Семь золотых тарелочек (гет)

Впрочем, уже к весне 1942-го Том мысленно хвалил себя за то, что так ловко стер Сьюзен память. Ее потерянное бледное лицо постепенно вытаивало из его гибкой души, и на этом месте зрело понимание того, что чем меньше людей знают о змее, тем лучше. А в мае случилось такое, что он и вовсе начислил бы Слизерину сотню-другую баллов за данный эпизод — но обо все по порядку.

Где-то на пятом-шестом курсе дальновидные родители «чистокровок» начинали подыскивать своим чадам достойную партию. Каждый подходил к этому по-своему: кто-то и в самом деле предоставлял детям самостоятельно решать свои судьбы, понадеявшись на то, что вдолбленные идеалы их не подведут, а кто-то заключал союзы и договаривался о помолвках, ни с кем не советуясь. Сьюзен когда-то давно рассказывала ему, как это было принято. Часто будущие супруги, будь они хоть на четвертом курсе, уже все знают или догадываются, и учатся скреплять сердце; а, может быть, гордятся хорошим выбором, если были как следует воспитаны. Случайные браки среди чистокровных тоже бывали, а все-таки традиция есть традиция.

Том как-то спросил Сьюзен — все еще были живы — а как этот вопрос собирались решать ее родители? Сьюзен вдруг сообщила, что родня Гилберта Эйвери еще до школы засылала к Певенси гонцов и прощупывала почву — не желают ли они породниться через старшую дочь? Прогрессивные по магическим меркам Анна и Джек отказались решать этот вопрос без участия Сьюзен, и дело заглохло. Между Эйвери и Певенси пробежал холодок. «Нет, ты представь только, — со странной полуулыбкой говорила она. — Этот вот персонаж, который с метлы едва ли не падает, и под носом у него всегда мокро. Жуть». Том смутно подумал, что неплохо бы Эйвери и в самом деле упасть с метлы разок-другой, даже если помолвка и разладилось.

К весне прошел слух, что Вальбурга Блэк сразу после школы обручится со своим троюродным братом, Орионом. Это тоже не было редкостью. Если семья была чересчур чистокровная, а заморской невесты из Франции или Германии не находилось, подыскать ее можно было и среди родственников. Орион был тихим малым, оканчивавшим школу в тот год, совершенно не ровней шумной и острой на язык Вальбурге, но никто не удивился такой новости. Их стали немного чаще видеть вместе, только и всего, причем у обоих лица были кислые-прекислые. А через неделю было еще одно событие — Грегори Нотт пытался вздернуться, да не где-нибудь, а в девчоночьем туалете на третьем этаже.

Когда Том завернул за угол и увидел толпу у дверей туалета, его сердце пропустило удара два. Конечно, он сразу подумал о самом очевидном, и даже попытался было улизнуть, но тут из толпы к нему рванул кто-то бледный, с прыгающими губами. Это был Чарли Нотт.

— Черт-те что!.. — выпалил он. — Том, черт-те что! Это же черт знает что такое!

— Что там? — спросил Том, утаскивая Чарли обратно за угол и осторожно косясь в сторону распахнутой двери.

— Разойдитесь! Разойдитесь немедленно! — раздался зычный голос профессора Меррифот, которая продиралась сквозь толпу. — Я считаю до двух и начинаю снимать баллы! Раз, два, пятьдесят баллов с Гриффиндора, Прюэтт! Блэк, вам дали значок для красоты или чтоб вы следили за порядком?! Блэк, я с кем разговариваю?! Вернитесь сейчас же!

Зареванная Вальбурга растолкала зевак и бросилась прочь, к лестнице. В спину ей устремились любопытные и злорадные взгляды.

— ... Кто ж знал, что у него это серьезно, — бормотал Чарли, когда они с Томом вытаптывали коридор к Больничному крыло взад и вперед. — Все думали, он за ней просто волочится, только и всего. Он сам так шутил. Он вообще дуб дубом, отец так и говорит... Ой, че будет, — Чарли схватился за коротко стриженную несчастную голову, — они ж с отцом и так как кошка с собакой, Грег теперь и вовсе из дома уйдет...

Том грыз ногти и рассеянно думал. Чистокровные семьи равны между собой, но некоторые были равнее — например, Блэки. Они и держались особняком, и, видимо, не считали возможным брать в супруги кого-то не из своих. Если так, то чудно, что спустя столько поколений у них не рождаются одни только сквибы. И что Грег нашел в этой зануде? Ее даже больно красивой нельзя назвать, рот тонкий и жесткий, хмурится все время, волосы заплетает в дурацкую косу, никто в школе так не ходит. Сьюзен уже сейчас куда красивее ее.

Сравнить их было легко. Едва оправившись, Вальбурга вдруг взяла Сьюзен в наперсницы и стала брать ее на прогулки к озеру, а то и в Хогсмид. Та не противилась. Их можно было увидеть чинно сидящими на берегу, на том самом месте, где Сьюзен когда-то упражнялась в стрельбе, и Том с неприязнью ощутил, что одного «обливиэйт» мало, чтоб ее удержать. У нее появлялись какие-то друзья, хорошие ли, плохие ли.

— Смену себе готовит, что ли? — буркнул он как-то, проходя мимо девочек, шагавших под ручку в Большой зал.

— Уж не знаю, чего это Блэк в нее так вцепилась, — с готовностью подхватил Эдмунд, — но Сьюзен мне все уши про нее прожужжала. «Вэл то, Вэл это…». И это еще кто кого поучает. Том, видал? Они себе прически накрутили одинаковые.

Но Сьюзен была не единственной Певенси, которая в тот год нашла себе странного товарища. Поразительным для всех образом Люси сдружилась с однокурсником Тома, Руби Хагридом.

Об этом Хагриде стоило сказать особо. На первом курсе его с ними не было, а потом он вдруг взял да появился, и о нем немедленно стали ходить слухи и байки, мол, в Хогвартсе прячут сына тролля. Среди сверстников Хагрид гляделся на два-три года старше (а точнее, выше), но держался хуже первокурсника и колдовал как пятилетка.

Высокие люди иногда неосознанно сутулятся, пытаясь казаться ниже. Хагрид не сутулился, но в его мягкой походке и густом голосе сквозило что-то скромное, застенчивое. Он как будто чувствовал, что занимает слишком много места, и был бы рад занять поменьше, но не мог. В классе Трансфигурации, где парты были короче обычных, он сидел без соседа. Конечно, присмотревшись, однокурсники начали его шпынять — сперва свои, потом и все остальные. Разве могло быть иначе?

Том Хагрида не шпынял. Он вообще в травлях никогда не участвовал — не из жалости к жертвам, а потому, что считал это делом неизящным и небезопасным. Когда его слово начало набирать вес, он — прежде всего своим поведением, разумеется — дал понять, что если кто хочет называться «рыцарем овального стола» (а стол в подсобке Слагхорна был именно что овальный), то должен оставить ребяческие выходки. Еще не хватало получить выговор за такую ерунду! Начнут разбираться и вскроют чего похуже. Не осмысливая этого вполне, Том приучал ребят держать фасад.

Но скорый на расправу Гриффиндор таких вещей понимать не желал. У Хагрида вечно пропадали учебники, на его широкую пухлую спину клеились таблички со словами «пни меня, если дотянешься», его ответы у доски сопровождались смешками и закатыванием глаз. Хагрид не обижался. Разозлить его было очень трудно, но курсе на третьем Юстес Вред, непонятно как попавший на Хаффлпаф, наконец нашел способ это сделать.

От соседей по комнате о Хагриде было известно две вещи: во-первых, от его храпа поднимается полог, во-вторых, под этим пологом, равно как и под кроватью, и под подушкой, Руби разводит всяческую живность. Кого там только не видели за три года! Ящерицы, выпавшие из гнезда птенцы, змеи, жабы и Мерлин знает кто еще. Лишенный других талантов, Хагрид умело их выхаживал, и иной раз в Большом зале можно было увидеть, как он кормит кусочками свеклы какую-нибудь ящерку, сидящую в нагрудном кармане — с тем же печальным и виноватым выражением лица, с каким собирал с полу рассыпанные шутниками учебники.

Дамблдор отчего-то очень к нему благоволил. У Тома было ощущение, что, захоти Хагрид хоть раз выдать своих обидчиков, тем бы не поздоровилось.

Этот Юстес приходился Певенси каким-то дальним родственником, но Питер, Сьюзен и Эдмунд методично его избегали. Их можно было понять. Тщедушный, с вечной прилипшей ко рту ухмылочкой, он как будто задался целью досаждать всем и каждому. Неизменный успех его гадостей говорил о намерении, а серьезный и высокомерный тон — о его отсутствии. Возможно, Юстес был просто такой. Он делал по утрам какую-то особую гимнастику. Его отец был маглом.

Тони Долохов, переведшийся в Хогвартс вместе с другими эвакуированными, первым догадался, как именно этот мерзкий тип попал на добродушнейший из факультетов.

— Это чтоб били поменьше, — объяснил он, когда они с Томом и Реджи сидели на лестнице, дожидаясь Конни, отбывавшего отработку. — Даже рейвенкловцы уже всю душу вытрясли бы из этого урода.

Конни Мальсибер только недавно начал курить, и все утро Юстес досаждал ему нравоучениями об опасностях этого занятия, а прямо перед Трансфигурацией неосторожно ляпнул, что доложит куда следует. Конни молча повернулся к нему и с размаху опустил сумку с книгами ему на голову. Тут-то и вошел Дамблдор.

Они успели обсудить, какая кара и когда именно настигнет проклятого Вреда, но с местью опоздали. На следующий день Юстес сцепился с Хагридом.

Руби тогда выхаживал кузнечика со сломанным крылом, подобранного возле озера. Носил его с собой в большой стеклянной баночке, подкармливал припасенной травкой, на переменах склонялся к банке и что-то шептал. На одной из таких перемен Юстес и подкрался к Хагриду и спросил, мол, не продаст ли он ему кузнечика. Хагрид миролюбиво отказал. Юстес настаивал. Главным его аргументом было то, что коллекция сушеных насекомых, которую он собирал дома, требовала пополнения.

Банка все это время стояла рядом, на подоконнике. Том, как и все в коридоре, начала беседы не слышал и обернулся, только когда раздался жалобный звон стекла о камень — как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хагрид с нечитаемым выражением лица поднимает Юстеса за шиворот, словно подъемный кран, и мягко отталкивает от себя. Достаточно мягко, чтобы хлипкий Юстес проехал задницей по осколкам два оконных пролета. Руби еще ползал на коленях под окном, безуспешно выискивая пропажу, когда за ним явилась разъяренная деканша Мириадд.

Свидетелей у этого события было, к счастью, много. К счастью для Хагрида и его зоопарка, потому что с того дня число его преследователей поубавилось. Питер, может быть, запоздало чувствуя свою вину, взял его под крыло и имел некую беседу с Юстесом, после которой тот обходил Хагрида десятой дорогой. А на четвертом курсе Люси стала его первым другом.

Осенью Хагрид вернулся в школу будто еще в два раза больше, чем был. Они с крошкой Люси смотрелись как комедийный дуэт — на один его шаг приходилось три ее семенящих, она ему и до плеча-то не доставала. Сошлись они на почве Травологии, в которой Люси вдруг стала выказывать удивительные успехи (Сьюзен, не оставившая намерения стать лекарем, даже немного ревновала) — Эд рассказывал, что Люси по собственному почину подобрала лечебные травы для больной мыши, которых вообще-то не любила. Том иногда встречал эту парочку в коридоре и провожал их задумчивым взглядом.

Том и рад был бы сказать, что Певенси друг от друга отдаляются, но у него было чувство, что они не отдаляются, а рассредотачиваются, как отряд на местности. Что они по-прежнему держат друг друга в поле зрения и все время друг о друге думают.

В мае случилось три вещи. Во-первых, Том, наконец, наложил лапы на книги о крестражах. Во-вторых, умерла Миртл Уоррен. В-третьих, Сьюзен проколола уши. Впрочем, обо всем по порядку.

Как-то после уроков Том направился в библиотеку, где Сьюзен истязала себя латынью согласно заведенному порядку. Он прихватил с собой свернутый в трубочку номер «Пророка», который заголовком чуть ли не на всю страницу сообщал о «двадцатилетнем мире с Россией», и был полон намерения блеснуть перед ней политической грамотностью (Том чувствовал себя увереннее там, где Сьюзен ничего не понимала), но застал ее не одну.

— Здравствуй, Том, — весело сказал Альфард и протянул ему руку.

…Если Блэки держались особняком, то Альфард Блэк держался особняком от остальных Блэков. В глаза это не бросалось. Он был ровесником Вальбурги и Лукреции, но с девчонками имел полное право не водиться, а Орион, напротив, был его старше, и они не пересекались даже на уроках. Непосвященные и знать не знали, что в семье Блэков Альфард — овечка отличного цвета, а сам он, казалось, не придавал этому значения. Друзей у него, впрочем, хватало, и, как ни странно, их со Сьюзен познакомил Питер, а не Вальбурга.

Альфард и Питер вообще были чем-то неуловимо похожи. Не внешне, нет — черты лица у него были острые, граничащие с неприятными, а кустистые черные брови и вовсе делали его облик почти комичным. С Альфардом легко было найти общий язык, вернее, это он сам легко его находил, но внутри него всегда оставалось что-то, ни для кого не предназначенное. Вот это сочетание искренности, открытости и невидимой бдительной границы их и роднило.

Короче, рядом с его, Тома, Сьюзен сидел какой-то бровастый наследный принц, и это не могло не удручать.

— Здравствуй, Альфард, — приветливо сказал Том. — Сью, я сяду здесь, ничего?

— Пожалуйста, — отозвалась Сьюзен. Том всегда садился напротив, а не рядом с ней, и он очень редко называл ее Сью, но ничего из этого она не прокомментировала, а повернулась к Альфарду и сказала: — Спасибо тебе огромное. Правда, спасибо.

— Да что там, — вздохнул тот. — Было бы за что.

— Нет-нет, — Сьюзен чуть качнула головой, — попытаться стоило. Будем как-то жить дальше.

-…С чем ты там собираешься жить дальше? — вполголоса спросил Том, когда Альфард откланялся.

Сьюзен устало посмотрела на него.

— Альфард и Питер немного дружат, — сказала она. — Я попросила его… Ох, Том, Питер хочет уйти из школы после СОВ. Я все лето его упрашивала, но он ни в какую. Вообразил, что не может просиживать штаны в школе и должен начать работать…

Том прикусил язык.

Он иногда гадал, что именно из памяти Сьюзен ему удалось затереть, но спросить об этом, понятное дело, было нельзя; он иногда чувствовал себя преступником, который ходит кругами вокруг места преступления. Теперь Том знал, что вечер истерся из ее памяти полностью. Она не помнила даже разговора, во время которого он позвал ее к змее.

— Вот как, — только и сказал он.

— Вообще-то, — медленно сказала Сьюзен, — вообще-то я не понимаю, почему раньше тебе об этом не сказала. Мне казалось, ты знаешь. Или я забыла?..

— Так ты попросила Альфарда с ним потолковать? — перебил ее Том.

Сьюзен кивнула.

— Без толку, — сказала она. — Он уже переписывался с кем-то из папиных коллег, ищет место. Наверняка какие-то копейки, — с ожесточением добавила она. — Стоит жертвовать учебой ради них!

Том очень редко одобрял Питеровы решения (и Питера вообще), но тут они со Сьюзен во мнениях не сошлись. Видите ли, он очень рано разочаровался в школьной программе и где-то с курса третьего находился на самообразовании. Все более или менее стоящее, считал он, можно и самому выучить.

В то время получить пропуск на работу с книгами запретной секции было куда проще. Наверняка Том не первый до этого додумался, но советов ни у кого он не спрашивал, действовал по наитию. Фокус был в том, чтобы выбрать преподавателя полояльнее и шаг за шагом завоевывать его доверие, постепенно подкрадываясь к интересующему вас предмету. За два семестра Том превратил тему для дополнительных рефератов по Защите от Темных искусств из «Истории применения Адского пламени на дуэлях» в «Адское пламя и его способности к самонаведению», и нелояльная, но изрядно потеплевшая профессор Меррифот выдала-таки долгожданный допуск.

Каморка за библиотекой была маленькая, как монашеская келья, с узким стрельчатым окном; читальный зал состоял из одного скромного письменного стола. Вверх по стене ступеньками уходили мощные деревянные полки, и вот по этим-то полкам, фактически и фигурально, Том начал свое нетерпеливое восхождение.

Другой фокус был в том, чтобы сделать тему расплывчатой, а реферат — излишне подробным, чтобы список литературы включал в себя все подряд. Поднаторевший в академических делах Том и здесь справился. В книгах, которые он читал весной 1942 года, об Адском пламени было две или три строчки — зато там можно было найти кое-что почище. Между делом утверждалось, например, что Адским пламенем можно уничтожать крестражи. Впервые наткнувшись на этот термин, Том перечитал его пару раз — точно ли это английский? Слово было какое-то противное, похоже на мокрый кашель, и во всех книгах о нем говорилось уклончиво, почти стыдливо.

Поплавок запрыгал на темной воде.

Когда душным майским вечером Том положил перед собой «Волхование всех презлейшее» и сдул комья пыли с кожаной обложки, он вдруг почувствовал себя одиннадцатилетним мальчишкой. Магия снова поворачивалась к нему лицом; она снова была великой и непонятной и могла все на свете, а он мог поймать ее за хвост и тоже стать великим и все уметь. Том водил пальцем по пергаментным страницам, продираясь через староанглийский, и повторял про себя, и торопливо выписывал конспект (для этого пригодился шифр, который он сам себе придумал еще на втором курсе).

Сьюзен в тот год начала читать книги по магохирургии. Из упрямства — или, может быть, действительно по велению души — она выбрала эту сложную стезю, но втайне сомневалась, что справится. Тому она несколько раз признавалась, мол, «все внутри так и сжимается, когда про это читаю». Сьюзен даже показала ему несколько страниц в учебнике. Движущиеся картинки и в самом деле пробирали до костей, особенно та, которая изображала самую передовую операцию магической медицины. Вырезать живое сердце, поместить его в специальный раствор, заново запустить и вшить обратно — и все это надо сделать быстрее, чем считаешь до двадцати. «Если человек был без бьющегося сердца целых двадцать секунд, значит, он умер на двадцать секунд?» — спросил Том, вдоволь наглядевшись на жуткую картинку. «Наверное, нет, — сказала Сьюзен. — Думаю, если ты в итоге жив, то ты не умер». И засмеялась.

Сердце Тома не екало, когда он читал про крестражи — ну, почти. Внутри ничего не сжималось, и даже душа, которая не могла не понимать, что все это имеет к ней самое прямое отношение, не трепетала.

Выходило просто, до странного просто. Достать главный ингредиент, конечно, было бы сложнее, чем крысиный хвост, но Том легко мог представить, что у могущественного волшебника всегда есть враги, которых было бы неплохо отправить на тот свет, а там — что добру зря пропадать? Поражал скорее не сам ритуал, а некое особое настроение, которое полагалось при нем соблюдать. «Возненавидь себя, как ближнего своего» — что это должно было бы означать? Том еще колебался, он еще не вполне понимал, и, забегая вперед, пройдя по этой дороге дальше, чем кто-либо, он так и не понял, куда эта дорога проложена.

Короче, некоторые обряды и заклинания ему и в самом деле хотелось опробовать при случае — одни в большей, другие в меньшей степени — но тут выходило иначе. Это было что-то такое же древнее и глубокое, как Дары Смерти, и было чувство, что даже знать о таком небезопасно. Чувство Тому нравилось. Он сразу решил, что не поделится ни с Конни, ни даже с Тони. Сьюзен, может быть, поняла бы — она же собиралась стать хирургом и вырезать сердца, нет? Но даже с ней это было не обсудить. Пришлось открыться змее. Том навещал ее немного реже, но все же регулярно.

Далеко ли ты уплывешь на дырявой лодке, спросила змея. Причем здесь лодки, обиделся Том. Человек всю жизнь несет все яйца в одной корзине. Было бы здорово рассовать их по карманам и за пазухой, тогда хоть одно, да донесешь. Что за змееныши пошли, подивилась змея. Разве ты не знаешь, что целое всегда больше, чем просто сумма частей? А ведь господин Салазар настаивал, чтобы философию обязательно преподавали в Хогвартсе, и госпожа Ровена его поддержала. Кстати, как твои дела с маленькой родственницей Ровены?

А дела были ни шатко, ни валко. Сьюзен еще тянулась к нему, но теперь она, словно куст герани, тянулась еще и в другие стороны. В Большом зале или на переменах ее чаще можно было увидеть с Вальбургой или Лукрецией, на уроках она перешептывалась с Оливией, а два или три раза Том видел ее в компании Альфарда. К Сьюзен вернулась привычка во время смеха слегка запрокидывать голову назад и набок (после смерти матери она долго так не делала), и выглядело это так легко и в то же время изящно, как у киноактрисы. Она если и не расцветала, то оттаивала.

Тебе эти догонялки не к лицу, сказала змея, когда поднимала его наверх. Делала она это так — сажала его себе на голову и тянулась вверх на мощном хвосте, а потом, видимо, цеплялась им за неровные стенки туннеля, пока не клала мощную голову на пол девчоночьего туалета. Дальше она обычно не ползла. Разве насильно вырастишь преданность, спросила змея. Может быть, сестра Сьюзен подойдет тебе больше? Да ну, сказал Том. Она мелкая и возится с мышами и пауками. Зато Хагриду нечего бояться. Такая грозная охрана у него завелась, что только ой.

Это была правда. Хагрид оказался таким хорошим слушателем, что речь Люси, спотыкающаяся и тихая, вернулась в полной мере и стала бойкой, как весенний ручей. Теперь она могла ответить каждому, кто над ним потешался, да иной раз так складно, как будто заранее придумала ответ. Целительные таланты Хагрида распространились и на нее.

Что ни делается, то к лучшему, сказала змея. Если поэту не дается рифма во второй строке, он возвращается и зачеркивает первую. И почитай Аристотеля на досуге, мне не нравится твой кругозор.

Она лежала головой на мокрых каменных плитах, чуть наклонив ее набок, словно огромный кот. Глаза ее блестели в свете луны, как автомобильные фары. Том привычно почесал ее нос и уже собирался прощаться, как вдруг услышал стук двери ближайшей кабинки. Прежде, чем он успел что-то подумать, Миртл Уоррен, потупившись и поправляя выбившиеся из хвостика волосы уже шагнула к ним.

Том однажды спросил змею — как получилось, что тебя заперли в подвале? Никто меня не запирал, сказала змея. Это вас, змеенышей, закрыли от меня, чтобы взглядом никто случайно не встретился. А тебе не бывает скучно, спросил Том. Глубоко-глубоко под замком есть ход, сказала змея. Он идет многие мили под горами и лесами, он такой длинный, что я ползу по нему несколько дней. Он ведет к скалам на северном побережье. Там я могу глотнуть свежего ночного воздуха, когда мне надоедает топот ваших ног над головой. А кто проложил этот ход, спросил Том. Господин Салазар, конечно. Это его прощальный подарок господину Годрику. А вдруг враги попадут по нему в Хогвартс? Ни враг, ни друг не пройдут там, где хожу я, засмеялась змея. У самого побережья этот ход устлан костями. Значит, ты не различаешь врагов и друзей, спросил Том. Для меня нет друзей кроме тех, кто может смотреть мне в глаза. Удобно, согласись?

Забыв о почтительности, Том что было силы толкнул нос змеи, надеясь, что та догадается, и она догадалась и начала уходить вглубь, пол под ногами задрожал, но медленно, медленно, чудовищно медленно, целых несколько секунд, а Миртл тем временем уже стояла у раковины с приоткрытым ртом и не понимала, что это тут такое вместо раковин. Не понимать ей оставалось недолго. Том видел, как помутнели ее глаза за стеклами очков, а потом Миртл наклонилась вперед, словно хотела получше разглядеть уползающую змею или поклониться ей — но на самом деле она, конечно, падала. Подогнулись ее колени, и голова с двумя нелепыми хвостиками гулко стукнулась о край раковины. Звякнули упавшие на пол очки.

Все это было так тихо, без единого слова, Том даже испугаться не успел. Он бросил взгляд в провал — пусто, змея уже в подземелье. Он приложил дрожащие пальцы к тощей шее Миртл — теплой, теплой! — и сначала ему чудилось, будто пульс есть. Он рывком перевернул ее на спину (Миртл не возражала) и принялся бить по щекам, и без того красным и распухшим. Наверное, она заперлась в кабинке, чтобы пореветь; он вроде слышал, что однокурсники ее не больно-то жаловали, ну почему именно сегодня, и почему, почему, почему он забыл поставить Засов на дверь. Том наклонился ухом к приоткрытым губам, силясь услышать дыхание, а потом, вспомнив какую-то из книжек Сьюзен, набрал в легкие побольше воздуха и накрыл ее рот своим. Без толку. Какой-то частью себя он поражался, насколько ничего не изменилось вокруг, от умирающей Миртл шума было не больше, чем от разбитой чашки, а теперь она и вовсе лежала совсем тихая, и вдруг Том понял, что он здесь снова один. То, что перед ним лежало, мягкое и теплое, было и в самом деле не одушевленнее чашки.

Закройся, сказал Том проходу. Потом поставил Засов и стал думать. Вовремя — через минуту-другую кто-то бесцеремонно вдарил ногой по двери.

— Э-эй, Уоррен, ты там заперлась, что ли? — послышались сдавленные смешки. Это, наверное, Оливия с товарками. — Или Певенси с тобой? Вы там целуетесь, да?

Еще пара ударов. Хихиканье. Том сидел очень тихо.

— Не будем мешать! — проорала Оливия.

И была еще одна часть Тома, которая, кажется, с самого начала знала, что сейчас будет. Еще когда он пытался вдохнуть жизнь в Миртл, или, может быть, когда она падала, или, может быть, когда она только вышла в круг лунного света, или, может быть, еще тогда, когда Том впервые прочел слово «крестраж». Было в этом что-то предопределенное, и, значит, правильное. Теперь эта часть заговорила.

Том поднялся, достал из-под раковины сумку. Руки слегка дрожали, и он взглянул в темное зеркало, и показался себе взъерошенным, маленьким и удивленным, что ли. Сейчас это будет, сказал он, кажется, вслух. Сейчас я это сделаю. Он торопливо пошарил рукой в сумке, не решаясь отрывать взгляда от Тома в зеркале. Ничего не годилось. Когда он читал порядок действий, то поразился, как быстро это делается и как мало подготовки нужно — всего-то ценный предмет да труп, и самое сложное из списка у него уже было. Перо не пойдет, палочка? Еще неизвестно, как ей потом пользоваться… Учебники мимо, чернильница тоже. Очки Миртл? Чего только в голову не лезет в такой момент… Рука нащупала какой-то листок за подкладкой. Том поднес его к глазам, слишком уж было темно — и столкнулся лицом к лицу со Сьюзен.

Колдография, которую сделали на ее двенадцатом дне рождения. Завалилась за подкладку, должно быть. Анна и Джек весело махали ему рукой, и Сьюзен тоже. Он и забыть успел, какой она тогда была. «Желаю, чтобы ты ни в чем никогда не ошибалась», — почему-то подумал Том и стал искать дальше. Выбор пал на блокнот.

Потом у него, конечно, начало получаться лучше, куда лучше. Человек всегда становится лучше в том, в чем упражняется, это неизбежно; но первый раз вцепиться зубами в мякоть яблока — это момент незабываемый и неповторимый. Ключом к пониманию особого настроения, говорилось в книге, должно стать то, что волшебник наносит рану сам себе. Когда это станет ясно, все остальное сделается само собой.

То, в чем когда-то обитала Миртл Уоррен, лежало у него под ногами. Том наклонился, надел очки обратно на то, чем Миртл смотрела наружу и стал ловить попутный ветер. Ждать пришлось недолго. Как оказалось, нужное настроение уже давно ходило за ним по пятам.

…Тело обнаружила, как ни странно, Люси.

Нахальное предположение Оливии было ложью, но имело под собой некую основу. Несколько раз до этого Люси вступалась за Миртл, потому что обнаружила у себя талант вступаться, и, хотя подругами они не были, Миртл потянулась к ней с такой безнадежной силой, что непременно стали бы ими через месяц или два. В ту минуту, когда Том проводил операцию на открытом сердце у самого себя, Люси столкнулась с Оливией и ее фрейлинами, и по обрывкам насмешек поняла, что Миртл надо снова спасать. Даром, что комендантский час был близок, она спустилась на третий этаж, зашла в туалет и позвала: «Миртл!». Никто не ответил. Люси уже собиралась уходить, когда в полутьме увидела, что из-за раковины торчат чьи-то ноги.

Том ничего этого еще не знал. Он добрался до гостиной Слизерина, чувствуя себя вполне прилично и телом, и духом, как будто все осталось при нем. Он снова и снова проверял свои ощущения и даже поймал себя на легком разочаровании — как, ничего не поменялось? В руководстве ничего не было сказано о том, как именно будут проявляться эффекты; отчасти эта неопределенность и толкнула его на эксперимент. Том, строго говоря, тогда об этом и не думал почти, потому что был занят делами земными.

Миртл скоро обнаружат. Надо быть в постели, когда это произойдет. Том попытался вспомнить, были ли у нее родители и кто они, и не смог, хотя был уверен, что знает. В голову лезла какая-то ерунда. Сойдет ли это за сердечный приступ? Бывают ли у третьекурсниц сердечные приступы? Интересно, а от чего она на самом деле умерла? Он так и не спросил змею, как именно убивает взгляд, а ни в одной книге серьезного описания не нашлось. Надо не забыть спросить… Потом Том понял, что теперь весь этаж перекроют до начала следующего года.

У дверей в подземелья никого не было — хорошо, значит, никто не поймет, когда он вернулся — но Том задержался на минуту-другую, потому что его охватило непреодолимое желание вернуться и проверить, как она там, все ли в порядке, не забыл ли он чего? «Положил ли я колдографию обратно в сумку?» — спросил он сам себя и почувствовал, что его окатило волной жара. В сумке ее не оказалось. Трясущимися руками он перетряхнул учебники, тетради, сунул руку за подкладку — пусто. Колдография нашлась в нагрудном кармане. Маленькая Сьюзен снова помахала ему и улыбнулась. Том посмотрел на нее пустыми глазами и вошел внутрь.

Его потянуло в сон. Он не помнил, как добрался до комнаты.

Сон был не страшный, а просто противный. Будто сидит Том в девчоночьем туалете, рядом с ним лежит холодная и уже слегка попорченная Миртл, а в дверь кто-то ломится, и надо быстро убрать труп, чтобы его не увидели. И почему-то у Тома нет другого способа, кроме как съесть Миртл целиком. Он наклоняется к ее синему, под цвет галстука, лицу, кусает в губы, а они жутко невкусные. «Очки, куда же я дену ее очки!» — лихорадочно думает Том и просыпается.

Был глухой ночной час. Во рту стоял поганый привкус, голова гудела. Сколько-то времени Том лежал со счастливым ощущением, что все это был просто кошмар и ничего на самом деле не случилось, ровным счетом ничего, а он просто отравился чем-то за обедом. Потом он припомнил вечер, поднялся с кровати, шатаясь, и едва успел добраться до ванной комнаты. Его вырвало, потом еще и еще.

Когда Том смог, наконец, встать прямо, опершись дрожащими руками о раковину, ему почудилось, что что-то большое и страшное шевельнулось в стене напротив. Он забыл, что там висит зеркало. Слыша, как колотится сердце, Том наклонился к отражению, пытаясь понять, поменялось ли что-нибудь в лице — в последний-то раз он смотрелся в зеркало… ну, до того, как? И вдруг ему показалось, что лицо и правда изменилось до неузнаваемости, что там, в зеркале, не Том, а кто-то непонятный. Завтра все посмотрят на него и точно будут знать, что случилось, не могут не узнать, как пить дать, догадаются. Может быть, притвориться больным? Да нет, это подозрительно. Интересно, она все еще там лежит? Но тут Том почувствовал, что Миртл больше нет там, где он ее оставил. Она стоит прямо за дверью.

Он согнулся пополам. В книге ничего не было сказано про то, что отрезанный кусок души надо выблевать, но, кажется, именно это он и собирался сделать. «Мамочка», — подумал он. Это была его последняя внятная мысль в ту ночь.

— Том, ты там спишь, что ли? — послышался голос Конни. Том неопределенно промычал что-то. Он был на кровати, но как, Мерлин всемогущий, он до нее добрался, не знал и сам. Конни отдернул полог и смерил его скептическим взглядом.

— Слушай, ты не в курсе, кто у нас в уборной порезвился? Все заблевано, мать твою, не зайти. Вроде вчера никакой пирушки не было… Том, тебе что, плохо?

— Мне отлично, — промычал Том и в подтверждение своих слов сполз с кровати и принялся с самым серьезным видом собирать учебники в сумку — как был, в одной ночной рубашке.

Конни понаблюдал за ним немного.

— Сегодня воскресенье, — заметил он.

— Да, я знаю, — соврал Том. Он никак не мог припомнить, под какой предмет завел этот пухлый черный блокнот, который вертел теперь в руках. Потом вспомнил. — Слушай, я, кажется, траванулся чем-то.

— Да я уж понял, — сказал Конни. — Тогда ты, наверное, ничего не знаешь.

— Чего не знаю?

— Ночью какая-то девчонка откинулась в туалете на третьем этаже. Там все перекрыто, авроров нагнали, Диппет на ушах ходит. Короче, не ходи туда.

— М-м, — сказал Том, потом подумал, что это звучит как-то подозрительно. — Бедолага, — добавил он. — А от чего откинулась?

— Да Мерлин знает. Тело-то родителям не выдали, забрали в аврорат, будут смотреть... Ты как знаешь, а я думаю, что подозревают темную магию, — сказал Конни и плюхнулся на кровать рядом. Кровать ощутимо просела. — Сам посуди, ты когда-нибудь слышал, чтоб у третьекурсниц были сердечные приступы?

И Тому пришлось говорить еще и еще, пока толстокожий Конни не понял наконец, что ему и впрямь нехорошо, и не предложил проводить его до Больничного крыла. Том пообещал отлежаться и попросил только принести имбирной настойки.

— Момент, — добродушно сказал Конни. Том знал, что должен был бы сейчас ощутить что-то хорошее, но почему-то не мог. — А что у тебя с глазами?

— А что с ними?

Конни несколько секунд смотрел на него с каким-то странным выражением.

— Да нет, показалось, наверное.

Оставшись один, Том забрался обратно под одеяло, дрожа от накатившего озноба. Он нечасто позволял себе бездельничать даже в утро воскресенья, но сегодня сил не было ни на что. Солнечный майский рассвет заливал комнату. «Первый день без Миртл», — рассеянно подумал он и принялся листать блокнот. Страницы были пусты. Том купил блокнот на прошлой неделе и собирался использовать под зельеварение (ему нравилось использовать для этого неразлинованные тетради), но теперь даже рецепт зелья чихания, который он успел записать на первой странице, куда-то подевался. Выдрал он эту страницу вчера в запале или что? Том пролистнул страницы раз, другой. Тетрадка как тетрадка.

Потом она выплюнула колдографию Сьюзен на одеяло. Страницы пошли чернильными пятнами, из которых сложилось:

«УБЕРИ ТЫ ОТСЮДА ФОТО ЭТОЙ ТВАРИНЫ, ВИДЕТЬ ЕЕ НЕ МОГУ».

Том оторопел. Он уже понял, что руководство было, мягко говоря, неполным, но к такому он готов не был. Он осторожно поскреб надпись пальцем — чернила не пачкались, будто с другой стороны написано. А кляксы тем временем продолжали ползать по странице, как большие черные жуки:

«ИШЬ, ЧИСТЕНЬКАЯ КАКАЯ. ПЛАТЬЕ У НЕЕ, ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ, ПОДАРКИ. ВСЕ ЕЙ, ВИДИТЕ ЛИ. ПРИНЦЕССА КАКАЯ НАШЛАСЬ, КОРОЛЕВА, МАТЬ ЕЕ, СЬЮЗЕН. ТАКАЯ ЖЕ СИРОТА, А ТУДА ЖЕ, И БРАТЬЯ ЕЕ ТАКИЕ ЖЕ, И ОТРОДЬЕ МЕЛКОЕ. ВСЯ СЕМЕЙКА КАК НА ПОДБОР».

Том сунул руку в сумку за пером и чернильницей.

«Ты кто?» — торопливо вывел он.

«МЕРЛИН В КОЖАНОМ ПАЛЬТО. САМ КАК ДУМАЕШЬ?».

Том покусал перо. Он знал, кто это.

«Я теперь бессмертный?».

«ДЕФИНИЦИРУЙ «Я».

«Я — это Том Реддл».

«МИНУС ДЕСЯТЬ БАЛЛОВ СО СЛИЗЕРИНА. ПРАВИЛЬНЫЙ ОТВЕТ — НЕТ БОЛЬШЕ НИКАКОГО «Я» И НЕТ БОЛЬШЕ НИКАКОГО ТОМА РЕДДЛА. ВСЕ ПОНЯТНО?».

Он был готов с этим поспорить, потому что пока не чувствовал, что стал менее Томом, чем вчера, но не решился. Ему было страшно, до чертиков страшно, и яркий дневной свет не помогал, а, скорее, делал все происходящее реальнее и оттого страшнее. Вместо этого Том написал:

«А зачем ты так про Сьюзен?».

«ЭТО ТЫ ПРО НЕЕ ТАК ДУМАЕШЬ. СКАЖЕШЬ, НЕТ? УЖ МНЕ-ТО МОЖНО НЕ ВРАТЬ».

«Полегче. Ничего, что она мой друг?».

Не успел он это написать, как тетрадка выдала гадость такого пошиба, что Том окончательно убедился, что в процессе переноса кусок души выжил из ума. Впрочем, есть ли у осколков ум? Или ум остался в голове Тома, а осколок теперь безумен в самом прямом смысле слова — то есть лишен связи с разумом? Сьюзен бы эта загадка понравилась.

«Я всегда был таким уродом или просто отрезал, что похуже?»

«НЕТ НИКАКОГО ПОХУЖЕ И ПОЛУЧШЕ. ТОЧНЕЕ, НЕ БЫЛО. А КОГДА ДЕЛИШЬ НЕДЕЛИМОЕ, ТОГДА И СТАНОВИШЬСЯ УРОДОМ».

«Ну, я себя отлично чувствую. В отличие от некоторых».

«ЭТО НЕ СРАЗУ ЗАМЕТНО».

У Тома почему-то было ощущение, что Сьюзен заметит сразу, раньше него. В понедельник уроки отменили. В Большом зале перед столом Диппета поставили колдографию Миртл в черной рамке. Колдография была старая, на ней Миртл было не больше одиннадцати, и она весело смеялась, показывая выпавший клык. Наверное, сфотографировали перед школой. Том видел ее родителей вечером воскресенья — как они, обнявшись, шли по мосту к портшлюсу, медленно-медленно. Девчонки с других курсов и факультетов стали приносить на этот импровизированный алтарь записки и фенечки, хотя Меррифот не раз и не два объявляла во всеуслышанье, что это строго запрещено.

Люси часа два продержали у Диппета, где куча авроров расспрашивала ее обо всех подробностях: кого видела по дороге да не было ли у Миртл врагов. Люси наверняка не показала на Оливию, но об их вражде и без того знала вся школа. Зареванную Оливию повели в кабинет следующей.

Сьюзен ходила мрачная, как дементор. Том, уже оправившийся к тому моменту, потихоньку поймал ее, когда она отходила от башни Гриффиндора. Надо было выведать, что именно Люси открыла аврорам.

— С ней Питер и Рубеус, — устало сказала Сьюзен. — Надежнее рук не придумаешь. Том, она все гложет себя теперь, что не успела к ней. Я боюсь, как бы её снова не унесло… Ну, ты понимаешь, — понизив голос, сказала она. — Лу только-только начала приходить в себя, а не будь рядом Рубеуса, и этого бы не было.

— Чего они ее так долго держали? — спросил Том.

— Веритасерум, — с неприязнью сказала Сьюзен. — Дамблдор был вне себя, когда узнал, но сделать ничего не мог. А Диппет не стал. Оливию им тоже напоят, только даю слово, что она ничего нового не скажет. Она все это делала просто так, из любви к искусству.

Сьюзен присела прямо на ступеньки и подперла свою хорошенькую голову кулачком. Том примостился рядом.

— И я тоже хороша, — с горечью добавила она. — Если бы я раньше одернула Лив…

— А если бы я не траванулся в пятницу на обеде, а если бы Конни не завалился спать, а если бы да кабы, — перебил ее Том. — Сьюзен, это все сослагательное наклонение. Никто не виноват.

— Кто-то определенно виноват, — сказала она.

— Слабое сердце, — сказал Том. — Или тоже съела что-нибудь не то.

Сьюзен посмотрела на него странно.

— Не надо так шутить. Слушай, мне твои шутки в последнее время что-то… Том, я все думаю — почему она именно там умерла?

— А где надо было?

— Не знаю… Том, у меня с осени такое чувство, что с этим туалетом на третьем этаже что-то не то. Будто там что-то есть. Или кто-то. Я всегда пудрю нос на четвертом этаже, даже если… Ну, даже если очень-очень надо. Просто не могу заставить себя туда зайти.

Интересно, а может ли человек догадаться вот по таким следам, что ему стерли память, подумал Том. И еще: приводить девчонок змее становится хорошей традицией. Том Потрошитель.

— А Люси-то что видела?

— Да ничего она не видела. Когда она нашла Миртл, в туалете никого уже не было, — Сьюзен передернула плечами. — Как подумаю… Может, и хорошо, что она опоздала.

— Да, — согласился Том. Было приятно сказать ей хоть что-то искреннее.

Они немного посидели в тишине. Рядом со Сьюзен становилось легче, и только так Том понял, что с вечера субботы ему было невыносимо мерзко. Будто испачкался в какой-то грязи и не можешь отмыться, и не можешь избавиться от вони, и не знаешь, куда бежать. Рядом с ней это куда-то отступило. Пройтись бы сейчас вдвоем вдоль пруда, да замок закрыт на вход и выход… Как тогда, на первом курсе, когда Сьюзен принесла стрелы и рассказывала про Дары…

— Я никому не говорила, даже Питеру, — тихо сказала Сьюзен, которая, видимо, думала о том же, — но часы Ровены существуют. Теперь я знаю.

Том, занятый своими мыслями, не сразу понял ее.

— В Гринготтс была ячейка на мамино имя, — объяснила Сьюзен. — Когда… В общем, ее должны были открыть и показать только мне, никому больше. Там были шкатулка и письмо. Мама сама его написала, еще после папиной смерти. Ей они достались от папиной мамы, потому что у нее не было дочерей, а той — от ее, и так далее. Там еще была пачка писем, одно другого старше, все женщины Певенси писали их друг другу. Даже на латыни одно есть.

Том слушал, не дыша.

— Она просила никогда их не надевать, но всегда о них помнить, — наконец сказала Сьюзен. — Все, как я и думала.

Медленно он поднял деревянную свою руку и положил ей на плечо, и Сьюзен не отдернулась, а даже немного подалась к нему. Том держал ее или держался за нее сам, он не мог понять.

— А лучше бы она их надела, — сказала Сьюзен уже дрожащим голосом, — а лучше бы надела и не пошла работать в госпиталь. Или не вышла бы на работу в тот день. Том, почему так? Почему?

— Мементо мори, — ответил Том ее же словами, и Сьюзен уткнулась ему в плечо. Она сказала:

— Помнишь тот день, когда я тебе про них рассказала?

— Конечно.

— Я тогда ужасно хотела тебе понравиться, — сказала она. — Очень хотела с тобой подружиться. Ты был какой-то загадочный, прямо под стать имени, и я страшно хотела быть твоим другом.

— У тебя получилось, — сказал Том. Внутри у него все горело. Он бы сейчас все Дары смерти и свою палочку в придачу отдал бы за то, чтобы Сьюзен сидела так до скончания веков. Он, кажется, начал понимать, что имела в виду сквернословящая тетрадка, потому что остро почувствовал — нет, он не целый больше, чего-то не хватает, чего-то очень важного, но по форме оно напоминает Сьюзен и, может быть, Сьюзен его из этой беды и выручит. Дай же мне быть твоей частью, Сьюзен, спрячь меня, сшей меня, вылечи меня, забери к себе, забери в свой мир, забери меня в Нарнию или куда там еще, за мной гонятся, Сьюзен, открой мне.

Прядь темных с рыжиной волос щекотала ему шею. Сьюзен выпрямилась — это было как ножом по сердцу — и заправила их за ухо. И тогда Том что-то новое в ней заметил.

— А это что у тебя?

Она недоуменно уставилась на него, а потом впервые за весь день чуть улыбнулась. Так, уголки губ вверх дернулись.

— А, это… Сережки. Альфард подарил, не знаю, что на него нашло. Вэл сперва ругалась на него, а потом помогла мне проколоть уши, больно было — жуть, — и слегка повернула голову так, чтобы Том разглядел сережки получше. Солнце заглянуло в дверной проем, и крохотные жемчужины сверкнули в ее ушах. Том смотрел на нее — на добрую королеву Нарнии Сьюзен Великодушную, которая хотела лечить людей и быть его другом. Он чувствовал себя хуже некуда.

Душа его была расколота, и там, где она раскололась, ясно видно было ее нутро. С отчаянием, какое человек может испытать в кабинете онколога или на эшафоте, Том понял, что любит Сьюзен.