Римус Люпин. Право на надежду (джен)

— Все это очень странно, Нимфадора. И подозрительно, — проворчал Аластор Грюм, просверливая любимую ученицу взглядом обоих глаз — блестящего живого и магического, видящего сквозь стены.

К этому взгляду, ввергавшего в трепет робких людей, Тонкс давно уже привыкла. Но не могла привыкнуть к другому — что иногда учитель (не иначе как из вредности) зовет ее по имени, полный вариант которого она почему-то терпеть не могла. Только Римусу разрешалось звать ее Дорой. Ну и Сириусу иногда.

— Не надо называть меня Нимфадорой! — рассердилась она, но потом уже мягче продолжила: — Сама я не видела Барти. Говорю со слов Сириуса, который и вышел на него через своего человека.

— Щенок Крауч сдох в конце восемьдесят второго. И Блэк мог видеть, как дементоры уносят тело, и все равно настаивает… Я же говорю, подозрительно.

— Он сам обескуражен. Послушайте, Аластор… Как раз в то время в Азкабане служил ваш осведомитель…

— Кто тебе сказал? — живой черный глаз мрачно сверкнул. — А… Люпин.

— Не совсем. Неважно.

— Для аврора не существует слова «неважно», Нимфадора!

Тонкс закатила глаза.

— Хорошо. Все тот же Сириус, а ему как раз сказал Люпин. Не могли бы вы связать меня с этим человеком, и…

— Не мог бы, — отрезал Грюм. — Изложи, что тебе нужно, и я сам переговорю с ним.

— Что нужно? Узнать все о Барти-младшем в Азкабане. Странные происшествия и поступки, резкие изменения в поведении, посетители… все в этом роде.

— Понятно. Ладно, попробуем. Если что-то разузнаю — сам тебя вызову.

Тонкс мысленно вздохнула, представив, как в очередной раз будет проходить через защитные слои дома Аластора, которые нервируют даже бывалых авроров. Но ведь о том, чтобы поговорить через камин, даже засекреченный, ее учитель и слышать не захочет.

Из-за этих защит Грюм не без труда выпустил ее на крыльцо. Потом пришлось прогуляться до границы антитрансгрессионного барьера — и тогда уже Тонкс перенеслась на окраину Хогсмида. Ей хотелось, чтобы Римус именно от нее узнал, что произошло в эту ночь полнолуния.

* * *

Как ни пытался внушить себе Люпин, что ни в чем не виноват, рассказ Доры вызвал в нем новый всплеск чувства вины и отвращения к своей природе. Ему физически стало нехорошо. Еще не оправившись от трансформации, он почувствовал сильную слабость и приступ тошноты. Стоило лишь представить, как оборотень, взбесившись, разрывает на части несчастных девчонок… Только присутствие рядом Тонкс помогло взять себя в руки. Она все поняла. Она всегда все понимала, и молчаливое прикосновение горячих пальцев снова стало лучшим лекарством — через него в душу и тело будто перетекла часть ее доброй озорной силы.

И все же требовалось время, чтобы принять ситуацию. Тяготило Римуса и то, что его друзья и любимая женщина уверенно продолжают игру, стремясь раскрыть всю правду, в то время как он сейчас ни на что не годен.

Можно было пойти в больничное крыло, отлежаться там, но Римус предпочел остаться в своих комнатах. Вечером на пороге спальни вдруг появился Добби, одновременно сияющий и смущенный. Причиной нескрываемого счастья, по мнению Люпина, мог послужить галстук-бабочка на шее домового эльфа — зеленый, как его огромные глазищи.

— Добби очень опечален, что доставил беспокойство, — пробормотал домовик. — Но он хотел предупредить… добрая мисс Грейнджер… опять такая грустная… кажется, плакала. Да только она очень гордая, и не расскажет Добби. Может быть, профессор Люпин поговорит с ней?

— Вот как? — Римус встревожился. Неужели девочку вновь настигли призраки из стертой реальности? — Послушай, попроси, пожалуйста, Гермиону зайти в мой кабинет. Если, конечно, у нее нет других дел.

— Да, сэр.

— Сириус уже не в Хогвартсе?

— Нет, сэр. Мистер Блэк провел уроки и очень-очень торопился уйти. Но он нашел время поговорить с Добби! И назначил его главой Службы эльфийской безопасности, сэр! Теперь домовые эльфы Хогвартса будут тщательно наблюдать, чтобы в школу не проник ни один чужак. Глупый Добби раньше боялся великого Сириуса Блэка, но он оказался таким добрым. Даже подарил Добби этот прекрасный галстук.

Римус от души похвалил бабочку, и когда Добби исчез, немного привел себя в порядок и вышел в кабинет. Он чувствовал, что Гермиона придет.

И она пришла, даже быстрее, чем ожидалось. Профессор пристально вгляделся в свою лучшую ученицу и помощницу — ее глаза и правда покраснели. Немного бледна, но, кажется, не думает сейчас о себе. Смотрит на него с таким неприкрытым состраданием, что вновь кольнула уязвленная гордость, захотелось закрыться от всех. Нельзя. Раз уж пошли такие дела, пора привыкать. И не прятать так тщательно свои слабости от тех, с кем, как сказала Имани Бруствер, он на одной волне.

— Гермиона… прости за то, что мы прервем ненадолго наши занятия в Тайной комнате. Я… у меня… ты ведь знаешь.

— Да.

— Так что… — Люпин развел руками. — Присаживайся, пожалуйста.

Гермиона неуверенно опустилась в кресло у камина. Римус подумал, что ей неловко в непривычной обстановке. Все же весь этот месяц они встречались у кипящего котла в лаборатории, созданной Тайной комнатой.

— Выпьешь чая со мной?

— Да, конечно.

— Тогда придется немного подождать.

Пока профессор возился с чаем, Гермиона боролась с непривычными, странными чувствами. В его кабинете она почему-то не на шутку разволновалась. Будто и не было совместных лабораторных занятий и душевных разговоров в иллюзорной копии одной из гостиной Блэк-холла. А еще — осунувшееся лицо учителя, болезненный блеск в его глазах порождали внутри что-то более глубокое и острое, чем простое сочувствие. И от этого становилось даже… хорошо? Словно боль за него оборачивалась каким-то особым видом счастья…

Простой вопрос дал возможность обоим вновь обрести некое равновесие.

— Ну как там Сириус провел за меня урок у Гриффиндора?

Гермиона сразу же оживилась.

— Ой, мы, конечно, знали, что он не заставит нас вспомнить об учебниках, которые на ваших уроках мы их ни разу не открыли. И все-таки не ожидали, что мистер Блэк сразу после приветствия велит всем собраться возле него и быстро сдвинет столы к стенам.

Римус представил, как Бродяга, нервно и решительно, эффектным движением палочки освобождает в классе место для демонстрации боевых заклинаний. И мягко улыбнулся.

— Зная Сириуса, могу предположить, что он сказал что-то вроде… хм… «Уроки профессора Люпина пригодятся вам при случайной встрече с опасными монстрами. А я хочу научить вас сражаться с опаснейшими из них — с людьми».

— Почти так и сказал, — удивилась Гермиона. — И еще добавил: «как на войне». Это значит, надо ждать возвращения... Волдеморта?

Римус помрачнел.

— Вполне вероятно. Но и без него уроки Сириуса вам, к сожалению, могут понадобиться. Что же он вам показал?

— О, сначала мы отрабатывали уже известные заклинания. Экспеллиармус, Риктумсемпра… А потом мистер Блэк показал нам Ступефай и Энервейт… на Невилле, который сам вызвался ассистировать.

— Невилл ради него, кажется, готов на что угодно. У Бродяги словно появился еще один приемный сын. Но Ступефай… это уже четвертый курс.

— Сириус решил, что нам уже пора. А еще… он рассказал, как важно за долю секунды рассчитать траекторию чужого заклинания, и сам продемонстрировал, как можно молниеносно уходить от него, уклоняться. Невероятно, насколько он быстрый! Лаванда и Парвати растаяли как леденцы в жару, — не удержалась Гермиона от язвинки в сторону раздражавших ее однокурсниц.

Римус вновь не сдержал улыбки.

— Боюсь, после триумфа Сириуса мои уроки покажутся вам несколько пресными.

— Ну что вы, конечно же, нет! — слишком горячо и поспешно возразила Гермиона. — А знаете, он о вас так хорошо говорил… Что вы прирожденный защитник от темных сил. Что ваш отец — один из лучших специалистов по нечеловеческим духам, и справлялся с самыми сильными и опасными боггартами. И вы унаследовали его таланты.

Это было очень приятно слышать. Лайалл Люпин и Сириус давно уже отлично поладили. И сравнение с отцом — большая честь. Вот только… Что, если бы все пошло иначе? Если бы Бродяга не финансировал его исследования в области колдомедицины и воздействия на разум? Открыл бы тогда он, Римус Люпин, в себе настоящее призвание? Или остался бы просто наследником отца, борцом с боггартами и каппами? А может… что-то похуже?

Римус бросил задумчивый взгляд на девочку, которая, совсем успокоившись, продолжала весело болтать:

— Сириус запретил нам использовать атакующие заклинания ради баловства, пригрозил, что провинившимся сам придумает наказание.

— О да, это сильно. Кстати, я видел, что близнецы Уизли избавились от розовых ботинок.

— Рон рассказал, что его братья боролись изо всех сил и добились того, что ботинки поменяли цвет с розового на рыжий — под цвет их волос. Но близнецам смертельно надоело спать и мыться в обуви. И они пошли сдаваться. Сириус снял заклятье, но, думаю, это еще не конец.

— Конечно, Уизли захотят взять реванш. Но пока что Мародеры непобедимы.

Гермиона вдруг поежилась, словно из кабинета выпустили все тепло.

— Сириус Блэк… он ведь каждый день видел дементоров в Азкабане?

Римус удивленно приподнял брови.

— Увы, но это очевидно. Почему ты вдруг спросила?

Краска сбежала со щек Гермионы, она напряженно стиснула пальцы и отчеканила, глядя куда-то перед собой:

— Я видела дементоров.

— Как? — опешил Люпин. — Где?

— Сегодня. На стадионе. Понимаете… Сириус закупил для всех команд по квиддичу, кроме слизеринской, новые отличные метлы. Ребята так обрадовались, помчались на стадион… Рон позвал меня с собой посмотреть… и тогда, сидя на трибуне рядом с ним, я увидела… черные фигуры в небе, от которых исходила такое… такое… А потом Гарри упал с метлы… то есть мне показалось, что он падает. Я сама чуть не потеряла сознание, и Рон отвел меня в больничное крыло. Он так расстроился, ничего не понял. Все, конечно, решили, что я перезанималась…

Гермиона подняла глаза на Римуса. В них вновь блестели слезы.

— Вы говорили, что я вижу то, что могло бы быть, но не случилось. Но разве такое вообще возможно? Дементоры в Хогвартсе!

Нет. Немыслимо. Ошеломленный Римус тысячу раз бы это повторил, но…

— Знаешь, — произнес он медленно, с нарочитой уверенностью, упорно стараясь не выдать смятения, — сейчас мне кажется… вернее, я уверен… что, к сожалению, возможно все что угодно. Какая бы дикая причина не привела дементоров на школьный стадион — это вполне вероятно… если ты это видела.

— Но… Римус… я… Ой, профессор Люпин, — взволнованная Гермиона густо покраснела.

Заметив, конечно, оговорку и смущение, Римус не придал этому большого значения. Сам он уже крепко, по-родственному, привязался к девочке. Наверняка и она чувствует к нему то-то подобное. И он продолжил строго, почти сурово, не отвергая стертую реальность, но мысленно противостоя ей:

— С тобой все в порядке, Гермиона. Даже не думай иначе. Твой разум вполне здоров, просто борется с чем-то, пришедшим извне. Как я — со своей ликантропией. Ты мне веришь?

— Да…

Его глаза наполнились теплотой, голос сильно смягчился.

— Наше с тобой зелье уже почти готово. Потерпи еще немного. Я должен убедиться, что оно совершенно безопасно. Лишь немного приду в себя…

— Пожалуйста, не беспокойтесь, профессор, — твердо ответила Гермиона, быстро утирая слезы. — Вы просто обязаны как следует отдохнуть. Я подожду столько, сколько нужно.

— Никогда в жизни я не усомнюсь в том, что ты истинная гриффиндорка.

«И никогда не перестану благодарить тебя… Кто знает, от чего ты всех нас спасла?»

— Профессор…

— Если хочешь, можешь при близких друзьях и наедине называть меня просто Римусом. И… послушай, очень плохо, что мы с тобой совсем забыли про чай.

Гермиона просияла… даже как-то слишком. Но на это Люпин уже не обратил особого внимания. Он думал, насколько неправ был в своих недавних переживаниях. Надо просто поблагодарить судьбу, что план с кровью химеры сорвался, оставить раскрытие всех тайн аврорам и Сириусу, а самому — заняться тем, что никто не сделает за него. Он обязан помочь Гермионе.