The Blinding Lights (гет)

Рэй

Дни тянулись размеренно, глухо, без лишней суеты. К концу первой недели декабрь окончательно взял округ в железные тиски. За сосновыми стенами сруба мороз по ночам переваливал за двадцать два градуса, белым паром вымораживая речную низину и намертво сковывая гравийный серпантин на сорок второй трассе. Но дом держал тепло. Печь гудела ровно, сухо потрескивала смолистыми березовыми поленьями, а заиндевевшие углы оконных рам оттаяли до прозрачной капли.

Приближалось Рождество. В наших горах этот праздник никогда не встречали с помпой, как в Нью-Йорке: никаких сияющих витрин, гигантских стеклянных шаров и толпы на тротуарах. По правде говоря, Рождество из наших распадков зимой толком и не уходило: метровые сугробы по обочинам, вековые заснеженные лапы сосен прямо у крылец и запах печного дыма над поселком круглые сутки. Но городок всё равно неуловимо светлел. Люди вывешивали на бревенчатые заборы хвойные венки с алыми лентами, на почте выставили ящик для детских открыток, а прямо во дворах на живых елях по вечерам зажигали желтые электрические свечи, отчего морозная мгла казалась чуть мягче и уютнее.

Боль у Алекс отступала медленно, неохотно, но верно. Она все еще морщилась, когда наклонялась за упавшим карандашом, и спала строго на левом боку, подложив под спину плотную диванную подушку, но то лихорадочное бессилие, от которого она еще четыре дня назад шипела сквозь зубы, ушло.

Вместе с болью уменьшилась и глухая оборонительная злость. Алекс постепенно оттаивала. Она меньше хмурилась и почти перестала пытаться ночью столкнуть меня с кровати на пол.

Мои официальные отгулы, подписанные Бёрком, подходили к концу. Но шериф, как старый лис, смотрел на вещи трезво: после нейтрализации Крэйна округ жил тихой зимней дремотой, бумажные хвосты по стрельбе ушли в Олбани, и Бёрк сам не спешил загружать меня двенадцатичасовыми сменами.

"Занимайся делами, Хоскинс, — бросил он мне во вторник утром, штампуя журнал дежурств. — Рапорты в городе примут, а мы тут пока и без тебя снегозадержатели подлатаем. Если что экстренное — найду тебя".

Поэтому дни разбились на два параллельных русла: реальная жизнь предрождественского городка и наше тихое, негласное расследование дела Марты Блэр.

Официально расследование никто не возобновлял. Дело Марты продолжало пылиться в архиве нераскрытых исчезновений семьдесят третьего года. Никто не выделял нам людей, ордеров или бензина — были только старые дубликаты из картотеки и наша собственная инициатива в нерабочие часы.

Мы не спешили. Никаких ночных вылазок с фонарями по сугробам, никаких дальних поездок. Все строилось на мелких, бытовых разговорах, которые местный сержант мог вести между делом. Никакой сенсации я не добыл — по сути, в старых бумагах шерифа лежало примерно то же самое, но теперь на это нужно было посмотреть заново, без архивной пыли.

Во вторник я загнал свой пикап на эстакаду к старику Картеру — бывшему дорожному механику округа. Картер как раз перебирал замасленный распределитель в неотапливаемом гараже у старой лесопилки, согревая пальцы над банкой с керосином.

— Паводок семьдесят третьего? — переспросил Картер, сплевывая табачную жвачку в ведро с ветошью. — Да как не помнить, Рэй. В июле тогда лило трое суток без передышки. Мост у третьей мили подмыло, плиты сползли в ручей, дорогу на Вудсток перекрыли щитами еще до полуночи. А машину Марты Блэр… Я же помогал тогда ребятам шерифа оттаскивать ее к дорожному ангару. В протоколе патрульные написали "пробит радиатор, выкипела вода". Да только мура все это.

Он вытер заскорузлые ладони о промасленную тряпку, прищурился в мутное окно, вспоминая детали давнего дня:

— Мы потом на станции с ребятами смотрели тот радиатор. Камень от встречного лесовоза бьет снизу, по диагонали, сминает соты гармошкой, оставляет рваный след в палец шириной. А там была аккуратная круглая дырка прямо по центру решетки, под верхним патрубком. Словно кто-то подошел к обочине или на стоянке, не торопясь загнал туда заточенную граненую монтажку или толстое шило, да и выдернул. Машина пару миль проехала, пока термостат не открылся, а потом на грунтовке охлаждайку выплюнуло, и движок встал наглухо. Ни искры, ни хода. Тогда на это махнули рукой — искали-то саму девчонку, думали, в лесу заплутала.

В среду я заглянул в круглосуточный придорожный дайнер на выезде к шоссе — то самое заведение, где Марта работала официанткой тем летом перед своим исчезновением. Заведение мало изменилось за годы: те же потертые красные диваны, запах фритюра и дешевого кофе. За кассой стояла пожилая Мэйбл, хорошо знавшая моего отца — Мэйбл не раз загоняла свою старенькую машину к нему в мастерскую подтянуть ремень или отрегулировать клапана.

Я взял кофе навынос, бросил четвертак на блюдце и облокотился на стойку:

— Мэйбл, а помнишь ту ночь, когда Марта не вернулась после смены? В июле, в ту большую грозу.

Мэйбл тяжело вздохнула, поправляя выцветшую наколку в седых волосах:

— Такое не забудешь, Рэймонд… Гром гремел так, что посуда на полках звенела. Марта в тот вечер задержалась после работы почти на час. Сидела в дальнем боксе у окна, пила лимонад. Вроде как ждала кого-то. Говорила с мужчиной… Лица я сейчас уже не вспомню, столько лет прошло, да и не приглядывалась я к посетителям. Помню только темную куртку, да на стоянке стоял чужой закрытый фургон. Они вышли почти следом друг за другом, а через пять минут хлынуло так, что за два ярда ничего видно не было. Больше Марту никто не видел.

Я не стал спрашивать дальше. Поблагодарил Мэйбл, забрал картонный стакан и вышел на мороз. Ничего нового я пока не узнал. Мужчину из дайнера полиция отработала еще девять лет назад, буквально на вторые сутки после исчезновения Марты. Местный парень с лесопилки, который подвозил Марте ремень генератора, имел железное алиби — в полночь он уже вовсю выпивал в поселковом баре на глазах у полудюжины свидетелей. Следователи тогда поставили галочку, решив, что парень уехал, а Марта просто не справилась с управлением на размытой ливнем грунтовке.

​Но в протоколах осталась крошечная, незаметная деталь, на которую тогда махнули рукой: парень уехал на своем открытом пикапе, а темный тяжелый фургон у кромки сосен остался стоять с заглушенным мотором.

​Крэйн не нападал на открытых парковках. Он загнал шило в радиатор, пока они пили лимонад в тепле, а потом просто терпеливо ждал в темноте, слушая, как первые тяжелые капли июльского шквала бьют по крыше. Ему нужно было лишь не спеша тронуться следом по пустой ночной дороге и подождать пару миль, пока закипевший двигатель ее машины не заглохнет наглухо у заброшенной лесопилки.

Вечером эти детали ложились на дубовый стол перед Алекс. Ничего кардинально нового, но картинка постепенно обретала объем.

Она читала мои пометки сосредоточенно, без спешки. Ее пальцы — тонкие, с короткими аккуратными ногтями — методично вели карандашом по гидрологической карте семьдесят третьего года, накладывая слова Мэйбл и Картера на отметки подтопления насыпи.

— Смотри, Рэй, — говорила она, и в ее голосе звенела холодная логика следователя. — Если радиатор пробили намеренно, машину вели от самого дайнера. Двигатель сдох на развилке у лесопилки буквально через десять-пятнадцать минут. Мост закрыли до полуночи из-за подмыва опор. Значит, фургон не мог уйти дальше на север через перевал — там дорогу залило жидкой глиной. Они остались заперты в треугольнике между развилкой и старой железнодорожной насыпью.

Она поднимала на меня глаза — темные, без тени усталости, горящие профессиональным азартом:

— Надо бы мне самой туда съездить, Хоскинс. Посмотреть местность своими глазами. Карты картами, а пока землю под подошвой не почувствуешь, радиус не замкнешь.

— Поедешь, — спокойно осаждал я ее пыл, придвигая к ней тарелку с едой. — Обязательно поедешь. Только когда ребра схватятся окончательно. Доктор ясно сказал — покой. Сиди за столом и черти. А землю я тебе, если надо будет, сам в ведерке привезу.

Она криво усмехалась уголком рта, пряча довольный блеск в зрачках, и возвращалась к пожелтевшим протоколам.

В четверг после полудня я заехал в дом к родителям. Отцу требовалась помощь: старый дизельный генератор в сарае начал барахлить на малых оборотах, а впереди обещали снежные бураны с возможным обрывом проводов на перевале. Мы провозились в холодном гараже около трех часов, перебрали топливный фильтр, продули форсунки и занесли в прихожую две тяжелые корзины с сухими березовыми брикетами. Потом отец отмывал руки в тазу с хозяйственным мылом, неторопливо поглядывая на меня:

— В участке спокойно? — спросил он, вытирая пальцы грубым вафельным полотенцем.

— Спокойно, пап. После Крэйна всё стихло. До Рождества на дежурствах только рутина.

Он коротко кивнул, помолчал пару секунд и добавил, глядя в окно на ранние синие сумерки:

— Сруб у реки Уоллес ставил на совесть. Но если морозы за тридцать перешагнут — проверь тягу в трубе заслонки. В низине холод в пазы быстрее вгрызается.

Никаких расспросов. Никаких неудобных тем. Он знал, где я ночую, знал, с кем, и по-мужски принимал это без лишних слов. Когда я зашёл в дом, на кухне пахло корицей, сушеной мятой и топленым сахаром. Мать стояла у плиты в белом фартуке, доставая из духовки тяжелый эмалированный противень. На нем остывал высокий пирог из поздних подвальных яблок — темная глянцевая корочка, карамельный сок, пузырящийся по краям, густой аромат домашнего уюта.

Рядом на столе стояла плотно укутанная махровым полотенцем эмалированная кастрюля и банка с янтарным яблочным компотом.

Мать вытерла руки о край передника, повернулась ко мне и ласково, чуть лукаво прищурилась:

— Ты сегодня опять к Алекс поедешь, Рэймонд?

Я взял куртку со спинки стула:

— К ней, мам. Надо дров на ночь подбросить.

— Вот и хорошо, забери продукты, — она пододвинула ко мне кастрюлю и теплый сверток с пирогом, завернутый в плотную бумагу. — Там тушеная говядина с крупной фасолью и овощами. Сытно, наваристо. И яблоки свежие. Ей сейчас нужно хорошо есть.

— Спасибо, мам, — я наклонился и поцеловал ее в теплую щеку.

— И смотри, чтоб она в доме в тонких носках не ходила, — негромко бросила мать мне вслед уже на пороге. — От реки сырость поднимается, даже когда печь пышет.

Вечер у Алекс дома выдался на редкость мирным. Мы поужинали материнским рагу — густым, пахнущим черным перцем, лавром и нежным разваренным мясом. Алекс, обычно ковырявшаяся в тарелке с видом следователя на чужом дежурстве, съела всё без остатка, запила горячим чаем с пирогом и откинулась на спинку табурета.

— Твоей маме нужно дать медаль за спасение полиции от истощения, — пробормотала она, довольно прикрывая глаза. — Если бы не это рагу, я бы так и сидела на соленых крекерах.

— Она знает свое дело, — хмыкнул я, составляя тарелки в раковину. — И про теплые носки строго наказала напомнить.

Алекс тихо усмехнулась, подтягивая шерстяной плед повыше. После ужина я занялся старым переносным телевизором "Дженерал Электрик", пылившимся на комоде в спальне. Алекс уверяла, что в этих низинах антенна ловит исключительно шум метели и атмосферные помехи.

Я перетащил серый ящик на табурет в гостиную, раздвинул телескопические антенные "усы" на всю длину и минут десять колдовал над медным барабаном точной подстройки частоты на задней крышке, фиксируя капризный контакт сложенным спичечным коробком.

Экран мигнул, рябь свернулась в тонкую полосу, динамик щелкнул, и сквозь шорох пробилась вполне сносная картинка регионального канала из Кингстона. Шла старая комедия положений — с нелепыми падениями, студийным смехом за кадром и суетой вокруг рождественского ужина.

— О, оставь! Не трогай больше ничего! — отозвалась Алекс с дивана, и в ее голосе промелькнули совершенно девчоночьи нотки. Я присел рядом, вытянув гудящие ноги к кирпичному теплу печи. В комнате горел только тусклый настольный абажур, за окном шуршала сухая метель.

Через полчаса, когда незадачливый герой на экране умудрился застрять в дымоходе и свалился прямо на праздничный пунш, Алекс не выдержала. Она рассмеялась — искренне, в голос, запрокинув голову. Тут же скривилась, инстинктивно прижав ладонь к боку, зашипела сквозь зубы от укола в ребре, но смех удержать уже не смогла.

— Господи, какая несусветная ерунда… — выдохнула она, смахивая выступившую слезинку в уголке глаза. — Полная, беспросветная чушь. Но голова хоть на час перестает думать. Обожаю такое смотреть, когда мозги закипают. Разгружает начисто.

Она шевельнулась на диване, медленно, осторожно подтянула к себе ногу и опустила голову мне на плечо.

Не было ни прежней настороженности, ни острых локтей, ни попыток вытолкать меня на половицы. Ее волосы щекотали мне шею, пахли яблоками, мылом и сухим теплом дома. Алекс просто грелась, затихая рядом, отдавая накопившуюся за долгие недели тяжесть.

Я осторожно завел руку ей за спину, обнял за плечи, стараясь не тревожить повязку, и положил подбородок на ее макушку. Она не дернулась. Наоборот — глубоко, спокойно вздохнула и накрыла мою ладонь своими узкими, согревшимися пальцами.

Такая идиллия продержалась почти двое суток и раскололась в начале седьмого вечера в субботу. Я как раз вернулся со двора, сгрузив у печи свежую охапку дров, и тут настенный телефон в прихожей взорвался пронзительным звонком, гулко разносясь по срубу.

Алекс подошла к аппарату, сняла черную трубку:

— Флэнеган слушает.

На линии щелкнуло реле междугородней связи, зашипели провода, и из динамика громко, резко и без малейшей паузы донесся женский голос. Интонации были настолько уверенными, быстрыми и командными, что отдельные фразы долетали до меня через весь коридор.

Лицо Алекс моментально вытянулось. Вся её собранность моментально слетела:

— Привет, мам… — начала она, судорожно пытаясь выровнять голос до подчеркнуто бодрого. — Да, я. Всё в порядке, жива-здорова… Нет, в газетах написали полную чушь, газетчики всегда преувеличивают, обычное плановое задержание на заброшенном объекте…

Я тихо прикрыл входную дверь, сбросил куртку и привалился плечом к косяку, с нескрываемым удовольствием наблюдая за происходящим. Видеть Алекс совершенно растерянной было редким, почти бесценным зрелищем.

— Мам, послушай, — Алекс попыталась набрать в грудь побольше воздуха, чтобы фраза прозвучала весомо, но вдох предательски оборвался на половине. Седьмое ребро отозвалось резким спазмом, и дыхание сбилось в сухой, придушенный сип. Она сдавленно перевела дух: — На Рождество я… я не смогу приехать. У нас завал по закрытию дела. Протоколы, согласования с прокуратурой штата, межведомственные акты. Очень много писанины. Как только сдадим отчетность — сразу возьму пару отгулов и приеду. Не надо слать никаких посылок…

В трубке повисла тяжелая, гулкая пауза, а затем голос из мембраны зазвучал с новой, сокрушительной силой, не оставляя пространства для маневра. Глаза Алекс медленно, неотвратимо округлялись.

— Мама, нет! — уже теряя остатки выдержки, почти простонала она в микрофон. — Не выдумывай… Ничего я не сиплю, у нас просто мороз под двадцать градусов!.. Мама, не надо!..

Сухой металлический щелчок на том конце прозвучал как захлопнувшийся дверной засов. Пошли монотонные, равнодушные гудки отбоя.

Алекс медленно, словно во сне, положила трубку на рычаг. Несколько секунд она стояла неподвижно, уставившись в деревянную стену с таким выражением лица, будто перед домом только что без предупреждения сошел снежный пласт с крыши.

Я скрестил руки на груди, с трудом удерживая лицо от широкой улыбки:

— Ну и что там за чрезвычайное положение, лейтенант? Городское управление объявило план перехвата или наступает ирландская родня?

Алекс медленно повернула ко мне бледное лицо. На скулах горели две злые, растерянные розовые точки:

— Это катастрофа... Они едут сюда. На само Рождество. В полном составе.

— Кто "они"?

— Родители! — с тихим отчаянием выдохнула она, осторожно прижимая ладонь к боку под свитером. — Мать всё поняла с первого вздоха. Она же тридцать лет старшая медсестра у Святого Винсента! Она по звуку моего голоса выдала диагноз: заявила, что у меня либо трещина в ребре, либо плеврит от сырости, и что в этой глухомани я загнусь без нормального медицинского ухода.

Я приподнял бровь:

— Старшая сестра травматологии? Тогда без вариантов, Флэнеган. Против такой квалификации никакой служебный устав не выстоит.

— Не смейся, Рэй! — простонала она, бочком сползая на край деревянного табурета и закрывая лицо узкими ладонями. — Ты не знаешь ирландцев. Они привезут пятигаллонную кастрюлю супа, перевернут дом вверх дном, а мать разденет меня до пояса ровно через три минуты после того, как переступит порог. Что я ей скажу? Что о дверной косяк приложилась?

— Скажешь правду: выполняла служебный долг при задержании вооруженного преступника, — я подошел ближе, мягко положил ладонь ей на плечо и чуть сжал пальцы. — К Рождеству ребро уже схватится, повязку снимешь. А догадается — так тому и быть, старшую сестру все равно не проведешь. Отставить панику, лейтенант. Твое дело — сидеть смирно, подушку под спину и беречь каркас. Остальное я беру на себя.

Она подняла на меня глаза — настороженные, неверящие:

— В каком смысле — на себя?

— В самом прямом. Встречу твоих родителей на развилке у сорок второй трассы, чтобы они свой городской фургон в кювет на наших серпантинах не уложили. Привезу, помогу разгрузить ящики, дров натаскаю про запас, дом прогреем так, что твоей маме на холод жаловаться не придется. А если спросят, с какой стати местный сержант у тебя в доме командует — сделаешь строгое лицо и скажешь, что лично откомандировала Хоскинса для усиления тыла и встречи родни.

Алекс смотрела на меня снизу вверх, и в глубине ее темных зрачков на мгновение проступило обезоруженное удивление, а

затем ее губы дрогнули, и она слабо, криво усмехнулась:

— "Откомандировала для усиления"… Боже, Хоскинс. А если еще и братья на хвост упадут? Они же тут тебе спуску не дадут. Будут ходить за тобой по пятам и выяснять, кто этот местный сержант, который крутится возле их сестры.

— Да пусть попробуют, — спокойно ответил я, снимая закипающий чайник с чугунной плиты. — Я в этих лесах вырос. Меня ирландской родней не испугаешь.

Алекс медленно, протяжно выдохнула, откинув затылок на бревенчатую стену, и посмотрела на меня снизу вверх — уже без паники, с тихой, сдавленной усмешкой в темных зрачках.

​