Разбитые. Том II (джен)

Завтрак в Большом Зале проходил в неестественной тишине. Студенты ели быстро, стараясь не поднимать глаз. Причиной тому были не только слухи о монстре в Запретном лесу, но и новые «гости».

По периметру зала, в тенях между факелами, стояли бойцы Ордена Сумерек. Они не ели. Они не разговаривали. Они сканировали зал. Их серые плащи казались сотканными из пыли и паутины, а на поясах висели не палочки, а странные, изогнутые клинки и амулеты, от которых у магов зудело под кожей.

— Они нервируют меня больше, чем дементоры, — прошептал Рон, намазывая тост маслом дрожащей рукой. — Дементоры хотя бы предсказуемы. А эти… они смотрят на нас как на потенциальные мишени.

— Они смотрят на нас как на гражданских в зоне боевых действий, — поправила Гермиона. Она выглядела невыспавшейся (ночные бдения над книгами с Драко давали о себе знать), но решительной. — И они правы.

К столу Гриффиндора подошла Стефания. Она несла поднос с едой для сестер, поскольку Ана все еще избегала людных мест, предпочитая есть в Выручай-комнате или в пустом классе.

— Охотники напряжены, — бросила она, не здороваясь. — Виктор Рейн удвоил посты. Он чует грозу.

— Зевс? — спросил Гарри.

— И его новый хозяин, — кивнула Стеф. — Лес меняется, Поттер. Деревья гниют за ночь. Обитатели бегут оттуда. Там, в чаще, готовится что-то мерзкое.

В этот момент к Гарри подлетела бумажная птичка — записка от Дамблдора.

«Жду вас. И твою спутницу. Нам пора заглянуть в прошлое».

* * *

Кабинет директора был залит мягким светом, но даже здесь чувствовалось напряжение. Фоукс на жердочке не спал, его глаза следили за каждым движением.

Дамблдор стоял у шкафчика с Омутом Памяти.

— Добрый вечер, — сказал он. — Синия, я рад, что вы пришли. Мне понадобится ваш… специфический опыт.

— Опыт в чем? — спросила она, разглядывая серебристую субстанцию в чаше. — В копании в чужом грязном белье?

— В анатомии души, — серьезно ответил Дамблдор. — Гарри, ты помнишь, что я рассказывал тебе о крестражах?

— Осколки души, — кивнул Гарри.

— Именно. Но сегодня мы посмотрим не на предмет. Мы посмотрим на человека, который решил, что душа — это лишний груз.

Они склонились над Омутом. Мир перевернулся.

Они увидели убогую комната лондонского приюта. Серый дождь за окном, серые стены, серые лица детей.

Перед тем как нырнуть в серебристую гладь Омута, Гарри задержал руку Синии. Дамблдор тактично отошел к полкам с книгами, давая им минуту.

Гарри смотрел на неё. В тусклом свете кабинета она казалась бледнее обычного. Битва в Министерстве, постоянное напряжение, необходимость поддерживать иллюзию «Сандры» для остальных — всё это высасывало её.

— Синия, — тихо спросил он. — Я знаю, что мы договорились. Ты питаешься эмоциями, крохами… Но там, в лесу, теперь сидит бог в теле монстра. И Волдеморт. Если начнется настоящая бойня… тебе понадобится сила. Много силы.

Она подняла на него глаза. В них плескалась усталость, но где-то на дне горел тот самый упрямый огонек.

— К чему ты клонишь, Поттер?

— Что будет, если тебе потребуется больше энергии, чем у тебя есть? — он задал вопрос, который мучил его несколько дней. — Ты… сорвешься? Или ты умрешь?

Синия криво усмехнулась. Она коснулась его щеки, и её пальцы были холодными, как лед.

— Я не сорвусь, Гарри. Я дала слово. Но у меня есть… резервный бак.

— Какой?

— Моя собственная суть, — просто ответила она. — Я бессмертна, Гарри. Во мне накоплены века существования. Если прижмет, я могу начать сжигать не чужие эмоции, а своё собственное время. Своё бессмертие. Это как… кидать в топку обшивку корабля, чтобы он плыл быстрее.

Гарри похолодел.

— Ты хочешь сказать, что ты будешь убивать себя, чтобы сражаться?

— Я хочу сказать, что я стану смертной, — поправила она. — С каждым таким выбросом я буду становиться всё меньше демоном и всё больше… просто трупом, который забыли закопать. Но это даст нам шанс. И это, — она улыбнулась, — вполне вписывается в мой план искупления. Разве нет?

Гарри сжал её руку. Ему хотелось запретить ей это, но он понимал: она не послушает.

— Идем, — сказала она, кивнув на Омут. — Посмотрим на того, кто выбрал другой путь.

Мир вокруг завертелся и собрался заново.

Лондон, 1938 год. Серый, унылый приют.

Они стояли в маленькой комнате. Молодой, рыжеволосый Дамблдор сидел на жесткой кровати. На стуле напротив сидел мальчик. Том Реддл.

Гарри смотрел на него иначе, чем мог бы. Он видел эту картину глазами Синии.

Том Реддл был красивым ребенком. Но в его красоте было что-то восковое, неживое.

Дамблдор говорил о Хогвартсе. Том слушал. В его глазах не было радости или удивления. Там был расчет.

— Я могу заставлять вещи двигаться, не касаясь их, — говорил Том. — Я могу заставлять животных делать то, что я хочу, без всякой дрессировки. Я могу делать больно тем, кто мне не нравится.

Синия, стоявшая рядом с Гарри, вдруг вздрогнула и сделала шаг назад, словно увидела змею.

— Ты видишь? — прошептала она Гарри.

— Что? — спросил он.

— Его тень, — ответила Синия. — Посмотри на стену.

Гарри посмотрел. Света в комнате было мало, но тень Тома Реддла падала на облупленную штукатурку. И эта тень… она не повторяла движения мальчика.

Том сидел, положив руки на колени.

А его тень тянула руки к шее Дамблдора. Пальцы тени были длинными, изломанными, похожими на лапы паука.

— Он не просто «злой мальчик», — прошептала Синия. — В нем уже тогда была дыра. Он родился с душой, которая не умела резонировать. Знаешь, как мы, демоны, называем таких? «Пустые сосуды». Архитекторы обожают таких. Они не нужно ломать их волю. Они просто… наливают туда свою тьму, и сосуд принимает форму.

Сцена сменилась. Воспоминание поплыло.

Теперь они видели Тома постарше. Школа. Клуб Слизней. Разговор о крестражах.

— Как расколоть душу? — спрашивал Том.

— Убийством, — отвечал Слизнорт.

— Нет, — тихо сказала Синия в реальности Омута. — Не убийством. Убийство — это инструмент. Душу раскалывает не смерть другого. Душу раскалывает отказ от человечности.

Они вынырнули из Омута. Гарри тяжело дышал, опираясь о стол директора.

Дамблдор смотрел на них выжидающе.

— Ну? — спросил он. — Что скажет наш эксперт по тьме?

Синия прошлась по кабинету. Она выглядела встревоженной.

— Он не просто прятал куски души в предметы, профессор, — сказала она. — Я видела эти разрывы. Обычно, когда человек совершает зло, его душа кровоточит. Ему больно. Совесть — это иммунная система души.

Она повернулась к портретам директоров.

— У Реддла нет иммунитета. Когда он разрывал свою душу, он не чувствовал боли. Он чувствовал облегчение. Он избавлялся от того, что делало его уязвимым. От человечности.

— И это подводит нас к главному вопросу, — сказал Дамблдор. — Можно ли собрать её обратно?

— В теории магии есть понятие «Искупление», — медленно проговорила Синия. — Покаяние. Чистосердечное, глубокое осознание того, что ты натворил.

— Именно, — кивнул Дамблдор. — Считается, что это единственный способ исцелить разорванную душу. Но боль от этого процесса…

— …убьет его, — закончила Синия. — Для него покаяние — это не лекарство. Это антиматерия. Если в него, в его нынешнем состоянии, влить хоть каплю настоящего человеческого раскаяния, он не просто умрет. Он аннигилирует. Его душа взорвется изнутри, потому что она несовместима с целостностью.

Гарри поднял голову. В его глазах зажегся странный огонек.

— Значит, нам не нужно просто убивать его тело, — сказал он. — Авада Кедавра против него — это дуэль на палочках. А нам нужно… заставить его почувствовать.

— Заставить Волдеморта почувствовать совесть? — скептически переспросил портрет Финеаса Найджелуса. — Удачи, Поттер. С таким же успехом можно учить горного тролля балету.

— Не совесть, — поправила Синия. Она посмотрела на Гарри, и они поняли друг друга без слов. — Ужас содеянного. Нам нужно не просить его покаяться. Нам нужно насильно вернуть ему ту боль, от которой он отказался. Мы должны стать его зеркалом. Как Ана стала зеркалом для Зевса.

Дамблдор медленно улыбнулся.

— «Оружие Милосердия», — пробормотал он. — Убить монстра человечностью. Это… весьма поэтично. И, боюсь, это единственный способ уничтожить того, кто связал себя с Архитекторами. Ведь Архитекторы не выносят человеческих чувств.

— Но для этого, — сказала Синия, и её лицо омрачилось, — нам нужно найти все осколки. Мы должны собрать их, чтобы замкнуть цепь. Пока они разбросаны, он в безопасности.

— Мы найдем их, — сказал Гарри. — У нас есть ты. Ты слышишь их зов.

— Слышу, — согласилась она. — Они воют. Как потерянные дети в лесу. И первый из них… совсем рядом.

— Какой? — спросил Гарри, глядя в глаза Дамблдора.

— Увидим, — ответил директор. — Один крестраж я уже нашел и… обезвредил. Это было кольцо. Следующий след ведет нас к чему-то, что Том ценил больше всего. К его гордыне. К наследию Основателей.

* * *

Они вышли из кабинета директора в молчании. Винтовая лестница скрыла их от внимательного взгляда Фоукса.

Коридоры замка были пустынны и гулки. Патрули Ордена Сумерек стояли в тенях, как живые горгульи, провожая их взглядами.

Гарри и Синия шли к Выручай-комнате. Им нужно было обсудить услышанное без лишних ушей (даже портретных).

Проходя мимо седьмого этажа, Гарри вдруг остановился. Он смотрел на гобелен, висевший напротив гладкой стены. Варнава Вздрюченный отчаянно пытался обучить группу троллей в балетных пачках пируэтам. Тролли в ответ лупили его дубинами по голове.

— Финеас был прав, — усмехнулся Гарри, кивнув на гобелен. — Мы сейчас выглядим точно так же. Пытаемся научить тролля — Волдеморта — высокому искусству — совести. И, скорее всего, получим дубиной.

Синия подошла к гобелену. Она провела пальцем по выцветшим ниткам.

— Знаешь, в чем трагедия Варнавы? — спросила она. — Не в том, что тролли глупые. А в том, что он пытался научить их танцевать, не изменив их природу. Он хотел натянуть пачку на чудовище.

Она повернулась к Гарри.

— Мы не будем учить Волдеморта танцевать, Гарри. Мы заставим его услышать музыку. Ту самую, от которой у него лопнут перепонки.

Они вошли в Выручай-комнату. Сегодня она приняла вид уютной гостиной с камином, но на столе лежали не книги, а карты и схемы.

Синия села в кресло, подтянув колени к груди.

— Ты прав насчет души, — сказала она, возвращаясь к разговору в кабинете. — Уничтожить ее нельзя. Это константа. Но представь, что душа Волдеморта — это натянутая струна. Если мы заставим его почувствовать раскаяние… струна не исчезнет. Она лопнет.

— И ударит того, кто держит другой конец, — закончил мысль Гарри.

— Именно. Зевс. Жаба-Громовержец. Он связал себя с Волдемортом клятвой и магией. Он питается от него, использует его ресурсы. Если душа Риддла сколлапсирует, превратится в воронку чистого ужаса и боли… Зевса затянет туда.

Синия хищно улыбнулась.

— Представь: божок, который жаждет поклонения, оказывается заперт в одной клетке с обезумевшей, разорванной душой маньяка, которая вечно переживает свою вину. Это будет не смерть. Это будет персональный Ад, который они построят друг для друга.

— Значит, план остается прежним, — Гарри подошел к карте. — Мы собираем крестражи. Не ломаем их сразу. А собираем. Чтобы в нужный момент замкнуть цепь.

— Дамблдор сказал про наследие Основателей, — напомнила Синия. — Медальон Слизерина. Чаша Пуффендуй. Диадема Когтевран. И, возможно, что-то от Гриффиндора, хотя меч у нас.

— Медальон, — уверенно сказал Гарри. — Снейп упоминал, что в доме Блэков когда-то был тяжелый золотой медальон, который никто не мог открыть. Кикимер украл его, когда мы чистили дом. Если он все еще там… или если Наземникус его стащил…

— Нам нужно проверить, — кивнула Синия. — Но Дамблдор говорил о другом следе. О пещере. Он считает, что Том спрятал один из осколков там, где впервые почувствовал свою силу.

— Пещера у моря, — вспомнил Гарри рассказ из приюта.

— Вода и камень, — задумчиво произнесла Синия. — Идеальное место для некромантии. Если там есть Инферналы (мертвецы), нам понадобится Ана.

— Зачем? — удивился Гарри.

— Медуза — хтоническое существо, Гарри. Она связана с подземным миром. Мертвые ее не тронут. Они примут ее за свою королеву. Или за смерть.

В дверь Выручай-комнаты постучали. Условный стук: три быстрых, два медленных.

Вошел Невилл. Он выглядел взъерошенным, но довольным. В руках он держал горшок с каким-то пульсирующим растением.

— Привет, — сказал он. — Я тут подумал… Если мы готовимся к войне с теми, кто не любит свет… Вам может пригодиться это.

Он поставил горшок на стол.

— Что это? — спросил Гарри.

— Lumos Maxima, только в растительной форме, — пояснил Невилл. — Лунный Фонарник. Я скрестил его с Дьявольскими Силками. Он не боится света, он его излучает. Если разбить горшок, вспышка будет такой, что ослепит даже великана.

Синия посмотрела на Невилла с уважением.

— Ты становишься опасным, Лонгботтом. Мне это нравится.

— Я просто учусь, — пожал плечами Невилл. — Кстати, вы видели Малфоя? Он ходит сам не свой. Шепчется с Плаксой Миртл в туалете.

Гарри и Синия переглянулись.

— Он работает над своим искуплением, — сказал Гарри. — Как и все мы.

— Ладно, — Невилл направился к выходу. — Если понадоблюсь — я в теплицах. Готовлю сюрприз для Амбридж… то есть, для того, чем она стала. Если эта жаба любит сырость, ей понравятся мои Венозные Тентакулы.

Дверь закрылась.

Гарри посмотрел на карту. Пещера. Медальон. Первый шаг к тому, чтобы заставить Волдеморта пожалеть о том, что он родился.

— Готова к прогулке на море? — спросил он Синию.

— Только если ты пообещаешь не топить меня, — усмехнулась она. — Я не очень люблю соленую воду. Она разъедает иллюзии.

— Значит, пойдем без масок, — ответил Гарри. — Нам больше нечего скрывать.

* * *

Выручай-комната сжалась до размеров крохотной кухни, удивительно похожей на кухню в «Норе», только без суетливой посуды. В камине потрескивали поленья, а за наколдованным окном монотонно шумел осенний ливень.

Гарри стоял у плиты, заваривая чай. Самый обычный чай, без магии. Ритуал кипячения воды и засыпания заварки успокаивал его нервы лучше любых зелий.

Синия сидела за деревянным столом, подтянув колени к груди. Иллюзия «Сандры» была снята. В тусклом свете очага её лиловая кожа казалась бархатной, а рога отбрасывали на стену причудливые, почти королевские тени. Она куталась в старый шерстяной плед, который был ей велик. Существо, рожденное в адском огне, постоянно мерзло в этом мире.

Гарри поставил перед ней кружку.

— Спасибо, — тихо сказала она.

Она обхватила горячую чашку обеими руками. Ее когти тихонько цокнули по фаянсу. Гарри сел напротив. Он смотрел на нее и не видел монстра. Он видел измученную девушку, которая несет на себе груз в пятьсот лет.

— О чем думаешь? — спросил Гарри.

Синия сделала глоток.

— О том, что завтра мы идем в пещеру, полную мертвецов, и я — единственная из нас, кто чувствует себя в такой компании как дома.

Она усмехнулась, но смешок вышел горьким.

— Ты когда-нибудь задумывался, Гарри, почему Архитекторы создали именно суккубов? Почему не просто костоломов или дементоров?

— Потому что дементоры высасывают радость, оставляя отчаяние, — предположил Гарри. — А вы… забираете все?

— Мы забираем достоинство, — поправила она. Ее голос стал холодным, академическим. — Архитекторы — гурманы. Им скучно просто убивать. Им нужно, чтобы душа перед смертью осквернилась. Люди придумали красивые сказки: демоница соблазняет мужчину, дарит ему неземное наслаждение, и он умирает счастливым. Чушь.

Она поставила кружку на стол. В ее янтарных глазах отразилось пламя камина.

— Знаешь, что чувствует суккуб? — спросила она. — Голод. Неутолимый, сосущий вакуум. Когда вы, люди, едите, вы получаете удовольствие от вкуса. Когда ем я… это как пить кипяток, потому что умираешь от жажды. Обжигает, но ты не можешь остановиться.

Гарри слушал, затаив дыхание. Он никогда не спрашивал её о «механике» её проклятия, боясь задеть.

— Вся эта «страсть», «похоть», которую нам приписывают — это просто механизм охоты, — Синия с отвращением посмотрела на свою руку. — Приманка глубоководного удильщика. Светящийся фонарик в темноте. Жертва видит красоту, видит желание. А я в этот момент вижу только еду. Ты думаешь, мне нравится этот процесс? Для той меня, которая когда-то любила каменотеса Яна, каждое такое «кормление» — это акт насилия. Над жертвой. И над собой.

Она замолчала. Дождь за окном стучал по стеклу.

Синия поставила кружку на стол. Звук получился глухим, как удар земли о крышку гроба.

— Ты думаешь, это голод тела? — спросила она, и в её голосе звучала не злость, а бесконечная усталость. — Ты думаешь, что суккубы — это про секс? Про похоть? Гарри, это самая большая ложь, которую Архитекторы продали человечеству.

Она провела пальцем по краю стола, оставляя тлеющий след.

— Знаешь ту притчу о человеке, которому дали выбор между Раем и Адом? В Аду он увидел бары, казино, красивых женщин, веселье. Он выбрал Ад. А когда врата захлопнулись, он оказался в кипящей смоле. Он закричал: «Где всё это?!», а Дьявол ответил ему: «Это был рекламный отдел, идиот. А теперь ты в отделе эксплуатации».

Она подняла на Гарри глаза.

— Я — этот рекламный отдел, Поттер.

Гарри молчал, боясь спугнуть её откровенность.

— Моя красота, моя фигура, этот голос, эти феромоны… Это не я. Это вывеска. Неоновая вывеска над скотобойней. Архитекторы создали меня такой не для того, чтобы я получала удовольствие. Я вообще ничего не чувствую в процессе, Гарри. Ни-че-го. Кроме холода и отвращения.

Она сжала кулаки так, что когти впились в ладони.

— Люди думают, что суккуб забирает энергию через страсть. Чушь. Мы забираем энергию через обман. Жертва видит во мне Мечту. Идеальную любовницу, которая понимает его без слов. Он раскрывается, он отдает себя целиком, думая, что получает любовь. А я… я просто держу зеркало, в котором он видит свои фантазии, пока Бездна через меня высасывает его досуха.

Она горько усмехнулась.

— Я — пустая оболочка, Гарри. Витрина. И каждый раз, когда я «питаюсь», я чувствую себя не хищником, а… проектором. Я кручу им кино, пока их убивают.

— Но ты сказала, что у тебя есть своя сказка, — тихо напомнил Гарри.

Взгляд Синии смягчился. Она посмотрела в огонь, словно видела там что-то далекое.

— Да. В Аду циников нет, Поттер. Там все — разочарованные романтики. Когда меня перекраивали, когда из меня делали этот идеальный манекен для убийства… я придумала себе историю. Защитный механизм. Я решила, что это проклятие — как в тех сказках, что мне рассказывала бабушка. «Красавица и Чудовище», «Спящая Красавица»…

Она посмотрела на свои руки.

— Я внушила себе, что это сон. Страшный, бесконечный, грязный сон. И что однажды придет кто-то, кто увидит не «Рекламу». Кто не купится на обертку. Кто посмотрит сквозь суккуба и увидит Синию. И если этот человек полюбит меня… не мое тело, не мои иллюзии, а мою искалеченную, черную душу… то я проснусь.

Она рассмеялась, и это был звук бьющегося хрусталя.

— Глупо, да? Демон, который верит в Истинную Любовь. Архитекторы бы лопнули от смеха, если бы узнали. Они считают любовь химией или слабостью. Но сейчас… — её лицо потемнело. — Сейчас я смотрю на Зевса. На этого жалкого божка, который насиловал, лгал и превращал жертв в чудовищ, прикрываясь величием. И мне становится еще противнее. Потому что я вижу: он тоже «Реклама». Только он продает не секс, а Власть. А внутри — такая же гниль.

Она подняла глаза на Гарри. В них стояли непролитые слезы.

— Я не хочу быть рекламой, Гарри. Я хочу быть настоящей. Пусть уродливой, пусть шрамированной, но настоящей. И когда ты смотришь на меня… я чувствую, что не вру. Впервые за пятьсот лет я не играю роль.

Гарри протянул руку через стол. Он не стал говорить красивых слов. Он сделал то, что делал лучше всего — принял удар на себя.

— Я не покупаю рекламу, — сказал он твердо. — Я вырос в чулане, Синия. Я знаю цену красивым картинкам, за которыми прячут грязь. Дурсли всю жизнь изображали идеальную семью, ненавидя меня. Фадж изображал порядок, пока Волдеморт возвращался. Я сыт по горло ложью.

Он сжал её ладонь.

— Мне не нужна идеальная суккубка. Мне нужна ты. Та, что плачет над пуговицами мертвых поэтов. Та, что готова сжечь себя ради других. И если для того, чтобы ты «проснулась», нужно пройти через Ад и набить морду паре богов… что ж, я в деле.

Синия смотрела на него, и иллюзия «Сандры» окончательно растворилась. Перед ним сидело существо из легенд, рогатое, хвостатое, пугающее. Но выражение её лица было человечнее, чем у большинства людей, которых знал Гарри.

— Ты сумасшедший, — прошептала она. — Но это именно то, что мне нужно.

Она не стала его целовать. Поцелуй сейчас был бы пошлостью, частью той самой «рекламы». Она просто прижалась щекой к его ладони и закрыла глаза.

— Спасибо, что не переключил канал, — пробормотала она.

И в шуме дождя за окном Гарри показалось, что он слышит не гром, а звук ломающихся цепей.

* * *

Когда Гарри вошел в Выручай-комнату часом позже, он на мгновение зажмурился.

Вместо привычных каменных стен его встретило солнце. Яркое, горячее, белое солнце, какое бывает только на юге. Под ногами был теплый песок, а впереди, насколько хватало глаз, простиралось лазурное море, лениво лижущее берег. Пахло солью, оливками и нагретым кипарисом.

Это была иллюзия, но настолько совершенная, что Гарри почувствовал, как напряжение последних дней начинает таять под этим искусственным солнцем.

На берегу, расстелив пледы, сидели три сестры.

Они выглядели… иначе. Здесь, в безопасности своей памяти, они позволили себе расслабиться.

Стеф плела венок из лавра, и ее лицо, обычно жесткое, было спокойным.

Ева лежала на спине, подбрасывая в воздух виноградины и ловя их ртом.

Ана сидела у самой кромки воды. Она была босиком, без очков, но смотрела только на горизонт, туда, где нарисованное море сходилось с нарисованным небом.

Синия (всё ещё здесь) сидела рядом со Стеф, лениво перебирая струны какой-то древней лиры.

— О, а вот и наш Избранный, — заметила Ева, поймав очередную виноградину. — Проходи, Поттер. Сандалии можно не снимать, тут песок не пачкается.

Гарри сел на песок. Тепло было приятным.

— Это… ваш дом? — спросил он.

— Это то, каким он был до того, как боги решили поиграть в боулинг нашими жизнями, — ответила Стеф, не отрываясь от венка. — Сарпедон. Остров, которого больше нет на картах.

Ана повернула голову. Она держала глаза закрытыми, ориентируясь на звук его голоса.

— Ты хотел спросить, Гарри, — тихо сказала она. — Я чувствую твой вопрос. Он висит в воздухе, как грозовая туча. О нас. О легендах.

Гарри кивнул, потом вспомнил, что она не видит, и сказал:

— Гермиона читала мне мифы. Про Персея. Про щит Афины. Про то, что вы были чудовищами, которые убивали взглядом все живое. Но… глядя на вас, я понимаю, что в книгах что-то напутали.

Ева фыркнула так громко, что чайки (тоже иллюзорные) взлетели.

— «Напутали»? Мягко сказано, Поттер. Это называется «черный пиар». Олимп всегда умел работать с общественным мнением.

Она села, скрестив ноги.

— Знаешь, как нас зовут на самом деле? — спросила она. — Стеф — это Сфено. Могучая. Я — Эвриала. Далеко прыгающая. А она… — Ева кивнула на младшую сестру с такой нежностью, что у Гарри защемило сердце. — Она Медуза. Стражница. Владычица.

— Они пишут, мы были Титанидами… Мы были Титанидами? — переспросила Стеф, горько усмехнувшись. — Нет, Поттер. В книгах врут даже об этом. Мы были смертными. Обычными девушками, дочерьми морского старца Форкия. Мы жили просто, дружили и верили, что если будем соблюдать ритуалы, боги будут к нам милостивы.

Она сжала в руке венок из лавра так, что ветки хрустнули.

— Какая наивность.

Ана сидела, обхватив колени руками. Шум прибоя, созданный комнатой, успокаивал, но ее рассказ был полон шторма.

— Люди думают, что Олимп — это вершина справедливости, — тихо сказала она. — На самом деле, это закрытый клуб. Элитная семья, где рука руку моет. Они называют это «божественным порядком». Я называю это круговой порукой.

Она повернула голову к Гарри, и хотя ее глаза были закрыты, он чувствовал, как она сканирует его реакцию.

— Посейдон… он ведь не просто бог моря. Он родной дядя Афины. Когда он напал на меня в ее храме, он знал, что ему ничего не будет. Он знал правила игры: боги не судят богов за преступления против смертных.

— А Афина? — спросил Гарри. — Богиня справедливости?

— Афина — это «чистильщик», — вмешалась Ева. Она больше не ела виноград. Она сидела, уткнувшись подбородком в колени, и в ее позе не было обычной легкости. — Ей нужно было замять скандал. Жрица изнасилована в ее храме ее же дядей? Это пятно на репутации Семьи. Признать вину Посейдона — значит начать войну на Олимпе. Признать мою сестру жертвой — значит признать, что боги могут быть мерзкими животными.

— Поэтому она выбрала третий вариант, — продолжила Ана. — Она обвинила меня. Она сказала, что я соблазнила его. Что я осквернила святыню своей похотью. И чтобы «очистить» храм и закрыть рот свидетельнице, она превратила меня в чудовище.

Ана горько усмехнулась, и этот звук был похож на треск сухого дерева.

— Ей это было выгодно… Ей собственная зависть чернила взгляд и отравляла рассудок. К чему ей терпеть девушку, что затмевает её своей красотой? Будто это не Афродита, а она лично была прозвана богиней красоты. Гордыня, Гарри. Самый страшный из грехов, потому что он ослепляет даже мудрых.

— А нас, — глухо сказала Стеф, сжимая кулаки так, что побелели костяшки, — она прокляла за то, что мы попытались ее остановить. Мы встали между Афиной и Медузой. Мы были смертными, слабыми, но мы любили сестру больше жизни. И Афина сказала: «Вы так хотите быть с ней? Будьте. Вечно». Она дала нам бессмертие, Гарри. Но не как дар. Как пытку. Чтобы мы вечно смотрели на страдания Медузы и не могли умереть, чтобы избавиться от этой боли.

Гарри слушал, и внутри него росла холодная ярость. Это была история о власти, которая не знает ответственности. О силе без любви.

— А Персей? — спросил он. — Зачем ему было убивать тебя, если ты уже была проклята и изгнана?

Ана вздохнула, перебирая пальцами теплый, иллюзорный песок.

— Персей… Бедный мальчик. Ты думаешь, он хотел быть героем?

Она покачала головой.

— Он был заложником. Царь Полидект хотел взять в жены его мать, Данаю, против ее воли. Персей был помехой. Царь отправил его за моей головой, считая, что это самоубийство. Это был изощренный способ казни: «Принеси мне голову Горгоны, или я уничтожу твою мать».

Она медленно подняла руку к шее. Ее пальцы зацепили край черной ленты.

— Он отрубил мне голову, — сказала Ана, оттягивая ткань.

Гарри увидел шрам. Он был не уродливым, но страшным в своей идеальной ровности. Тонкая белая линия, опоясывающая горло, след от божественного клинка, который разделил тело и душу.

— И в тот момент я не чувствовала боли, — тихо продолжила она, возвращая ленту на место. — Я чувствовала… разочарование. Я жалела его. Он думал, что совершает подвиг, а на самом деле он просто убирал мусор за своим отцом и его родней. Он спас мать, да. Но какой ценой? Он стал убийцей по заказу. Инструментом.

— У него не было выбора, — сказал Гарри.

— Был, — возразила Синия. — Выбор есть всегда. Но его выбор был между жизнью матери и жизнью монстра. Угадай, кого проще принести в жертву?

— Боги вооружили его, — сказала Ана. — Гермес дал меч, Афина — щит. Они вели его, как марионетку. Они хотели моей смерти, чтобы окончательно похоронить историю с Посейдоном. И меня лично. Мертвые не говорят. А голова… голова была отличным трофеем для папиной дочки Афины.

Она помолчала, перебирая песок пальцами.

— Знаешь, о чем я думаю все эти тысячи лет, Гарри? О том моменте, когда он вошел в пещеру. Я спала. Он дрожал от страха, я чувствовала его запах. Он смотрел в щит, чтобы не встретиться со мной взглядом. Он ударил спящую.

Ее голос стал тихим и мечтательным, полным невыразимой грусти.

— А что, если бы он не ударил? Что, если бы он разбудил меня? Не как убийца, а как человек в беде. Что, если бы он сказал: «Медуза, боги хотят твоей смерти, а царь хочет изнасиловать мою мать. Помоги мне».

Ева подняла голову, и ее глаза сверкнули злым огнем.

— Мы бы помогли, — сказала она яростно. — Мы бы встали рядом с ним. Три Горгоны и Сын Зевса. Мы бы вернулись к Полидекту и превратили бы его в камень. Мы бы штурмовали Олимп. Мы бы показали им, что бывает, когда жертвы объединяются.

— Это была бы совсем другая история, — сказала Стеф. — История о союзе, а не об убийстве. Но боги боятся таких историй. Поэтому они учат людей: «Видишь монстра — убей. Не говори. Не спрашивай. Просто бей».

Ана повернула голову к Гарри.

— Ты не похож на него, Поттер.

Гарри вздрогнул. Он ожидал сравнения, но Ана покачала головой.

— Персей убил жертву, чтобы спасти одного человека. Ты сражаешься с палачом, чтобы спасти всех. Твой враг… этот Волдеморт… он не Медуза. И не Персей. В нем нет невинности.

— В нем нет ничего, — сказал Гарри, глядя на море. Он думал о Томе Реддле из приюта. О его тени, тянущейся к горлу Дамблдора. — Он пуст. Его мать умерла, дав ему жизнь, но он отказался от этого дара. Он мог выбрать любовь, но выбрал страх. Он не жертва богов, Ана. Он сам хочет стать богом, который карает и мучает.

Он посмотрел на свои руки.

— Меня тоже ведут к этому. Пророчество говорит, что я должен убить или быть убитым. Дамблдор готовит меня как оружие. Но…

— Но ты не оружие, — твердо сказала Синия. Она сидела рядом, обхватив колени, и смотрела на Гарри с той смесью гордости и боли, которая была доступна только ей. — Оружие не плачет по врагам. Оружие не спасает души тех, кого веками старательно обращали в демонов.

Ана сняла очки. Она не смотрела на Гарри в упор, она смотрела чуть в сторону, на закатное солнце.

— Персей стал героем, потому что выполнил приказ, — сказала она. — Но ты, Гарри… ты можешь стать чем-то большим. Ты можешь стать Спасителем. Не потому, что так написано в пророчестве. А потому, что твое сердце, даже разбитое на куски, все еще умеет любить.

Она протянула руку и коснулась руки Гарри. Ее кожа была холодной, но от этого прикосновения шло странное, успокаивающее тепло.

— Не позволяй им превратить твою жертву в работу, — прошептала она. — Если тебе придется пойти в огонь… иди туда не с ненавистью к врагу, а с любовью к тем, кого ты закрываешь собой. Только это отличает мученика от убийцы.

Гарри посмотрел на них.

На Ану, которая прошла через предательство небес и сохранила достоинство.

На Стеф и Еву, которые выбрали проклятие ради любви к сестре.

На Синию, которая любила всех, к кому приходила, даже когда её суть требовала их смерти.

Он мысленно перенесся за стены этой комнаты.

Он увидел Драко, который в одиночестве сидел в библиотеке, листая книги по темной магии не ради власти, а ради спасения матери.

Он увидел Невилла в теплице, чьи руки были в земле, а сердце болело за родителей, заплативших рассудком за верность свету.

— Мы все в одной лодке, — тихо сказал он. — Мы все — осколки. Но если сложить нас вместе…

— …получится витраж, — закончила Ева, улыбнувшись. — А через витраж свет проходит красивее всего.

Синия взяла лиру и провела по струнам. Звук получился чистым и долгим.

— Война придет, — сказала она. — И Архитекторы, и Зевс, и Волдеморт. Они будут бить в наши трещины. Но они забыли одно.

— Что? — спросил Гарри.

— Что закаленное стекло труднее всего разбить, — ответила за неё Ана. — Мы выстоим, Гарри. Потому что нам есть, что терять. А у них — только их голод.

Гарри замолчал. И он посмотрел на тех, кто сидел перед ним. На «чудовищ», которые оказались человечнее людей.

— Мы перепишем этот миф, — наконец сказал он, и его голос окреп. — Никаких спящих жертв. Никаких богов-кукловодов. Если Зевс хочет войны — он ее получит. Но не с одним героем. А со всеми нами.

Ана надела очки, скрывая золотую бездну глаз.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что не считаешь нас частью декораций.

— Вы — не декорации, — ответил Гарри. — Вы — часть семьи.

Впервые за долгое время это слово не отозвалось в нем болью. Оно звучало не как напоминание о потере, а как обретение.

— Часть нашего общего витража, — продолжил он, глядя на Синию, на сестер, чувствуя незримое присутствие остальных. — В нём мы едины. И даже если каждый из нас рассыпется в пыль, даже если тьма разобьет стекло… Свет, который прошел сквозь нас, останется. А свет убить нельзя.

Синия улыбнулась. В этой улыбке не было ни капли демонического.

— Красиво сказано, Поттер, — прошептала она. — Для парня, который вырос в чулане, ты чертовски хорошо разбираешься в архитектуре души.

— Пойдемте, — Ева вскочила, отряхивая песок. — Витражи витражами, а ужин никто не отменял. И если мы опоздаем, домовики скормят пирожные Пивзу.

Иллюзия моря дрогнула и растаяла, возвращая их в каменные стены замка. Но холод больше не кусал их. Они несли свое солнце внутри.