — мадам Помфри права. Вам нужен отдых. Не в больничной палате, а на свежем воздухе, в хорошей компании. В это воскресенье — выход в Хогсмид. Для вас четверых — обязательный. Я уже договорился с мистером Филчем, чтобы он проследил за вашим присутствием. Это не предложение. Это приказ преподавателя.

Воспротивиться было невозможно. Против объединённого фронта Помфри, Слагхорна и, как выяснилось, Филча, они были бессильны.

* * *

Воскресное утро выдалось по-настоящему весенним: тёплым, солнечным, с лёгким ветерком, пахнущим травой и влажной землёй. По дороге в Хогсмид они шли молча, но не от напряжения, а от непривычного чувства расслабленности. Тела, отвыкшие от простой ходьбы без цели, двигались легко, почти сами по себе.

Хогсмид встретил их привычной суетой. Улицы были заполнены студентами, смехом, криками торговцев. Они стояли у входа в деревню, не зная, куда идти. Просто гулять? У них не было такой привычки последние месяцы.

— Ну, раз уж мы здесь, — сказала наконец Парвати, пытаясь вернуть обычное веселье в голос, — может, по «Сладкому королевству»? Альфи, наверное, уже забыл, как выглядят сладости кроме тех, что он ест на завтрак.

Они зашли. Воздух, насыщенный ароматами шоколада, карамели и марципана, ударил в нос, вызывая воспоминания о более простых временах. Альфи купил небольшую коробочку лимонных драже, но ел их без обычного фанатизма, скорее по привычке. Они просто бродили между прилавками, смотрели на сладости, иногда перебрасывались шутками. Напряжение понемногу спадало.

Потом был «Дырявый котёл», где они выпили по кружке сливочного пива, лавка диковинных вещичек «Зонко», где Парвати купила несколько безделушек для сестры, и, наконец, они вышли на окраину деревни, к озеру.

Сели на старый, замшелый причал. Солнце грело спины, вода тихо плескалась о сваи. Было тихо, спокойно. Турнир, тренировки, Стражи — всё это казалось далёким кошмаром.

— Знаете, — неожиданно сказал Невилл, глядя на воду, — я тут думал… мы же на четвёртом курсе. Больше половины позади.

— В следующем году СОВы, — вздохнула Парвати. — А потом, ещё через два года, и ЖАБА. Как-то быстро.

— А вы думали, кем хотите стать? — спросил Альфи. Ему было искренне интересно. Они так много времени провели вместе, но редко говорили о таком далёком будущем.

— Я… всё ещё хочу быть целителем... наверное, — сказал Невилл. — После всего, что было… после Лестрейнджей… я понял, что хочу не просто лечить. Хочу защищать. Может, пойти в авроры? Или в какую-нибудь специальную службу при госпитале Св. Мунго. Чтобы такие, как они, больше никого не тронули.

В его голосе звучала не детская мечта, а твёрдая решимость взрослого человека. Альфи посмотрел на него с гордостью. Этот застенчивый, неуверенный в себе мальчик исчез, растворился в тяжёлых тренировках и испытаниях. На его месте сидел молодой волшебник, знающий свою цель.

— А я… — Парвати задумчиво покрутила в руках купленную в «Зонко» светящуюся заколку. — Я не знаю. Мне нравится чароплетение. Создавать что-то новое, полезное. Может, пойти в исследовательский отдел какого-нибудь журнала? Или… ну, не знаю. Может, открыть свой магазинчик заклинаний в Косом переулке? Что-нибудь яркое, необычное.

Она улыбнулась, и в её глазах зажглись знакомые огоньки. Она снова была той самой весёлой, живой Парвати, а не измотанной тенью, которой стала в последние недели.

— А ты, Си? — спросил Альфи, поворачиваясь к Пэнси.

Та сидела, обхватив колени, и смотрела вдаль. Её профиль на фоне озера казался вырезанным из камня.

— Политика, — коротко сказала она. — Или право. Министерство. Систему нужно менять изнутри. Чтобы такие организации, как... ну, всякие нехорошие организации... не могли безнаказанно вербовать студентов. Чтобы закон защищал всех, а не только тех, кто громче кричит о своей правоте.

Она говорила ровно, но Альфи слышал в её голосе стальную волю. Он знал, что это не пустые слова. Пэнси добьётся своего. Она всегда добивалась.

— А ты, Альфи? — спросила Парвати. — Наследник великого Дамблдора! Наверное, станешь директором Хогвартса? Или министром магии?

Альфи рассмеялся, но смех получился немного горьковатым.

— Не знаю. Честно. Дедуля, конечно, обрадуется, если я продолжу его дело. Но… — он взглянул на Пэнси, встретил её понимающий взгляд. — Мне ещё нужно разобраться со… своим наследием. Со всем этим.

Он сделал неопределённый жест рукой, имея в виду и свою тёмную магию, и тень отца, и загадку Стражей, но Понять его могла только Пэнси.

— Ну, куда бы ты ни пошёл, — сказал Невилл твёрдо, — мы с тобой. Навсегда.

— Конечно! — подхватила Парвати. — Мы же команда!

Альфи почувствовал тёплую волну благодарности. Эти люди, его друзья, стали его опорой в мире, который часто казался враждебным. Он посмотрел на Пэнси, и та, словно угадав его мысли, слегка кивнула.

— Значит, так, — сказал Альфи, решив сменить тему на более лёгкую. — После всего этого, после Турнира, выпуска, всех дел… Я женюсь на Пэнси. Будет пышная свадьба. Невилл будет шафером, Парвати — подружкой невесты. А потом купим небольшой домик где-нибудь у озера, и будем жить долго и счастливо, выращивая лимоны и... не знаю, может, что-нибудь более экзотическое... для создания той самой, идеальной засахаренной лимонной дольки!

Он сказал это наполовину в шутку, но в голосе прозвучала такая искренность, что все на мгновение замерли. Парвати ахнула и захлопала в ладоши. Невилл покраснел и заулыбался.

Пэнси же повернула к Альфи лицо. На её щеках вспыхнул лёгкий румянец, но глаза оставались серьёзными.

— Сначала, сладкоежка, — сказала она тихо, но чётко, — нужно окончить Хогвартс. Потом — определиться, кто мы и куда идём. А уж потом… потом и будет видно. Не забегай вперёд.

Она не сказала «нет». Не отмахнулась от его слов, как от глупой шутки. Она просто отложила этот разговор на будущее, оставив дверь приоткрытой. И для Альфи этого было достаточно. Он улыбнулся ей своей самой безумной, открытой улыбкой, и в ответ уголки её губ дрогнули в едва уловимой, но настоящей улыбке.

Они просидели так ещё долго, болтая о пустяках, смеясь, глядя на облака, отражающиеся в воде. Это был редкий, драгоценный момент простого человеческого счастья, не омрачённого ни турнирным напряжением, ни тёмными тайнами.

Когда солнце начало клониться к горизонту, они нехотя поднялись и пошли обратно к замку. Возвращались молча, но молчание это было мирным, наполненным тихим пониманием.

У гриффиндорской гостиной они расстались. Невилл и Парвати пошли обсуждать что-то своё, их пальцы ненавязчиво переплелись. Альфи проводил Пэнси до входа в подземелья, как делал это после бала.

— Спасибо, — сказал он ей просто.

— За что? — спросила она, поднимая бровь.

— За сегодня. За… всё.

Она кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Тебе тоже. До завтра, сладкоежка.

Она развернулась, чтобы уйти, но Альфи остановил её, слегка коснувшись руки.

— Си… что бы ни случилось в финале… спасибо, что ты со мной.

Пэнси на мгновение замерла, затем повернулась и быстро, почти неслышно, поцеловала его в щёку.

— Дурак, — прошептала она и скрылась за каменной стеной.

Альфи, с глупой улыбкой на лице, побрёл обратно в свою башню. В кармане он нащупал зачарованный сикль — тот самый, что связывал его с Паркинсоном. Металл был холодным, молчал. Никаких сигналов с тех пор, как отец Пэнси передал ему папку.

Он разделался и лёг в кровать. Усталость, на время отступившая, снова накатила волной. Но теперь это была приятная, чистая усталость, а не измождение на грани срыва. Он закрыл глаза, думая о прошедшем дне, о друзьях, о Пэнси, о её не-отказе…

И тут сикль, который он бессознательно перебирал в руке, резко нагрелся.

Альфи мгновенно сел на кровати. Сердце забилось чаще. Сжал монету, считая сигналы. Она была тёплой, почти горячей. Пять коротких — сомнений не осталось. Осторожно, словно боясь спугнуть, Альфи ответил своим сигналом. Сикль дрогнул в его руке, расплющился и превратился в небольшой квадрат пергамента. На нём чётким, убористым почерком, который Альфи узнал с первого взгляда, было написано всего три слова:

«Завтра. Полночь. Важно.»

Сообщение было неподписанным, но в этом не было необходимости. Корвус Паркинсон выходил на связь. Впервые за долгие месяцы.

Альфи отменил трансфигурацию и лёг обратно, но сон отступил. В окно светила почти полная луна. До финала Турнира оставались считанные дни.

Игра вступала в решающую фазу. И Паркинсон, похоже, наконец-то что-то узнал.

Альфи лёг на спину и уставился в темноту потолка. Мирное спокойствие сегодняшнего дня таяло, как дым. Впереди снова была тьма, секреты и опасная встреча. Но теперь он чувствовал себя не одиноким. У него была команда. У него была Си.

Он зажмурился, пытаясь поймать остатки сна. Завтра будет новый день. А потом — новая ночь, полная тайн.