Альфи (гет)

Ночь перед финалом была чёрной и безлунной, если не считать тонкого серпика, прятавшегося за рваными облаками. Холодный ветер гулял по пустынным коридорам Хогвартса, выл в щелях старых стен и гнал последние сухие листья по территории. В замке царила непривычная тишина — даже призраки, казалось, затаились в ожидании завтрашней битвы.

Альфи вышел из гриффиндорской башни не через портрет, а иным путём — через потайной ход, ведущий к зеркалу на четвёртом этаже, который знали лишь он да, возможно, дедуля. Он не стал сливаться с Тенью. Сегодня ему хотелось чувствовать холодный воздух на коже, слышать скрип своих шагов по каменным плитам. Ему нужно было прийти в себя, собраться. Последние дни покоя, вынужденного отдыха в Хогсмиде, разговоры о будущем — всё это было словно тёплым одеялом, наброшенным на ледяную статую. Но под ним статуя оставалась статуей. А сейчас предстояло снова стать ею полностью.

Он шёл по знакомой тропинке к Визжащей Хижине, кутаясь в мантию. Весна ещё не победила окончательно: в воздухе висел запах талой земли, но под ногами хрустел ночной иней. Его мысли метались между завтрашним финалом, Пэнси, нелепыми словами, сказанными у озера, и предстоящей встречей. Паркинсон. Что он мог узнать за эти месяцы? И главное — почему выходил на связь именно сейчас, накануне решающего боя?

Хижина предстала перед ним тем же призрачным силуэтом: покосившиеся стены, разбитые окна, скрипучая крыша. Она выглядела ещё мрачнее в этой кромешной тьме. Альфи остановился у входа, закрыл глаза на секунду, отпуская последние остатки того «другого» Альфи — того, что смеялся с друзьями, держал Пэнси за руку, мечтал о лимонных пирогах у камина. Он впустил внутрь холод. Тот самый, что жил в нём всегда, с самого детства, но который он научился прятать под улыбками и чудачествами. Холод наследия Гриндевальда. Холод убийцы Квиррелла. Холод некроманта, приручившего Тень.

Когда он открыл глаза, в них не осталось ни капли сомнения или мягкости. Только ледяная, сосредоточенная ясность. Он был господином Гэндальфом. И его верный фанатик ждал внутри.

Дверь скрипнула под его рукой. Внутри пахло пылью, плесенью и чем-то ещё — озоном после магии, слабым, но узнаваемым. Лунный свет, пробиваясь сквозь разбитое окно, выхватывал из мрака знакомую картину: груды обломков, сломанную мебель, осыпающуюся штукатурку на стенах.

И его.

Корвус Паркинсон стоял в центре комнаты, спиной к окну, так что его лицо оставалось в тени. Он был без мантии, в простых тёмных одеждах, и казался меньше, чем обычно. Но не слабее. От него исходило напряжение сжатой пружины. Увидев Альфи, он медленно, почти церемониально опустился на колени, склонив голову.

— Господин Гэндальф, — его голос прозвучал низко, почтительно, но без прежней дрожи. В нём была новая нота — уверенность фанатика, нашедшего своё место в мире.

Альфи не спешил его поднимать. Он прошёл мимо, позволив своему шагу отдаться эхом в пустом помещении, и остановился у противоположной стены. Повернулся, скрестив руки на груди.

— Встань, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, без эмоций. — У меня нет времени на твои поклоны. Говори. Что ты узнал?

Паркинсон поднялся. В лунном свете его лицо казалось бледным, осунувшимся. Но глаза горели тем же нездоровым огнём, что и в прошлый раз.

— Я копал, господин. Копал глубоко. Использовал все свои старые связи, все долги, все намётки. Искал призраков, — он сделал паузу, словно собираясь с мыслями. — Члены Ордена… они мастера стирать следы. Уничтожать архивы, подчищать воспоминания, создавать правдоподобные легенды. Но призраки остаются. Обрывки. Противоречия в биографиях. Странные совпадения.

— Агенты, — потребовал Альфи. — В каждой команде по одному, как ты говорил. Кто они?

Паркинсон кивнул, доставая из-под одежды свёрток пергаментов. Он развернул его на ближайшем обломке стола, помахал палочкой — и на пергаменте вспыхнули мягким светом несколько портретов, схем, заметок.

— Начну с самого очевидного. Шармбатон. Мишель Лефевр.

Альфи почувствовал лёгкое сжатие в груди. Он ожидал этого, но услышать подтверждение было всё равно неприятно. Та маленькая, странная девочка с огромными глазами…

— Расскажи, — приказал он.

— Её история — готовый трафарет для вербовки в организацию, — начал Паркинсон, водя пальцем по строчкам под портретом Мишель. — Родители — волшебники средней руки, исследователи магических аномалий. Погибли одновременно, в якобы несчастном случае во время полевых исследований в Пиренеях. Официальная версия — лавина. Но, господин… там не было шторма в тот день. Свидетелей нет. Тела нашли лишь частично. И самое интересное — отчёт об их последнем проекте, над которым они работали, исчез из архивов французского Министерства Магии. Полностью.

Он посмотрел на Альфи.

— Они изучали феномен «визуального восприятия магических потоков». Редчайший дар. Как раз то, что демонстрирует Мишель. Представьте, господин, какую ценность такой ребёнок представляет для организации, которая охотится на тёмных магов. Она — живой детектор. Видит подготовку заклинания, чувствует силу, отличает иллюзию от реальности. Идеальный инструмент наблюдения.

— Её забрали из приюта, — сказал Альфи, вспоминая записи из папки.

— Да. Через три месяца после гибели родителей. Официально — далёкий родственник, опекун, пожелавший остаться анонимным. Все документы в порядке. Слишком в порядке. Ребёнка-сироту с уникальным даром просто так не отдают в руки первому встречному. Кто-то влиятельный надавил. И этот «кто-то» оплатил её обучение в Шармбатоне, лучших репетиторов, доступ к закрытым архивам, — Паркинсон понизил голос. — Она не знает, господин. Или не хочет знать. В её глазах это просто покровитель, давший ей возможность развивать свой дар. Она не задаётся вопросом, почему именно её, почему так щедро, что стоит за этой щедростью. Она видит мир иначе. Для неё люди — сгустки магии. А организация, давшая ей пристанище… просто ещё один огонь в узоре. Возможно, даже красивый.

Альфи молчал, глядя на портрет девочки с серьёзным лицом. Ему вспомнились её слова:

«Вы чувствуете? Вы должны чувствовать. Вы же тоже особенный».

Она говорила это без страха, с чистым любопытством. Была ли она злодейкой? Нет. Она была инструментом в чужих руках. И от этого становилось ещё горше.

— Следующий, — сказал он, отводя взгляд.

— Дурмстранг, — продолжил Паркинсон, переходя к следующему портрету. На нём был изображён юноша — старшекурсник с суровым, немного угрюмым лицом и шрамом над бровью. Имя под портретом: Георгий Левски.

— Тихий, дисциплинированный, из хорошей, уважаемой семьи болгарских чиновников. Отличник по защите от тёмных искусств и истории магии. Идеальный солдат. И идеальный агент.

— Почему именно он? — спросил Альфи.

— Потому что его старший брат, Алексей Левски, был тем самым «гриндевальдцем», о которых вы, возможно, слышали, — сказал Паркинсон, и в его голосе прозвучала горькая ирония. — Десять лет назад Алексей возглавил студенческое движение за «возрождение» в Дурмстранге наследия Гриндевальда. Восстанавливал его труды, требовал вернуть в программу всё, что связано с некромантией и тёмными искусствами. Таких, обычно, быстро затыкали родственники погибших в войне, но он... Он был харизматичен, популярен. И… исчез. За месяц до выпуска. Официально — ушёл в горы для медитаций и не вернулся. Поиски ничего не дали.

Он посмотрел на Альфи.

— Семья получила закрытое письмо от администрации школы с выражением соболезнований и намёком на то, что Алексей «зашёл слишком далеко в своих изысканиях». Больше никаких вопросов не задавали. А младший брат, Георгий, через год поступил в Дурмстранг. И с первого дня стал образцовым студентом. Никаких диссидентских идей. Только учёба, только дисциплина, только почтение к традициям. Слишком идеально, господин. Как будто он хочет доказать, что он не такой, как брат. Или… как будто ему приказали быть не таким.

— Стражи убрали брата и завербовали младшего, — понял Альфи.

— Вероятно. Или просто воспользовались ситуацией. Георгий видел, что случилось с тем, кто пошёл против системы. И ему предложили сделку: служить организации, которая эту систему поддерживает, и его семья останется в безопасности. Он не фанатик. Он солдат, выполняющий приказ из страха или долга. Идеальный молчун, который будет наблюдать и докладывать, не привлекая внимания.

Альфи кивнул, чувствуя, как картина начинает складываться. Не монстры, не злодеи. Запуганные, обманутые, сломанные люди. Или те, кто искренне верил, что служит благу.

— Колдовстворец, — сказал он.

Паркинсон перешёл к следующему портрету. На этот раз это была девушка — Елена Петрова, одна из двух бесстрастных спутниц Волкова.

— Она, — коротко сказал Паркинсон. — Анна Иванова чиста. А вот Елена… её история интереснее. Она из семьи потомственных магов-теоретиков. Её дед, Василий Петров, был одним из ведущих исследователей защитной магии в Советском Союзе. И он погиб десять лет назад во время эксперимента с древним артефактом, связанным, как позже выяснилось, с некромантией. Официально — трагическая случайность. Неофициально… ходят слухи, что артефакт был нестабилен, а эксперимент санкционировали высокопоставленные чиновники, связанные с военным департаментом. Дело замяли. Семье выплатили компенсацию и велели забыть.

— И она хочет отомстить? — предположил Альфи.

— Не так прямо. Она хочет справедливости. Контроля. Чтобы никто больше не мог безнаказанно играть с опасными силами. Стражи предложили ей именно это — стать частью системы, которая следит за такими вещами. Она видит в них не инквизицию, а… гигиену. Санитаров магического мира. Убирающих заражение, пока оно не расползлось. Её мотив — холодный, рациональный гнев. И абсолютная вера в методологию. Если Стражи скажут, что кто-то представляет угрозу, она поверит без доказательств. Потому что система, которой она служит, не может ошибаться. Иначе рухнет весь смысл её жертвы.

Альфи смотрел на бесстрастное лицо на портрете. Да, это было похоже на правду. Такая девушка могла бы стать идеальным агентом — дисциплинированным, преданным, не задающим лишних вопросов. Не из фанатизма, а из холодной убеждённости.

— Уагаду, — продолжил он.

Паркинсон перелистнул пергамент. На следующем изображении был молодой человек с тёмной кожей и внимательными, спокойными глазами — не Кваме Осеи, а другой участник команды, чьё имя Альфи не помнил. Табо Мбеле.

— Простой, уважаемый ученик, — начал Паркинсон. — Из семьи хранителей традиционных знаний. Его дядя, влиятельный старейшина в их общине, несколько лет назад тяжело заболел — магической болезнью, не поддававшейся обычному лечению. Симптомы напоминали действие проклятия или тёмного ритуала. Местные знахари были бессильны. И тогда в деревню прибыл «добрый волшебник» — странствующий целитель из Европы. Он вылечил дядю. Чудом. Попросив взамен лишь одного — взять племянника под своё крыло, обеспечить ему лучшее образование, раскрыть его потенциал.

— И этим целителем был Страж, — закончил за него Альфи.

— Вероятно. Или их агент. Табо видел, как этот человек спас его семью от горя. Для него он — герой, благодетель. А если этот герой попросит его иногда сообщать о странностях в школе, о подозрительных личностях… разве это такая большая цена? Он не предатель. Он благодарный ученик, помогающий тому, кто помог ему. И он искренне верит, что делает это во имя добра. В его картине мира нет места сложным интригам. Есть добро — и есть зло. А тот волшебник, что спас его дядю, очевидно, добро.

Альфи вздохнул. Ещё одна раздавленная душа. Ещё один инструмент.

— Ильверморни.

Паркинсон показал на портрет девушки — неприметной американки, чьё имя Альфи тоже не запомнил. Хлоя Митчелл.

— Её история связана не с трагедией, а с… идеализмом, — сказал Паркинсон. — Она из семьи магглорождённых волшебников. Её родители — учёные, гуманисты. Они всегда учили её, что магия — это инструмент, который должен служить прогрессу, улучшать жизни, а не разделять людей. Хлоя впитала эти идеи. Она мечтала работать в международных магических организациях, бороться за равные права, против предрассудков.

— И что же? — спросил Альфи, уже догадываясь.

— В её последний год обучения в Ильверморни произошёл инцидент. Группа студентов из старых чистокровных семей устроила травлю магглорождённой первокурсницы. Дело дошло до опасных розыгрышей, угроз. Преподаватели закрыли глаза — семьи были влиятельными. Хлоя пыталась заступиться, но её просто высмеяли. Тогда она пошла выше — написала жалобу в школьный совет, в местные газеты. Ответа не последовало. Зато начались проблемы у её родителей: странные проверки на работе, анонимные звонки, намёки. Семью начали трясти.

Он сделал паузу.

— И тут к ней подошёл человек. Представился сотрудником одной из правозащитных магических организаций — фиктивной, конечно. Сказал, что знает о её ситуации, восхищается её смелостью и хочет помочь. Помог. Давление на родителей прекратилось. Дело с травлей получило огласку, виновных наказали. Этот человек стал для Хлои кумиром. Он говорил с ней о справедливости, о необходимости бороться со злом в любых формах, особенно с самым скрытым — с тёмной магией, которая развращает изнутри. Он открыл ей глаза на «истинные масштабы проблемы». И предложил… сотрудничество. Стать его глазами и ушами в мире молодых волшебников, чтобы вовремя выявлять тех, кто может пойти по тёмному пути. Для Хлои это было продолжением борьбы за справедливость. Только теперь она боролась не с предрассудками крови, а с предрассудками души. Она искренне верит, что служит светлому делу.

— А на деле она шпионит для вас, — закончил Альфи. Его голос звучал устало.

— Да. И даже не подозревает, что её «правозащитная организация» — лишь фасад. Она думает, что борется с тёмными магами, защищая таких же, как она, обычных людей. Ирония в том, что если бы она узнала правду о методах, к которым прибегают такие как... я... Она бы, вероятно, пришла в ужас. Но она не узнает. Её держат в красивой иллюзии.

Альфи закрыл глаза на мгновение. Картина была ясна и оттого невыносима. Шесть агентов. Шесть сломанных судеб. Сирота, запуганный брат, мстительница за семью, благодарный ученик, идеалистка… и Пэнси, которая должна была стать седьмой?

— Махотокоро? — спросил он, открыв глаза.

Паркинсон покачал головой.

— С ними… сложно. Японские школы всегда были замкнуты. Архивы почти недоступны. Но один момент я нашёл. Один из участников команды, не капитан, Хироши Кобаяши, происходит из семьи, известной созданием магических талисманов. Пять лет назад его старшая сестра, талантливая мастерица, работала над заказом для неизвестного клиента — сложным оберегом, призванным защищать от «вмешательства извне». Заказ был секретным, оплачен щедро. В процессе работы сестра начала задавать вопросы — о природе угрозы, о том, от кого именно должен защищать талисман. Через неделю после этого она погибла в результате «несчастного случая» в мастерской — взрыв при смешивании несовместимых компонентов. Экспертиза позже показала, что компоненты были подменены. Дело закрыли, виновных не нашли. Хироши тогда было двенадцать. Он видел, как его сестру уносят из мастерской. А через полгода семья получила анонимное письмо с соболезнованиями и… предложением оплатить обучение Хироши в лучшей школе Японии, если он проявит талант. Он проявил. Его взяли в Махотокоро. И, по некоторым намёкам, он периодически получает «рекомендации» от таинственного благодетеля по поводу его исследований.

— Его шантажируют, — понял Альфи. — Или держат на крючке благодарности и страха.

— Вероятно. Если ему зададут правильный вопрос в нужный момент, он ответит. Или выполнит небольшое поручение. Не из предательства, а из чувства долга или страха за оставшуюся семью.

— И Кастелобрушу? — Альфи уже знал ответ.

Паркинсон кивнул.

— Тереза. Та самая, что превращалась в мантикору. Её история самая простая и самая страшная. Она из трущоб Рио. Уличная волшебница, выживавшая как могла. В десять лет стала свидетельницей того, как тёмный маг-отщепенец устроил резню в её квартале, пытаясь призвать что-то из местного фольклора. Погибли десятки, включая её младшего брата. Её нашли в шоке рядом с его телом. Забрали в приют. А через год к ней пришёл человек. Сказал, что знает, кто это сделал. Что он — часть организации, которая охотится на таких, как тот маг. И что они могут дать ей шанс отомстить. Не прямо сейчас. Став сильнее. Став полезной. Они дали ей образование, тренировки, место в команде Кастелобрушу. И обещание: когда придёт время, она узнает имя того, кто убил её брата, и получит возможность с ним поквитаться. Всё, что от неё требуется — служить организации, которая дала ей эту возможность. Для неё Орден — не инквизиция. Они — рыцари, мстящие за таких, как она. За обиженных, растоптанных тёмной магией. Она не видит в своих действиях ничего плохого. Она видит миссию. Священную войну.

Альфи долго молчал. В комнате было тихо, только ветер выл за стенами. Он обводил взглядом портреты на пергаменте. Семь лиц. Семь историй. Ни одного монстра. Ни одного фанатика вроде Паркинсона. Просто люди, попавшие в жернова системы, сломленные, обманутые, манипулируемые. Или те, кто нашёл в этой системе смысл, защиту, месть.

— Они не знают друг о друге? — спросил он наконец.

— Вряд ли. Стандартная практика Стражей — клеточная структура. Каждый агент знает только своего куратора. Они могут даже не подозревать, что в других командах есть такие же, как они. Это минимизирует риски. Если одного раскроют, он не потянет за собой остальных.

— И их задача здесь? Наблюдать? Искать меня?

— Всё может быть, господин, — сказал Паркинсон, складывая пергамент. — Турнир — идеальная приманка. Собрать самых талантливых молодых волшебников мира в одном месте. Создать стрессовую, соревновательную атмосферу, где люди раскрываются, проявляют свои истинные способности, а иногда и тёмные стороны. И расставить среди них наблюдателей, которые будут фиксировать всё подозрительное. Агенты не обязательно должны активно действовать. Возможно, их задача — смотреть, запоминать, а потом доложить.

— А план? — спросил Альфи, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. — Ты говорил о каком-то большом плане. О «высших инстанциях». Что они задумали? Почему весь этот цирк? Чтобы поймать одного подростка-некроманта?

Паркинсон опустил глаза.

— Этого… я не знаю, господин. И это меня пугает. Уровень секретности запредельный. Даже мои старые связи молчат. Я проверял все каналы. Ничего. Только шепотки, что готовится что-то грандиозное. Что Турнир — решающая фаза. Но для чего? Может, они хотят не просто поймать вас, а… испытать? Вывести на чистую воду перед всем миром? Или использовать вашу силу для чего-то? — он сжал кулаки. — Я не знаю. И это хуже всего. Я могу анализировать агентов, строить догадки. Но о конечной цели — тишина.

Альфи отвернулся, глядя в чёрный квадрат окна. Завтра финал. Завтра он выйдет на арену против Мишель Лефевр и её команды. Против девочки, которая видела в нём что-то, что было в ней самой. Против агента, который, возможно, даже не знал, что он агент.

И где-то в толпе, среди зрителей, среди преподавателей, будут сидеть кураторы этих агентов. Будут смотреть. Ждать сигнала. Или уже отдавать приказы.

Он почувствовал, как внутри закипает ярость. Не на этих семерых. Они были пешками. Ярость на тех, кто ими двигал. Кто ломал жизни, манипулировал, превращал боль и надежды людей в инструмент для своих грязных игр.

Он резко повернулся к Паркинсону.

— Ты бесполезен, — сказал он, и слова прозвучали как удар кнута. — Ты приходишь ко мне с историями грустных сироток и запуганных студентов. Это я и сам мог предположить. Ты не даёшь мне имён кураторов. Не даёшь планов. Не даёшь ничего, кроме догадок. Зачем ты тогда здесь? Чтобы поплакаться о жестокости мира?

Паркинсон вздрогнул, но не отшатнулся. Его глаза горели.

— Я здесь, господин, чтобы предупредить вас. Чтобы вы знали, с кем имеете дело. Они не придут к вам с чёрными мантиями и криками «смерть некромантам». Они придут под масками друзей, союзников, благодетелей. Они будут улыбаться вам, а потом всадят нож в спину. Или, что хуже, попытаются завербовать вас, как завербовали их. Предложить вам смысл, месть, защиту. Вы должны быть готовы. Вы должны видеть их истинные лица за масками.

— Я и так их вижу, — прошипел Альфи. Он сделал шаг вперёд, и тень от него на стене вздыбилась, стала больше, угрожающей. — Я вижу тебя, Паркинсон. Я вижу сломленного фанатика, который нашёл себе нового бога, чтобы заполнить пустоту после того, как рухнул старый. Ты так же обманут, как и они. Только твоим куратором стал я. И ты рад этому.

Паркинсон опустился на колени снова, но на этот раз не в поклоне, а в порыве страсти.

— Да! — выкрикнул он, и его голос сорвался. — Да, господин! Я сломлен. Я пуст. Я тридцать лет служил лжи, думая, что несу свет. А оказался палачом. И когда я увидел вас… увидел ту истинную, древнюю силу, ту тьму, что может уничтожить мир в один момент, но не делает этого, потому что вы — её господин… я понял. Понял, что всё, чему я служил, было жалкой пародией. Вы — не угроза. Вы — спаситель, то единственное, что отделяет этот мир от Бездны. И я буду служить вам. Как страж. Как орудие. Как что угодно. Потому что те, кому я посвятил свою жизнь, оказались грешниками, посягнувшими на божество, на своего спасителя!

Альфи смотрел на него, на этого седеющего волшебника, ползающего в пыли перед ним, и чувствовал тошнотворную смесь отвращения и… удовлетворения. Да, он манипулировал им. Да, он использовал его сломленность. Но разве это было хуже, чем то, что делали Стражи с другими? Он хотя бы не лгал. Больной мозг Паркинсона сам придумал эту ложь и поклонялся ей добровольно. И у него было право... Право отомстить за все страдания Пэнси, причиной которых стал этот человек.

— Встань, — повторил он, но на этот раз голос его стал тише, холоднее. — Я не нуждаюсь в твоих клятвах. Мне нужны дела. Ты хочешь служить? Тогда служи. Найди кураторов. Вычисли, кто здесь, в Хогвартсе, координирует этих агентов. Это может быть кто угодно — из преподавателей, из гостей, даже из обслуживающего персонала. Ищи. И когда найдёшь — дай мне знать. Не двигайся против них. Просто наблюдай. Турнир подходит к концу, но если ещё можно что-то сделать... Я сделаю всё, чтобы их остановить. Понял?

Паркинсон поднялся, его глаза сияли.

— Понял, господин Гэндальф. Я найду их. Я обещаю.

— А теперь уходи, — Альфи махнул рукой. — И больше не выходи на связь без крайней необходимости. Особенно перед такими событиями. Ты мог быть замечен.

Паркинсон кивнул, схватил свёрток и, пятясь, скрылся в тёмном проходе, ведущем, вероятно, к потайному выходу. Его шаги быстро затихли.

Альфи остался один. Он подошёл к окну, уставился на тёмный силуэт замка вдали. Окна в башнях горели редкими точками света. Кто-то не спал. Готовился. Волновался.

Он думал об агентах. О Мишель, которая завтра будет смотреть на него своими всевидящими глазами. Увидит ли она в нём угрозу? Или просто интересный узор? Доложит ли своему куратору? Или, может, она уже давно докладывает?

Он думал о Пэнси. Она ждала его в замке. Доверяла ему. А он стоял здесь, в логове, играя в тёмного владыку с фанатиком, скрывая половину правды. Он обещал ей быть просто Альфи. Но мог ли он быть им, когда вокруг сплетались такие сети?

Тьма внутри него шевельнулась, отозвавшись на его мысли. Она была всегда с ним. Его верный страж, его тень, его наследие. Она не спрашивала, хорош он или плох. Она просто была. И сейчас, глядя на приближающийся финал, на паутину интриг, на семерых несчастных пешек и на своих друзей, которых нужно было защитить, Альфи понял одну простую вещь.

Ему не нужно выбирать между Альфи и Гэндальфом. Он был и тем, и другим. Мальчиком, который любил лимонные дольки и танцевал на балу с девушкой, которую любил. И тёмным наследником, который говорил с тенями и манипулировал фанатиками. Обе части были реальны. И обе будут нужны завтра.

Он повернулся и пошёл к выходу. Ветер встретил его ледяным поцелуем. Небо на востоке начинало светлеть — предрассветная мгла, серая и холодная.

До финала оставались считанные часы. Он шёл обратно в замок, и с каждым шагом его решимость крепла. Пусть Стражи ставят своих агентов. Пусть плетут интриги. Пусть готовят свой большой план.

Он встретит их всем, чем был. И светом, и тьмой. Ради себя. Ради Пэнси. Ради Невилла и Парвати. Ради той странной, хрупкой семьи, что он обрёл в этом замке.

А если придётся… он покажет им, каково это — когда тень, которую они так боятся, перестаёт прятаться и выходит на свет.