Альфи (гет)

Последние дни в Хогвартсе походили на странный, замедленный танец между двумя реальностями. С одной стороны — привычная суета конца учебного года: сдача итоговых работ, последние уроки, ворчание профессоров о невыученных заклинаниях, нервное перешёптывание старшекурсников о грядущих СОВах и ЖАБА. С другой — призрачное эхо только что завершившегося Турнира, витавшее в воздухе, как запах озона после грозы. Победа уже не казалась такой ослепительной, какой была в первые часы после финала. Она стала фактом, тяжёлой и прекрасной ношей, которую команде Альфи предстояло нести.

Сикль, связывавший Альфи с Паркинсоном, молчал. Молчал так упорно, что это начинало тревожить. Альфи посылал сигнал по нескольку раз в день, прячась в укромных уголках, сжимая в ладони холодный металл. Ни тепла, ни намёка на трансформацию. Тишина. Либо Паркинсон слишком увлёкся поисками, либо нашёл нечто такое, что даже боялся выходить на связь. Либо… Либо его самого уже не было. Эта мысль, тёмная и липкая, периодически всплывала в сознании Альфи, и он отгонял её, как назойливую муху. Не время. Сейчас нужно было сосредоточиться на другом.

Он приглядывался к ним. К семи агентам, чьи истории, рассказанные Паркинсоном, теперь жили в его голове грустными, чёрно-белыми плёнками.

Мишель Лефевр была самой заметной и в то же время самой неуловимой. После финала она словно растворилась на шармбатонском этаже. Иногда Альфи видел её в библиотеке — она сидела в дальнем углу, окружённая стопками книг по теоретической магии и древним рунам, её тонкие пальцы быстро перелистывали страницы, а огромные глаза, казалось, поглощали текст целиком. Однажды их взгляды встретились. Мишель не улыбнулась, не кивнула. Она просто смотрела на него несколько секунд, её взгляд был пустым и в то же время невероятно глубоким, будто она видела не его лицо, а тот самый «узор», о котором говорила. Потом она опустила глаза обратно в книгу. Ничего подозрительного. Никаких тайных встреч, перешёптываний, странных жестов. Просто девочка, погружённая в свой внутренний мир огней и теней.

Георгий Левски из Дурмстранга держался особняком даже от своих однокурсников. Высокий, сутулый, с вечно сосредоточенным выражением на лице, он всегда был либо на тренировках, которые дурмстрангцы так и не прекратили, либо в библиотеке, где изучал толстенные фолианты по защитной магии. Альфи как-то раз попробовал завести с ним разговор о методах щитовой обороны — тема, которая, по идее, должна была заинтересовать любого серьёзного дуэлянта. Левски ответил односложно, сухо поздравил с победой в Турнире без тени зависти или обиды и быстро ретировался. Его движения были чёткими, экономными, взгляд никогда не бегал по сторонам. Солдат. Дисциплинированный и пустой. Если в нём и горел какой-то страх или долг, он был надёжно спрятан под броней бесстрастия.

Елену Петрову из Колдовстворца Альфи видел лишь издалека. Русская делегация, проиграв в полуфинале, словно окаменела. Они почти не появлялись на общих мероприятиях, питались отдельно, тренировались в строго отведённые часы. Петрова всегда была рядом с Анной Ивановой, их синхронность, нарушенная в бою, казалось, восстановилась. Они ходили вместе, читали вместе, даже дышали, казалось, в одном ритме. Как к ней подступиться? С какой стороны? Альфи ловил на себе её взгляд пару раз — холодный, оценивающий, без намёка на ту «рациональную ярость», о которой говорил Паркинсон. Возможно, она просто умела скрывать. Или её мотивы были настолько глубоко спрятаны, что не проявлялись вовне.

Табо Мбеле из Уагаду, напротив, был открыт и дружелюбен. Он часто болтал с другими студентами, смеялся, показывал фокусы с магией земли — заставлял цвести подсохшие ветки, создавал из песка миниатюрные движущиеся скульптуры. Он подошёл к Альфи после одного из общих ужинов, пожал руку, искренне похвалил за финальный бой. Его глаза были тёплыми, без тени лукавства.

«Благодарный ученик», — вспомнил Альфи.

Да, он выглядел именно так. Человек, который верит, что делает мир лучше, помогая тому, кто когда-то помог ему. Как обнаружить в таком агента? Попросить показать тайное клеймо за ухом? Это было безумием.

Хлоя Митчелл из Ильверморни оказалась… обычной. Неприметная девушка с добрыми глазами и склонностью везде раздавать советы и помогать. Альфи видел, как она объясняла что-то плачущей первокурснице из Когтеврана, как помогала мадам Пинс расставлять книги, как собирала подписи под петицией о улучшении условий в Гостевой Башне. Правозащитница. Идеалистка. Если она и шпионила, то, наверное, с самыми благими намерениями, записывая в свой тайный отчёт не «подозрительную активность», а «потенциальные случаи нарушения прав студентов». Мысль о том, что эта девушка может быть опасна, казалась нелепой.

Хироши Кобаяши из Махотокоро был тихим и вежливым. Он много времени проводил в одиночестве, медитируя в саду камней, который японская делегация устроила у себя на балконе. Иногда он что-то чертил в небольшой тетради — схемы, руны, сложные геометрические фигуры. Альфи, проходя мимо, пытался уловить хоть что-то — намёк на тревогу, на скрытое напряжение. Но лицо Хироши было маской спокойствия, отточенной, вероятно, годами тренировок.

«Шантажируемый страхом за семью», — подумал Альфи.

Такой человек не будет делать резких движений. Он будет тихо наблюдать и тихо докладывать, чтобы не навлечь беду на оставшихся близких.

Терезу, ту самую, что превращалась в мантикору, Альфи видел только один раз, вскоре после их боя. Она шла по коридору в окружении своих взволнованных товарищей, её лицо было заплакано, но не от злости, а от горя. Они проиграли. Её мечта о мести, о демонстрации силы — рухнула. Тереза поймала его взгляд, и в её глазах на мгновение вспыхнуло что-то — не ненависть, не злорадство. Что-то вроде… уважения? Понимания? Потом она отвернулась. Больше Альфи её не встречал. Команда Кастелобрушу держалась особняком, переживая поражение по-своему, с бразильской эмоциональностью и шумом.

Ничего. Ни одной странной встречи в тёмном уголке. Ни одного подозрительного шёпота. Ни одного намёка на то, что эти семеро знают друг о друге или получают какие-то инструкции. Они вели себя как обычные студенты, уставшие от долгого турнира, готовящиеся к отъезду. Может, Паркинсон ошибся? Может, это были просто теории, построенные на совпадениях? Но нет. Слишком много совпадений. Слишком аккуратно сложились пазлы их биографий.

Беспокойство грызло Альфи изнутри. Оно смешивалось с усталостью — глубокой, костной, оставшейся после финального боя и недель недосыпа. Даже лимонные дольки, его вечный источник утешения, потеряли вкус. Он жевал их механически, чувствуя лишь кислую сладость на языке, но не ощущая привычного успокоения.

Пэнси, казалось, разделяла его настроение. Она стала ещё более замкнутой, чем обычно. Их редкие встречи в укромных уголках сводились к молчаливому сидению рядом, к переплетению пальцев, к красноречивым взглядам, в которых читалось одно и то же:

«Что дальше?»

Они не говорили о Стражах, а о Паркинсоне и о семи агентах он ей так и не решился сказать. Но Пэнси, хотя и усомнилась в наличии тайного заговора, продолжала жить в постоянном ожидании удара. Учебный год близился к концу, а значит, тот самый удар мог случиться в любой момент. Эти темы висели в воздухе тяжёлым, невысказанным грузом. Вместо этого они обсуждали планы на лето.

— Отец хочет, чтобы я провела каникулы в поместье, — говорила Пэнси, глядя куда-то в сторону. — «Подтянуть светские манеры, навести связи». Скорее всего, устроит очередную «неформальную встречу» с влиятельными «друзьями». Иногда я думаю, что он хуже Слагхорна.

Альфи сжимал её руку.

— А ты?

— А я скажу, что у меня головные боли от солнца и я лучше посижу в библиотеке. Или что мне нужно готовиться к СОВам. Он, возможно, и поверит. А может, и нет. Но попробовать стоит.

Она поворачивала к нему лицо, и в её глазах светилась усталая решимость.

— А ты? К Лонгботтомам?

Альфи кивал.

— Да. Я уже договорился с Невиллом. Его бабушка не против. Думаю, это поможет… успокоиться. Насколько это возможно.

Он не говорил, что надеяться в тишине поместья наконец-то разобраться с «Книгой Бездны», с тренировками, с этой чёртовой Тенью, что теперь жила в нём не как отдельное существо, а как часть его самого. Он не говорил, что боялся оставаться в Хогвартсе наедине с дедулей, потому что тогда пришлось бы отвечать на вопросы, на которые у него не было ответов. Или лгать. А лгать дедуле он не хотел. Не мог.

Невилл и Парвати, напротив, расцвели. Их роман, зародившийся в горниле Турнира, теперь расцветал пышным цветком. Они были неразлучны. Делали домашние задания вместе в теплицах (Невилл объяснял Парвати свойства мандрагор, а она, смеясь, заплетала ему в волосы цветы), гуляли у озера, тихо болтали в уголке гриффиндорской гостиной. Их счастье было таким простым, таким чистым, что Альфи иногда смотрел на них с лёгкой, сладкой грустью. Они жили в другом мире. В мире, где главными проблемами были экзамены и робкие первые чувства. И он был бесконечно рад за них. И бесконечно завидовал.

Элинор Пьюси, не унимаясь, устроила грандиозную акцию «Прощание с героями». Она и её «фан-клуб» расклеили по замку плакаты с изображением команды-победительницы, устроили сбор подписей под благодарственным письмом Дамблдору и даже попытались организовать импровизированный парад. Альфи, узнав об этом, спрятался в Кондитерской и не выходил оттуда до вечера. Даже мысль о таком внимании вызывала у него тошноту.

Последний учебный день прошёл, как в тумане. Преподаватели, смягчённые приближением каникул, ставили оценки щедро, даже Снейп ограничился парой язвительных замечаний в адрес Альфи за неверно приготовленное зелье для снятия отёков. На прощальном ужине в Большом Зале царила шумная, беспечная атмосфера. Студенты обменивались адресами, строили планы на встречи летом, смеялись. Делегации других школ, сидевшие за отдельными столами, тоже казались расслабленными. Даже колдовстворцы позволили себе небольшие улыбки.

И вот наступило утро отъезда. Но прежде чем разбежаться по домам, всех ждал последний, официальный аккорд Турнира — Церемония Закрытия и Награждения.

Её назначили на полдень в Большом Зале. К этому времени зал преобразился. Столы были убраны, оставив огромное пустое пространство. На возвышении в дальнем конце установили роскошный стол, покрытый тёмно-синим бархатом, на котором лежали кубки, медали, свитки почёта. Стены украсили гербами всех восьми школ-участниц, а с потолка мягко падал искусственный серебряный дождь, таявший, не долетая до пола.

Зал заполнялся. Студенты всех факультетов рассаживались на временно установленные скамьи. На почётных местах в первых рядах разместились преподаватели, важные гости из Министерства, члены попечительского совета и Международной Конфедерации Магов.

Делегации школ заняли места по правую руку от возвышения. Они были в парадных мантиях, с нашивками и знаками отличия. Хогвартс, как хозяева и победители, сидели в первом ряду. Альфи, Пэнси, Невилл и Парвати — все в отутюженной форме, с прямыми спинами. Альфи чувствовал, как у него слегка дрожат руки. Он сжал их в кулаки, спрятал под мантией. Не время для слабостей.

Он окинул взглядом зал. Вот они. Семеро. Разбросаны по разным группам, но все здесь. Мишель сидела со своими шармбатонцами, её бледное личико было обращено к возвышению, глаза смотрели в никуда. Георгий Левски — в строю дурмстрангцев, неподвижный, как солдат на параде. Елена Петрова — рядом с Анной Ивановой, их плечи почти соприкасались. Табо Мбеле что-то тихо говорил своему соседу, улыбаясь. Хлоя Митчелл внимательно слушала речь какого-то чиновника, её лицо было серьёзным и заинтересованным. Хироши Кобаяши сидел с закрытыми глазами, будто медитируя. Тереза… Альфи не сразу нашёл её взглядом. Она сидела в самом конце ряда кастелобрушцев, опустив голову, её пышные каштановые волосы скрывали лицо.

Все на месте. Все как на ладони.

И от этого стало ещё страшнее.

На возвышение поднялся Дамблдор. Он был в ослепительно-звёздной мантии, его серебряные волосы и борода сияли в свете тысячи свечей. Он улыбался, и его глаза за очками-половинками искрились привычным добродушием и мудростью. Он поднял руку, и гул в зале постепенно стих.

— Дорогие друзья, — начал он, и его голос, тёплый и бархатистый, заполнил собой пространство. — Ученики и учителя, гости и организаторы. Мы собрались здесь, чтобы подвести итог удивительному, сложному и прекрасному событию — первому Турниру Восьми Школ в новейшей истории.

Он говорил о духе соревнования, о дружбе, о магии, которая объединяет народы. Он благодарил делегации за мужество и мастерство, преподавателей за терпение, организаторов за труд. Его слова лились плавно, убаюкивающе. Альфи слушал вполуха, его взгляд скользил по лицам семерых агентов. Ничего. Ни тени беспокойства. Ничего, кроме обычного внимания или лёгкой скуки.

— И, конечно, — продолжал Дамблдор, — мы здесь, чтобы почтить победителей. Команду, которая показала не только силу, но и ум, сплочённость, способность находить нестандартные решения. Команду Хогвартса!

Зал взорвался аплодисментами. Гриффиндорцы ревели, стучали ногами по полу. Альфи почувствовал, как Пэнси слегка коснулась его руки под мантией. Он ответил лёгким сжатием.

Под оглушительные овации они четверо поднялись и прошли к возвышению. Каждый шаг отдавался в висках Альфи гулким стуком. Они выстроились перед столом Дамблдора. Тот снял с бархатной подушки большой, изысканной работы кубок — не из золота, а из тёмного, почти чёрного металла, инкрустированного серебряными рунами. Он переливался в свете, словно в его глубине горел холодный огонь.

— Альфиас Дамблдор, — произнёс дедуля, и в его голосе прозвучала необычная торжественность. — Мой драгоценный внук. Как капитан команды-победительницы, прими этот кубок. Пусть он напоминает тебе и твоим товарищам не только о победе, но и о той ответственности, что несёт с собой истинная сила.

Альфи взял кубок. Он был тяжёлым, холодным. Металл обжигал пальцы, но не физическим холодом, а чем-то иным — древним, безмолвным. Он почувствовал, как по его руке пробежала лёгкая дрожь — не его, а Тени, жившей в нём. Она отозвалась на прикосновение к кубку. Почему?

Он поднял трофей над головой. Зал снова взревел. Вспышки камер (некоторые репортёры всё же добились пропуска) ослепили его на мгновение. Он видел сияющее лицо Парвати, сдержанную улыбку Невилла, холодное, но гордое выражение Пэнси. Видел дедулю, смотрящего на него с безмерной любовью и… грустью? Нет, показалось.

Затем были медали для каждого члена команды, свитки почёта, рукопожатия от важных гостей. Альфи проходил через это на автомате, улыбаясь, кивая, благодаря. Его разум был где-то далеко. Он наблюдал. Ждал. Чувствовал, как тикают невидимые часы, приближаясь к чему-то.

Церемония подходила к концу. Дамблдор объявил, что теперь все участники Турнира — и победители, и проигравшие — приглашаются в центр зала для общей памятной фотографии и заключительного слова.

Все тридцать два участника, все члены команд, должны были собраться вместе. На небольшом пространстве.

Альфи почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он обменялся взглядом с Пэнси. В её синих глазах он прочёл то же самое — напряжённое ожидание. Она тоже чувствовала. Что-то было не так.

Они спустились с возвышения и направились к центру зала, где для фотографии уже приготовили несколько рядов стульев и скамеек. К ним присоединялись другие. Виктор Крам с дурмстрангцами, Алексей Волков с колдовстворцами, Мишель Лефевр со своими «шахматными фигурами», весёлые бразильцы, сосредоточенные японцы, улыбчивые африканцы, идеалистичные американцы…

Все тридцать два. Все в одном месте.

Альфи встал в первом ряду между Пэнси и Невиллом, рядом с которым устроилась Парвати. Фотограф, маленький, юркий волшебник с огромной камерой на треноге, бегал вокруг, усаживая всех, прося улыбнуться, поправить мантии.

— Так, отлично, отлично! Все собрались! — кричал он. — Теперь улыбочки! Этот снимок войдёт в историю!

Альфи смотрел в объектив, но его глаза бегали по рядам. Вот они. Все семеро. В разных углах, но здесь. Мишель сидела прямо напротив него, через два ряда. Её взгляд был расфокусирован, губы что-то беззвучно шептали. Георгий Левски стоял с краю, выпрямившись по струнке. Елена Петрова — рядом с Ивановой, их руки почти касались. Табо Мбеле улыбался во всю ширину рта. Хлоя Митчелл поправляла прядь волос, её лицо светилось искренним восторгом. Хироши Кобаяши сидел с закрытыми глазами, его пальцы сложены в медитативной мудре. Тереза смотрела прямо перед собой, её глаза были пусты.

И в этот момент Альфи понял. Не умом, а всем существом. Не через логику, а через ту самую глубинную связь с магией, что жила в нём. Он почувствовал, как что-то щёлкает. Не громко. Тише шёпота. Тончайший, почти неощутимый сдвиг в ткани реальности.

Это было похоже на то, как в тишине комнаты вдруг лопается мыльный пузырь. Только пузырь был размером с зал. И лопнул он не с хлопком, а с беззвучным, всепоглощающим…

…белым светом.

Нет, не светом. Отсутствием всего. Белой пустотой.

Она пришла не извне. Она родилась прямо в центре собравшейся группы, в точке, находящейся ровно между всеми тридцатью двумя участниками. И она не взорвалась, не ударила. Она просто… разверзлась.

Мир исчез.

Звук — пропал. Не стих, а был вырван, как клочок бумаги. Аплодисменты, голоса, шорох одежд, даже биение собственного сердца — всё растворилось в абсолютной, немыслимой тишине.

Свет — не погас, а стал совершенным. Ослепительно-белым, без тени, без источника, без градаций. Он заполнил всё. Не причинял боли глазам. Просто… всё стало белым. Стены, потолок, люди, собственные руки перед лицом — всё слилось в однородную, слепящую белизну.

Движение — прекратилось. Не потому что тела парализовало. Просто исчезло само понятие движения. Нельзя было пошевелить пальцем, потому что не было ни пальца, ни пространства, в котором он мог бы шевельнуться.

Мысли — замерли. Паника, попытка осознать, крик внутри собственного черепа — всё это утонуло, как камень в молоке. Разум оставался, но он был пуст. Как чистый лист бумаги. Белый лист.

Время — перестало существовать. Не остановилось. Его просто не стало. Не было «до», не было «после». Был только этот вечный, бесконечный, белый миг.

Альфи (если это ещё можно было назвать Альфи) не видел, не слышал, не чувствовал. Он был. И всё вокруг было этим белым бытием. Ни боли, ни страха, ни даже удивления. Только пустота. Совершенная, абсолютная, всепоглощающая.

Где-то на краю этого не-существования, в последней, угасающей искре того, что раньше было сознанием, промелькнул образ. Не мысль, а скорее, остаточный импульс, эхо от чего-то очень важного.

«Кубок... Холод металла... Руны…»

И всё.

Белая пустота поглотила и этот последний намёк.

Ничего не произошло. Ничего не случилось. Просто… всё кончилось.

И в этом белом ничто, которое было всем, не осталось места ни для вопросов, ни для ответов. Только тишина. Только белизна. Только конец.