Мистер и я (джен)

Письма от Нэтти приходят редко. Обычно на тонкой, мягкой бумаге, с аккуратным почерком, будто каждую букву она гладит пальцем прежде, чем отправить. Иногда — открытки. То пляжи, то города. Недавно — Амазонка. На фото — она в огромной соломенной шляпе, рядом с улыбающимся сыном, внуками и какой-то женщиной, у которой на лице написано: «да, я та самая страшная невестка». Но лицо у неё при этом было доброе, хоть и строгое. На обратной стороне Нэтти написала:

«Гарри, я всё-таки подружилась с этой ведьмой (в хорошем смысле). Живём душа в душу. Была на экскурсии — чуть не унесло течением, пришлось спасать меня как в кино. Внуки зовут меня «бабуля-экшн». А ты как? Пиши.»

Я пишу ей в ответ. Рассказываю про муку, Аркадия, Розу, кота. Пишу коротко, без поэтики. Просто и честно.

«Жив, цел, хлеб пеку, кот живёт лучше меня.»

А в пекарне… шли золотые времена. Не в смысле денег (хотя и они стали водиться), а в смысле того, что дела шли правильно. Как-то медленно, как тесто в прохладной комнате, но шли. Аркадий даже в один день, потирая бровь, которую сжёг газом в девяностых, сказал:

— А ведь, Поттер, ты мне не только пуд соли съел, но и денег теперь приносишь.

У нас появилась веранда. Маленькая, на три стола, зато с занавесками от мух и мелкими цветами, которые приносила Роза, вечно с кем-то поссорившаяся и всё равно сияющая. А потом… появился кофе. Аркадий долго плевался, говорил, что «кофе — это не хлеб, а чёрная дрянь для офисных крыс», но потом как-то попробовал эспрессо с нашей корицей и промолчал. И всё, пошло дело. А ещё — десерты. Аркадий каждый пробовал лично, и если на его лице не появлялось выражение лёгкого приступа печёночной колики, то десерт добавляли в меню.

А хлеб… Хлеб теперь как будто сам себя месит. Магия — остаточная, древняя, полусонная — будто проснулась. Иногда, если стою у теста слишком долго, в воздухе появляются искры. Мелкие, как пыль. Иногда исчезают. Иногда остаются. Вкус — нечто. Аркадий не говорит ничего, но когда пробует, его лицо становится каменным, и он просто кивает. Это, поверьте, высшая похвала.

В один казалось бы, обычный день. Я проспал. Это уже почти традиция. Подъём в панике, зубы чистить, штаны не те, головы в рукав кофты. Я вылетаю из дома, забываю закрыть дверь, бегу в пекарню, несусь как ошпаренный, открываю дверь — и…

Между ног пролетает Мистер. Он уже внутри. На кухне. Посреди мешков с мукой. Аркадий стоит как памятник Победы, бледный как смерть, и держит в руке скалку. Кот в ответ выгибается, как будто сейчас покажет кунг-фу.

— Что ЭТО?! — рявкнул Аркадий, указывая на клубок шерсти, который только что, кстати, грохнул банку с орехами.

— Это Мистер. — сказал я, влетая на кухню.

— Это не кот, это террорист!

— Он… он просто зашёл. Это случайно. Я забыл дверь.

— КАТАСТРОФА! — заорал Аркадий, как будто увидел дракона. — УБРАТЬ ЭТОГО ПАРШИВОГО ГРЯЗНОУСОГО ДЬЯВОЛА!

Я пытался схватить Мистера, но тот, как танцор с ножами, ушёл в уклон и скрылся за мешками муки. Всё шло к позорной драке, но тут — грохот, мешок, и из-под мешка — мышь. Живая, наглая, с хвостом, как кнут.

Мистер издал боевой клич и метнулся. Через минуту он вышел, весь в муке, с крошечным хвостом во рту. Роза закричала. Аркадий побледнел. Оказалось, что нам завезли партию муки с сюрпризом. Сюрпризами.

Аркадий схватил телефон, ушёл в подсобку, откуда доносились такие слова, что даже мука в мешках приуныла.

Когда всё улеглось, мука уехала, Аркадий — после короткого, но красочного телефонного разговора с поставщиком — прошёлся по кухне, взъерошил себе волосы и выдал:

— Ладно. Считай, принят. Но с условиями.

С того дня у Мистера появился официальный статус. Если он прибегал вместе со мной — а он всегда прибегал вместе со мной — ему разрешалось входить на кухню только после закрытия. Под строгим надзором. Аркадий называл это «инспекцией». Он обходил мешки, нюхал запасы, сидел у духовки как шеф и неодобрительно смотрел, если кто-то бросал мусор мимо ведра. Особенно Роза. Она его теперь уважала. А возле кассы, прямо у её стойки, появилась миска со свежим молоком. Белая, с буквой «М» — нацарапана была Аркадием, но все делали вид, что это так продовалась. Покупатели сначала удивлялись, а потом привыкли. Теперь никто и не думал возражать.

Мистера обожали. Дети тащили ему свои булки и пытались с ним дружить. Старики разговаривали, как с человеком. Мамочки гладили и цокали языком, будто он младенец. А суровые мужики в робах и с пятнами цемента на ботинках — и те, не стесняясь, чесали ему подбородок и отпускали что-то типа:

— Во, зверь! Такой бы у нас на стройке порядок навёл!

И он принимал эту любовь как должное. С достоинством. Как будто он действительно инспектор, просто в отставке. А я смотрел на всё это — на миску, на кассу, на счастливых людей — и думал: иногда достаточно кота, свежего хлеба и того, чтобы дверь не всегда закрывалась.

Аркадий стал хмуриться реже, Роза купила себе новые серьги, а я… я откладывал. По чуть-чуть, без фанатизма. Просто складывал в банку. Зарплата стала выше. А в конце месяца Роза, с её загадочным лицом и хищной помадой, вызывала меня в подсобку, доставала блокнот и произносила как заклинание:

— Три процента.

— Вы серьёзно?

— Как инфаркт у Аркаши.

И записывала цифру в тетрадь. Потом добавляла:

— Спасибо не мне — Мистеру. Кот этот, не кот, а ребрендинг. Клиенты прутся как на премьеру. И булки берут, и кофе. У одной старушки вообще иконка с ним теперь в телефоне.

Я даже не спорил. Мистер действительно стал брендом. Он спал на подоконнике, демонстративно игнорировал покупателей, как истинный звезда, а потом внезапно подходил к какому-нибудь подростку, начинал тереться о ногу, и тот покупал эклеров на всю стипендию. Это был его бизнес-подход. Хитрый, пушистый и прибыльный.

Когда накопилось достаточно, я стал искать квартиру. И вот тут начался ад. О, сколько я натоптался. Сначала было всё дорого. Потом — страшно. Потом — и дорого, и страшно. Потом — вроде бы ничего, но пахло тухлым супом и краской одновременно. А потом я нашёл её. Маленькая. Уютная. Тихая улица, магазин в двух шагах, никаких соседей, которые сверлят по ночам. Одна комната. Одна кухня. Нормальный душ. НОРМАЛЬНЫЙ. Не таз с ковшиком. Не в коридоре. Не на этаж. Своя кабинка! С дверцей! С горячей водой! Я почти расплакался, когда покрутил кран. А потом зашёл Мистер и занял половину кровати, и стало ясно — это оно. Наше место. . Кровать — узкая, но крепкая. Стол — тот самый, починенный. Шторы — не в цвет, но с характером. На кухне я поставил тостер, хотя он был лишним — хлеб у меня был лучший в районе.

Холодильник — работает. Чайник — кипит. Кот — мурчит.

Теперь каждое утро у меня начинается одинаково. Я просыпаюсь от того, что мне в лицо дышат. Громко. Пушисто. С полным правом собственника. Иногда это лапа по щеке. Иногда — нос в ухо. Иногда — коготь строго по ребру, если я, не дай бог, зазевался. Потом я встаю, открываю окно. И вот он — момент, ради которого стоит вообще вставать. Свежий воздух, прохладный, щекочущий. Пахнет кофе с улицы, мокрым асфальтом и какой-то чужой булкой с корицей. Мистер запрыгивает на подоконник, садится строго и важно, как будто он лично сейчас будет инспектировать восход солнца и раздавать предсказания. Пока он охраняет город от голубей, я варю кофе. Настоящий. Не растворимый. Купил турку, купил молотый — потому что ну сколько можно пить шлак. Аромат забирается в комнату, щекочет под носом, зовёт обратно в кровать, но нет.

Работа. Одеваюсь. Привожу себя в порядок. От шерсти — никуда. Везде. На постельном, в чашке, в обуви, в холодильнике (!), в ванной, на голове.

Но на работе от меня — ни единой шерстинки. Ни одной в муке, ни одной у Розы на юбке. Как? Не знаю. То ли магия остаточная, то ли Мистер у нас профессионал. Типа как ассасин, только среди котов. Мистер как будто уважал это место. Или боялся Аркадия.

Завтрак — бутерброд или кусок вчерашнего хлеба с сыром. Обязательно оставить что-то Мистеру, он устраивает представление, будто умирает с голодухи. Хотя Роза кормит его на работе. И даже молоко подогревает, между прочим. Спускаюсь. Путь до пекарни — пятнадцать минут. Я их иду, как в старом кино. Всё по расписанию. Угол, дерево, старушка с собакой, дядька с газетой. Качество жизни можно измерить количеством знакомых лиц на маршруте. У меня — уже семь.

В пекарне всё просто. Вошёл, кивнул Розе — она отвечает с тем взглядом, будто я опять экспериментировать вздумал. Аркадий кивает без слов. У него сегодня хорошее настроение, значит, он ворчит меньше обычного. Переодеваюсь. Фартук, руки — под воду, мука — в воздухе. Печь гудит. Тесто живёт. Сегодня в замесе я ловлю себя на том, что улыбаюсь. Просто так. Потом жара, работа, закваска, шутки через плечо, спор про корицу, битва за правильную температуру в духовке, запахи, шорох, пыхтение.

Роза угощает клиентов кофе. К обеду перерыв. К вечеру всё выгорает. Тепло. Пахнет как в доме. Считаем кассу, Аркадий бурчит, но довольный. Роза говорит:

— На завтра, Гарри, нужен замес двойной. И чтоб без твоей лаванды!

— Это была один раз!

— И последний, слава булке.

Смеёмся. Я вытираю руки, кидаю взгляд на часы. Переодеваюсь. Прощаюсь. Домой. Через те же знакомые лица. Мистер идёт рядом. У подъезда — пауза, он делает вид, что обдумывает жизнь. Потом — резкий дёрг. Прыжок, хвост трубой, и Мистер уже за углом.

— Эй! — кричу, но он не реагирует.

Я бегу следом. Поворачиваю. И… всё. Ничего. Ни звука, ни шороха. Ни ушей, ни тени. Сначала думаю: да ну, прячется. Играет. Ну любит он драму. Сейчас высунется из-под машины или спрыгнет с дерева с этим видом «ну и где ты шлялся?» Но проходит пять… десять… пятнадцать минут. Уже сижу на лавке. Смотрю в тьму. Жду. Уже почти полночь. Прохожу вдоль улицы, сворачиваю к мусорным бакам, обхожу задворки, заглядываю под скамейки, под капоты, под лестницы. Ничего.

В квартиру возвращаюсь, будто без кожи. Пусто. Шерсть всё ещё в чашке, на полу, на моей одежде. Но её носителя — нет. Ложусь, кручу простыни, ворочаюсь. Сон — рваный, тревожный, как обрывки разговоров.

Просыпаюсь несколько раз, встаю, проверяю окно, подоконник, кухню, ванну. Пусто. Наутро — паника. Настоящая. Бегу на улицу. В свитере, с глазами, как будто я два месяца по пустыне шёл. Кричу, зову:

— Мистеееер! Эй, дурак пушистый, выходи! Я тебе паштету куплю! Рыбу! Колбасу! Всё прощу!

Люди оборачиваются. Старушка с бульдогом сочувственно кивает. Прохожу все вчерашние места. Заглядываю в подвал. Лезу в кусты. Сердце колотится, как бешеное. В груди тяжело, будто не кот потерялся, а лёгкое выпало. Час. Другой. Люди выходят с детьми, идут на работу, кто-то вытаскивает мусор. Меня шатает. Стою в тапках, с ключами в одной руке и пачкой корма в другой. Но выбора нет.

И я иду. Пахну улицей и страхом. До пекарни минут пятнадцать. Сегодня будто сто. Дверь я открываю не ногой, как обычно, а плечом, будто надеюсь, что от этого внутри что-то изменится.

— Утро… — начинает Роза и обрывает.

Смотрит на меня. В глазах — вопрос. И уже сразу ответ. Я молча вешаю куртку, молча мою руки, молча надеваю фартук. Аркадий кивает, как будто я принес не торт, а гроб.

— Умер? — рычит.

— Потерялся.

— Вернётся. Они такие. Скоты. — И потом добавляет, тише, уже почти сочувственно. — Ты только не тупи у теста. И соль не перепутай.

Но всё идёт наперекосяк. Замес не тот. Мука какая-то злая. Дрожжи не поднимаются. В печи — всё дышит мимо. Мои руки делают, но как будто без меня. На обед я не выхожу. Просто сажусь в угол у мешков с мукой. Смотрю на дверь. Жду. Как дурак.