Cоберись, соберись и начни всё сначала (джен)

На кухне Гермиона помогает маме пополнять семейные запасы зелий.

— Дорогая, не могла бы ты принести мне разбавленный бундимун? — просит Молли.

— О, да, конечно, миссис Уизли, — откликается Гермиона и поспешно убегает в аптекарскую кладовую за банкой.

Нахмурившись, Джинни наблюдает за ними со стороны. Весь вечер они подчёркнуто вежливы друг с другом, а Гермиона, казалось, из кожи вон лезет, чтобы оказаться полезной.

— Что тут вообще происходит? — вполголоса спрашивает Джинни у сидящего напротив Рона.

У того мгновенно розовеют уши.

— Э-э… Мама, кажется, застукала нас, когда мы… ну, целовались.

Джинни не знает, то ли рассмеяться, то ли поморщиться от неловкости.

— Представляю, как это было весело.

— «Весело» — совсем не то слово, которое я бы подобрал.

— И что, она даже не кричала?

Рон уныло качает головой.

— В том-то и дело, что нет. Просто теперь всё время… вот так.

В голову Джинни закрадывается довольно жуткая догадка о том, над какими именно снадобьями они сейчас работают вдвоем.

— Погоди, она ведь не пыталась завести с тобой Тот Самый Разговор?

Рон со стоном роняет голову на стол.

— Мерлин… — выдыхает Джинни, сочувственно похлопывая брата по плечу.

— По-моему, Гермиона теперь вообще никогда не сможет смотреть мне в глаза.

Джинни фыркает,

— Может, в этом и заключался коварный мамин план с самого начала.

— Рон? — окликает Молли.

Он тут же вскидывает голову.

— Да, мам? — отзывается он, перенимая у Гермионы эстафету идеальной вежливости.

— Гарри всё ещё в Хогвартсе?

— Ага, — подтверждает Рон, явно радуясь возможности сменить тему. — Сказал, что ему нужно закончить там какое-то последнее дело.

— Он же себя так снова в больничную койку загонeт, — причитывает Молли.

— Ну, — вздыхает Рон, — ты же знаешь Гарри. Если он решил помочь, его уже не отговоришь.

Джинни чувствует укол вины, прекрасно понимая, что Гарри задерживается в Хогвартсе совсем по другой причине. Ей так и не представилось случая поговорить с ним, за последние пару дней она вообще его почти не видела. Честно говоря, в глубине души она даже рада. Один лишь взгляд на него отзывается в груди невыносимым, распирающим давлением — словно волна, которая вот-вот обрушится и похоронит её под собой.

Она не глупа и понимает, что сделала ему больно, хотя это последнее, чего ей хотелось. Она знает, что обязана как-то объясниться, просто поговорить. Но если она сама не может разобраться в собственном хаосе, то как растолковать всё ему?

«Прости, но от одной мысли о поцелуе с тобой я чувствую, что тону».

Да уж, это бы всё сразу исправило.

Она так старалась. Так отчаянно пыталась быть той, в ком он нуждается. Но Тобиас прав: это не сказка.

Опустив взгляд на зажатое в руках письмо, Джинни глубоко вздыхает. Посвистывание огня, звон флаконов и бульканье кипящей жидкости — всё это должно умиротворять своей привычностью, и она честно пытается успокоиться.

«Добрались в целости и сохранности. Меня уже успели притащить к трем разным колдунам, которые тыкали в меня, осматривали и вещали замогильными, торжественными голосами, будто я покойник. Лето предстоит долгое».

Едва наступил июнь, а впереди уже тянутся бесконечные, тягучие недели. Сильнее пугает разве что необходимость возвращаться в Хогвартс. Джинни никак не может понять, чего ей хочется больше: чтобы время замерло или, наоборот, помчалось вскачь. А по-хорошему, ей просто не хочется находиться там, где она находится в любую данную секунду.

Тряхнув головой, она снова пробегает глазами строчки. Она добирается примерно до середины, когда посреди привычных кухонных испарений отчетливо улавливает чужеродный шлейф.

Сумеречная камасия.

Слабый, едва заметный запах, потянувшийся от котлов с зельями, без предупреждения забивает ноздри — плотный, густой, удушливый. Он перекрывает горло и оседает в легких.

Она резко отстраняется, едва не опрокидывая стул. Грудь вздымается в отчаянной попытке урвать хотя бы глоток воздуха.

Она не может дышать.

Джинни резко отшатывается от стола. Грудь судорожно вздымается в бесплодных попытках поймать воздух, но легкие будто заблокированы. Посторонние звуки и жуткие привкусы проникают в сознание, мешаясь с удушливой гарью. Этот гул закладывает уши, и в то же мгновение Джинни переносится туда. Назад.

Она знает, твердо знает, что всё это не по-настоящему, но тело не слушается, разум отказывает. Вокруг слишком много дыма, слишком много криков и этот невыносимый, резкий металлический запах крови. Ей нельзя здесь оставаться. Нельзя.

«Ну всё, ты доигралась, Уизли!»

— Джинни? — зовет кто-то, касаясь её плеча.

Она испуганно отшатывается и натыкается на встревоженный взгляд Рона.

— Ты в порядке?

— Я в норме, — умудряется выдавить она. Выдавить так, словно у неё не темнеет в глазах и она не борется насмерть за каждый глоток воздуха.

Рон хмурится.

— Всё хорошо, — повторяет она и, покачиваясь, поднимается на ноги, хотя пол перед глазами угрожающе плывет. — Я просто… пойду к себе.

Она неопределенно взмахивает зажатым в кулаке письмом, словно пытаясь им оправдаться, и поспешно сбегает из кухни, пока ноги её еще слушаются.

А запах всё не уходит.

* * *

Гарри просыпается как от толчка, спросонья едва не выронив палочку, и судорожно сжимает её в пальцах, пытаясь сориентироваться. Поднявшись на ноги, он оглядывается по сторонам. В гостиной темно, всё вокруг привычно и знакомо. Он замирает, напряженно вслушиваясь, но поначалу до него доносится лишь частый, глухой стук собственного сердца.

За окном — ни души, ведущая к «Норе» тропинка абсолютно пуста.

Позади раздается тихий, приглушенный лязг. Гарри поворачивает голову, понимая, что звук идет со стороны кухни. «Просто кто-то решил перекусить посреди ночи», — успокаивает он себя, опуская палочку.

Опасаться нечего.

И все же сон как рукой сняло, адреналин по-прежнему стучит в висках. Он осторожно подходит к дверному проему — просто посмотреть, кому еще не спится в такой час. За Роном водилась привычка бродить по дому глухими ночами.

Но это не Рон.

У раковины спиной к нему стоит Джинни, рыжие волосы рассыпались по плечам.

Ее не было за ужином, так что вполне логично, что она проголодалась. Вот только к еде она даже не притронулась. С тех пор как Гарри за ней наблюдает, она не сделала ни единого движения. Кажется, она просто неподвижно смотрит в темное окно.

Проходит еще одна бесконечная минута. Гарри уже открывает рот, чтобы окликнуть её, но вовремя передумывает. Если она сознательно пропустила ужин, лишь бы с ним не сталкиваться, то вряд ли обрадуется, если он прервет её ночное уединение. Да и сам он, если честно, не горел желанием устраивать встречи. Он не то чтобы злится. Просто кому захочется лишний раз крутиться возле девчонки, перед которой выставил себя полным кретином? Наверное, когда-нибудь эта обида и неловкость пройдут, но явно не сегодня.

Он пытается так же тихо отступить назад, но, зная редкую «любовь» вселенной к его персоне, неудивительно, что половица под его весом издает пронзительный скрип.

Гарри морщится, но Джинни пугается сильнее: она резко поворачивается и задевает локтем стакан, стоявший на самом краю столешницы. Тот вдребезги разлетается на полу, во все стороны брызжет молоко. Джинни с коротким вскриком отскакивает назад.

Гарри мысленно чертыхается.

— Прости, — произносит он. — Я не хотел тебя напугать…

Джинни смотрит на него широко раскрытыми, испуганными глазами, прижимая ладонь к груди и пытаясь отдышаться. Один её взгляд скручивает всё у него внутри в безумный клубок эмоций.

Она качает головой.

— Нет, я…

Её взор снова падает на молоко, медленно растекающееся по полу. Джинни судорожно втягивает воздух, часто-часто моргает, и на миг кажется, что она вот-вот разрыдается.

— Знаешь, что самое паршивое во всём этом? — спрашивает она дрожащим голосом.

— Что? — отзывается он, чувствуя странное оцепенение, словно не в силах отвести от неё глаз, даже если бы захотел.

— Даже после всего, что произошло… я всё ещё не могу взять в руки палочку.

Она тихонько смеётся — коротко, почти истерично, и Гарри окончательно теряется. Он совершенно не знает, как вести себя с этой версией Джинни, которая выглядит такой беззащитной и надломленной.

Джинни тем временем опускается на колени, собираясь подобрать осколки.

— Стой, — бросает он резче, чем собирался. Джинни вздрагивает, и поднятое было стекло со стуком падает обратно на пол.

Гарри заставляет себя сделать глубокий вдох и смягчить тон.

— Просто… ты можешь пораниться.

Он подходит ближе и тоже опускается на колени перед лужей.

— Давай я. Ладно?

После долгой паузы Джинни кивает, садится на пятки, а затем поднимается и отступает на шаг. Гарри без труда восстанавливает стакан заклинанием, но сознательно медлит, принимаясь затирать пролитое молоко.

От двери доносится тихое:

— Прости.

Он качает головой, не оборачиваясь к ней.

— Это я виноват, подкрался со спины.

— Я не про стакан, Гарри, — произносит она с лёгким, едва уловимым раздражением.

«Ну конечно», — думает он. И внутри снова вскипает знакомый коктейль из неловкости и разочарования.

Он поднимается и ставит стакан в раковину.

— Всё нормально, — отвечает он, надеясь: если уж этот разговор неизбежен, то удастся свернуть его как можно быстрее. — Если для тебя это ничего не значило… что ж, ладно. Ничего страшного.

С его точки зрения, ворошить прошлое нет никакого смысла. Он-то дурак решил, будто их поцелуй на опушке леса что-то значил. Но, очевидно, он просто выдал желаемое за действительное. Дело житейское.

Но Джинни, судя по всему, не собирается оставлять это просто так.

— Ты сказал, что следил за мной по карте, — произносит она.

Разумеется, было бы слишком наивно надеяться, что они оба притворятся, будто ничего не было. И все же он никак не может взять в толк, зачем она снова поднимает эту тему, зачем тычет этим ему в лицо.

— А у меня карты не было, — добавляет она.

Гарри хмурится и оборачивается. Она стоит у плиты, скрестив руки на груди, и смотрит прямо на него.

— В каком смысле?

— У меня не было точки с твоим именем. У меня вообще ничего не было.

И этот удар приходится точно под дых.

— Я знаю, — роняет он после тяжелой паузы. Разве ему нужно очередное напоминание о том, что он их бросил?

Она упрямо вскидывает подбородок.

— Поэтому я попыталась забыть.

«Потому что вернуться назад получается далеко не всегда».

— Вот как? — выжимает он из себя, чувствуя, как в груди разливается глухая боль.

Она лишь пожимает плечами,

— Так казалось… безопаснее.

Против такой логики не попрешь. Разве не он сам признался, что с его стороны было верхом эгоизма целовать её тогда, прошлым летом? Прекрасно зная, что, скорее всего, уходит в один конец. И это ведь еще до того, как за его голову назначили награду в десять тысяч галлеонов, и уж точно до того, как он в очередной раз убедился: самые близкие ему люди всегда страдают или гибнут. Но даже понимая это, невыносимо тошно слушать разложенные по полочкам причины, почему он ей больше не нужен.

— Поэтому я пыталась забыть, — безжалостно продолжает она. — И теперь я даже вспомнить не могу, кем была до того, как всё началось. До того, как ты ушел.

Иногда она всё еще кажется ему прежней Джинни, которую он помнит, а иногда… Да, она изменилась. Он и сам стал другим. Но это не значит, что он не хочет вернуть всё на круги своя. Он бы душу отдал за возможность притвориться, будто этого проклятого года никогда не было. Просто взять и продолжить с того же места, где они остановились.

Но, очевидно, этому не бывать.

— Всё нормально, — повторяет он, словно если произнести это достаточно часто, он сам поверит в свои слова, будто они смогут хоть немного притупить боль.

Она раздраженно вздыхает.

— Хватит это повторять. Ничего не нормально.

Гарри чувствует, как внутри закипает злость. Всё, что он так упорно пытался затолкнуть поглубже, теперь лавиной рвется наружу.

— Тогда скажи мне, в чем дело, Джинни! — вскипает он, делая шаг вперед. — Скажи, что я, по-твоему, должен сказать? Потому что я, черт подери, понятия не имею!

Она испуганно отшатывается, и Гарри тут же снова чувствует себя последним идиотом. Но чего она от него ждет, в конце-то концов? Что он будет смирно стоять и слушать, как она ведет подсчет всему, что он умудрился разрушить?

Она даже смотреть на него не может.

Гарри устало потирает лицо ладонью.

— Джинни… — срывается с его губ. Ее имя звучит как полный разочарования вздох.

Она опускает взгляд и медленно качает головой.

— Правда в том… что со мной всё не так.

— Что? — переспрашивает он, уверенный, что ослышался.

— Это-то и страшнее всего. Потому что я ведь хочу этого. Хочу быть той, кого ты… — Она судорожно ловит ртом воздух. — Я хочу поцеловать тебя, хочу быть счастливой, чтобы всё наконец наладилось и мне не приходилось больше ни о чем думать. Но я просто не знаю как. Не знаю, как снова стать прежней, и это несправедливо по отношению к тебе. Вот что ненормально, понимаешь?

Для него это слишком. Слишком сложно, чтобы совладать с хаосом, мгновенно вскипевшим в голове, поэтому он просто заставляет себя смотреть на нее. Вглядеться по-настоящему. Ведь раньше, какой бы ад ни бушевал вокруг, Джинни всегда оставалась его островком спокойствия посреди бури. Непоколебимой. Несломленной.

Но сейчас в ней не осталось ни капли прежней стойкости.

Ее пальцы так сильно впиваются в собственные ладони, словно она удерживает себя из последних сил, лишь бы не рассыпаться на куски.

— Джинни, — произносит он, делая шаг навстречу.

В этот миг им движет единственное желание — всё исправить. Сделать так, чтобы она больше не выглядела столь измученной. Но она выставляет руку, останавливая его, и на ее лице застывает то же выражение, что и тогда у пруда. Почти… паника. Словно она до смерти его боится.

— Прости, — шепчет она. — Прости, что не смогла стать для тебя той, в ком ты нуждался.

Джинни резко разворачивается и бросается прочь. Единственное, что удерживает его от погони — застрявшее перед глазами выражение ее лица.

«Со мной всё не так».

Гарри еще долго стоит посреди кухни, тупо глядя в пустоту, где секунду назад была Джинни, и пытается осознать, что, черт возьми, только что произошло.

* * *

Джинни лежит в постели еще долго после восхода солнца, долго после того, как привычные утренние звуки сначала нарастают, а затем сходят на нет, сменяясь полуденной тишиной. Никто ее не тревожит, даже Гермиона, которая собирается и уходит куда-то вместе со всеми. Она лишь бросает на Джинни взгляды украдкой, от которых ту уже порядком тошнит. То, что она явно сходит с ума, давно превратилось в то, о чем все молчат. Джинни уже сбилась со счета, сколько раз вот так проваливалась в воспоминания и не могла вынырнуть обратно.

Но, судя по тому, что никто не говорит об этом вслух, это просто очередная проблема, которую проще замести под ковёр и сделать вид, будто ее не существует.

«Со мной всё не так».

Наконец признаться в этом вслух принесло бы облегчение, если бы не лицо Гарри в тот момент. Ей стыдно за то, что она так сорвалась, и именно поэтому находиться с ним рядом невыносимо трудно. Стоит ему появиться, и все правила летят к чертям.

Контроль — единственный способ выжить. Но сейчас ее стены, ее защита трещат и осыпаются. Уже несколько дней она, стиснув зубы, упрямо возводит их заново, возвращает всё на свои места, но они кажутся какими-то пористыми.

Хрупкими.

Потому что суровая правда в том, что она не в порядке, и это притворство не работает.

Когда дом погружается в тишину, Джинни выбирается из постели. Распахнув шкаф, она задумчиво смотрит на сундук. Каким-то чудом он уцелел, надежно укрытый в «Салоне», пока сам замок разлетался на куски, а Выручай-комната полыхала адским пламенем изнутри.

Еще одна нелепость, не поддающаяся логике.

Она приподнимает крышку сундука и оказывается совершенно не готова к тому, как резко полыхнет знакомыми запахами — воспоминания мгновенно тянутся за ними шлейфом, утягивая ее внутрь. О Мерлин, на миг ей действительно кажется, будто она пытается вернуться в замок. Это невозможно. И все же неизбежно. Ей нужно быть сильнее.

Стиснув зубы, она дышит исключительно ртом и принимается перебирать мантии и школьные вещи, разыскивая книгу, которую так и не успела вернуть Снейпу. Интересно, что бы он сказал, увидь он ее в таком состоянии?

«Истинный слизеринец никогда не позволяет эмоциям подрывать самоконтроль».

Она обещала ему только одно: не забывать его уроки. Пора собраться.

Перегруппироваться. Вернуться к привычным, надежным шаблонам; назад, к самому началу. Это хоть что-то.

Она поднимает тяжелый фолиант, собираясь сложить всё остальное обратно, но на самом дне, в углу сундука, замечает маленькую деревянную шкатулку. Мир вокруг снова опасно плывет перед глазами.

Опустив книгу на пол, Джинни наклоняется и щелкает замочком. Крышка с тихим стуком откидывается. Там, бережно завернутый в хлопковую ткань, лежит амулет. Тот самый, с помощью которого она подчинила Крэбба и Гойла своей воле.

Она заставляет себя взять его, ощутить пальцами его грубый вес, поймать это омерзительное, липкое ощущение силы и неизбежных последствий, когда темная энергия волной проходится по коже.

Возможно, на самом деле всё куда проще: у нее наконец-то закончились укромные углы, в которых можно было прятаться.

* * *

Джинни дожидается, пока кухня опустеет, чтобы развести небольшой огонь в камине. Шагает прямо в пламя, бросает под ноги горсть летучего пороха и четко произносит:

— Лютный переулок.

Через мгновение она вываливается из камина в полутемное помещение. Здесь почти пусто: лишь несколько человек в тяжелых плащах сгрудились за одним из столов. Она чувствует на себе их взгляды, но никто не шевелится, а лица по-прежнему тщательно скрыты капюшонами. Джинни крепче сжимает в кармане палочку, прекрасно зная, что колдовать ей вообще-то нельзя.

Натянув капюшон глубже на лицо, она быстро пересекает комнату и выходит в переулок. Оказавшись на улице, она оглядывается по сторонам, пытаясь сориентироваться. Из темноты на противоположной стороне выступает карга.

— Сикль на удачу, милочка.

Джинни качает головой, сворачивает налево и идет вперед с таким уверенным видом, словно точно знает путь. Еще три поворота — и перед ней наконец оказывается нужное место. Позолоченная вывеска над дверью небольшой лавки гласит: «Вердигрис»⁽¹⁾.

Дверь открывается с тихим скрипом, и Джинни проскальзывает в темное, уставленное книгами помещение. Она чувствует, как внутри отпускает напряжение при виде девушки за прилавком.

Антония поднимает голову, когда дверь закрывается.

— Джинни, — произносит она, явно не ожидая такой гостьи.

Джинни пытается что-то сказать в ответ, хотя бы просто поздороваться, но горло перехватывает спазмом, и она не может вымолвить ни слова. Последний раз она видела Антонию на похоронах Кэролайн.

Антония обходит прилавок и мягко касается ее плеча.

— Всё в порядке? — спрашивает она, нахмурившись, но, по правде говоря, сочувствие — это последнее, в чем Джинни сейчас нуждается.

— Я могу… — слова вырываются слишком поспешно, она практически выпаливает их: — Я могу одолжить освященный золотой кинжал? Прости, что вообще прошу. Просто у меня сейчас туго с деньгами. И я не уверена, что родители… поймут.

— Конечно, — тут же соглашается Антония, но ее взгляд внимательно скользит по лицу Джинни, словно она пытается отыскать подсказки, объясняющие эту внезапную просьбу. — Подожди здесь.

Она быстро уходит в подсобку и через мгновение возвращается с тонким деревянным футляром.

Джинни принимает его из ее рук.

— А еще… может быть, экземпляр Incantaxa Femella⁽²⁾?

Она замечает, как у Антонии округляются глаза, будто именно этого недостающего фрагмента не хватало, чтобы картинка наконец сложилась. Не говоря больше ни слова, Антония направляется к одной из стеклянных витрин за прилавком и возвращается с томом, обтянутым темно-красным веленем.

— Я у тебя в долгу, — говорит Джинни, пряча книгу и футляр в складках мантии.

— В наших делах это так не работает, — напоминает Антония.

Джинни кивает — разумеется, кто бы сомневался. Она уже разворачивается к выходу, когда Антония крепко перехватывает ее за руку.

— Чаю? — спрашивает та, и в ее пальцах чувствуется непреклонность.

Джинни понимает, что это отнюдь не вопрос.

— Конечно.

Они сидят вместе в глубине лавки добрых полчаса, обсуждая вещи, которые вообще не имеют отношения к Хогвартсу, войне или тайной магии. Антония рассказывает о новой работе Теодоры, о редком трактате, который она безуспешно пытается выследить уже несколько месяцев, и о планах съездить в Париж, чтобы навестить Лукаса.

Джинни просто сидит и слушает эти обыденные, житейские подробности чужих будней, и к тому моменту, когда она поднимается, чтобы уйти, ей кажется, что она снова почти может дышать.

— Джинни… — окликает её Антония уже у самой двери.

Она оглядывается через плечо.

— Ты сделала то, что должна была.

«Необходимый».

Джинни кивает, с трудом сглатывая подступивший к горлу комок.

— Я знаю, что сделала. Но меня не покидает ощущение, что именно эти слова говорили многие люди перед тем, как совершить самые ужасные вещи.

Антонии нечего на это возразить. Она лишь провожает её долгим взглядом.

— Я верну всё, как только смогу, — обещает Джинни.

Антония кивает.

На обратном пути к пабу Джинни пару раз сбивается с дороги, так что проходит около часа, прежде чем она через камин возвращается в «Нору». К счастью, кухня всё ещё пуста. Она поспешно стряхивает с плаща предательский пепел, но не успевает сделать и шага к лестнице, как задняя дверь с грохотом распахивается.

— Её нет в загоне! — буквально влетает на кухню запыхавшийся Рон. Он едва ли не бежит и явно запыхался. Тут его взгляд падает на сестру. — О. Мам! Она здесь.

Молли коршуном влетает на кухню.

— Где ты была?!

Джинни моргает, ошеломлённая её тоном.

— Я навещала подругу в Лондоне.

Но это объяснение ничуть её не успокаивает.

— Одна?! — срываясь на крик, допытывается мать. — И ни одной живой душе не сказав?!

Джинни тяжело вздыхает, стягивая плащ.

— В этом нет ничего такого.

— Ты несовершеннолетняя! — припечатывает Молли, словно Джинни сама могла бы об этом забыть.

— Ничего не случилось, — упрямо повторяет она, вешая плащ на спинку стула и намертво впиваясь пальцами в ткань.

— Это небезопасно!

И на этом всё. Конец. Словно рвется последняя хрупкая нить, сдерживавшая натиск, и внутри Джинни остается лишь клокочущая ярость.

На мгновение ей хочется разнести эту комнату в щепки, крушить стулья и бить тарелки. Хочется, чтобы этот нелепый, тихий, упорядоченный дом выглядел точно так же, как у нее на душе. Она хочет вытолкнуть эту боль из собственного тела; ей кажется, что если бы она могла материализовать свои чувства, закупорить их в бутылку и насильно залить кому-нибудь в глотку в обмен всего на пару мгновений этого смутного, туманного облегчения — она бы сделала это не задумываясь.

Она пошла бы на всё.

— Небезопасно? — почти кричит она. — Да с каких это пор в нашей жизни вообще хоть что-то стало безопасным?!

Они оба шарахаются от нее, но ей плевать. Ей, чёрт возьми, абсолютно всё равно.

— Где были ваши правила и защита в прошлом году? Когда я осталась в этой школе совершенно одна? Когда заработала вот это? — Она тычет пальцем в поблекший синяк на скуле. — Или в любой из пяти раз, когда на меня накладывали Круциатус?!

На кухне воцаряется гробовая тишина. Молли стоит, намертво прижав ладонь ко рту, а ее глаза мгновенно наполняются слезами.

Джинни резко сдергивает плащ со спинки стула.

— Я скажу вам, где они были. Нигде. Их нигде, чёрт возьми, не было! Так что извините, если я не спросила разрешения, прежде чем отлучиться по делу.

Развернувшись, она размашистым шагом выходит из кухни, взлетает по лестнице и со всей силы хлопает дверью спальни.

Она полностью теряет контроль.

* * *

Гарри проводит рукавом по вспотевшему лбу, останавливается на мгновение и пытается оценить масштаб проделанной работы.

Сейчас он находится в одном из самых глухих, заброшенных уголков замка. Все основные жилые зоны уже объявлены свободными от проклятий: Большой зал, больничное крыло, кухни, гостиные факультетов и спальни. Большинство добровольцев теперь сосредоточены на восстановлении и уборке, пытаясь вернуть Хогвартсу пригодный для жизни вид.

По его подсчетам на снятие последних темных чар уйдет не больше двух недель. Он изо всех сил старается заглушить вопрос о том, что станет делать дальше. По крайней мере, впереди еще Запретный лес, с которым тоже придется разбираться.

Он прислоняется к стене. Он устал — той самой изнуряющей усталостью, из-за которой люди обычно теряют бдительность. К счастью, сегодняшние задачи не то чтобы опасные. К несчастью, они слишком монотонные, а потому занять ими голову не получается. Всё становится только хуже, когда Рон возвращается в «Нору», получив сову от Молли — та пишет, что сын ей срочно нужен.

Мысли Гарри то и дело возвращаются к тому, что произошло с Джинни, хотя весь смысл его пребывания здесь как раз в том, чтобы отключить голову и ни о чем не думать. В общем, особого прогресса в работе он сегодня не делает.

Спустя несколько часов Гарри слышит грохот осыпающихся камней и громкое ругательство. Обернувшись, он видит, как сквозь завалы к нему пробирается Рон.

— Чёртова смертельная ловушка, — бурчит тот, осторожно перешагивая через очередную кучу обломков.

— Эй, — откликается Гарри. — Всё в порядке?

— Да, — отвечает Рон, наконец добираясь до него. — Джинни пропала.

— Что? — Гарри резко разворачивается, мгновенно позабыв обо всех делах.

— Да с ней всё в норме, — машет рукой Рон, отмахиваясь от его паники. — Просто ушла к какой-то подруге, но даже не удосужилась предупредить маму.

Гарри волевым усилием заставляет бешено заколотившееся сердце успокоиться.

— О.

Вместо того чтобы продолжить работу, Рон опускается на пол и прислоняется спиной к стене. Гарри хмурится, усаживаясь рядом с лучшим другом.

— В чём дело?

Рон тяжело выдыхает и потирает рукой лицо.

— Чертовы фамильные часы, — говорит он. — Ее стрелка сдвинулась на «путешествует». Ну, знаешь, совсем как…

Совсем как у Фреда.

Гарри глухо ругается сквозь зубы.

— Мама из-за этого жутко разозлилась, — качает головой Рон. — За то, что она несовершеннолетняя и вот так исчезла.

— Могу себе представить, как Джинни это понравилось, — отзывается Гарри. Он кладет локти на колени, рассеянно крутя палочку в пальцах.

Рон вздрагивает.

— Ее просто… прорвало.

Гарри мгновенно вспоминает Молли и боггарта на площади Гриммо. Один за другим падающие на пол дети, которые безучастно смотрят в потолок.

— Да уж. Твоя мама, должно быть, до смерти перепугалась.

— Да не мама, — качает головой Рон. — Джинни.

— Да неужели? — спрашивает Гарри.

Возможно, ему и следовало бы удивиться, ведь всё лето она вела себя так тихо и незаметно, но удивления нет, потому что он слишком хорошо помнит ее вчерашний силуэт в полумраке кухни и то, как от нее буквально исходила взрывоопасная, нестабильная энергия.

— Я уже сто лет не слышал, чтобы она так орала. Она сказала… — Рон осекается, его челюсть судорожно сжимается. — Она сказала, что в прошлом году на нее пять раз накладывали Круциатус.

— Что? — переспрашивает Гарри, мгновенно выпрямляясь как струна.

Рон лишь молча кивает с совершенно осунувшимся лицом. Перед глазами Гарри снова встает лицо Джинни в полумраке кухни.

«Даже после всего, что произошло… я всё ещё не могу взять в руки палочку».

Он не особо задумывался над тем, что именно она вкладывала в это «после всего, что произошло». Да и не то чтобы ему очень хотелось знать.

Рон лениво ковыряет носком ботинка отколовшийся кусок камня.

— То есть я знал, конечно, что у неё бывают эти странные приступы, но никогда не задумывался почему.

— Странные приступы? — переспрашивает Гарри, и вдоль шеи у него начинает расползаться липкое осознание того, что он упустил что-то до глупости важное.

— Ну да, знаешь… в одну минуту она здесь, а в следующую… — Рон неопределенно машет рукой перед лицом. — Словно ее больше нет. Она где-то в другом месте, в каком-то жутком месте. Гермиона говорит, маглы называют это паническими атаками. Будто ты застрял в кошмарном воспоминании и никак не можешь вынырнуть.

— Я этого не знал, — выговаривает Гарри, сильнее впиваясь пальцами в собственные колени.

— А, ну да. Тебя, наверное, просто не было рядом в такие моменты. Считай, крупно повезло. Они ужасны.

Да, его не было рядом. Он торчал тут, в этом гребаном замке.

— Знаешь, — тихо произносит Рон, — несмотря на всё, что нам тогда рассказывал Невилл, я, кажется, всё равно подсознательно считал, что им здесь было легче. Ну, понимаешь… полегче, чем нам в бегах. Каким же нужно быть кретином, чтобы так думать.

— Да уж, — отзывается Гарри, потому что он и сам виноват в точности в том же, разве нет?

Рон откидывает голову назад, прижимаясь к каменной кладке и глядя куда-то вверх, на замок.

— Что же здесь происходило?

Гарри качает головой.

— Я не знаю.

Рон поворачивается к нему, и выражение его лица кажется совсем беспросветным.

— Не могу отделаться от мысли… Я ведь оставил её здесь одну.

Гарри резко подается вперед и крепко сжимает плечо Рона.

— Мы все её оставили.

И Гарри — больше всех.

* * *

В тот вечер Джинни не спускается к ужину.

Гарри не особо удивлен. И, возможно, даже испытывает легкое облегчение — пусть даже понимает, каким же придурком это его выставляет. Он просто не уверен, что сможет смотреть ей в глаза и не вспоминать о Круциатусе, не думая ежеминутно о том, где он сам шлялся, пока ее здесь пытали. Или, что еще хуже, не гадая, какова вероятность того, что всё это произошло исключительно из-за него.

Так было… безопаснее.

— Как там Джинни? — спрашивает Рон, нарушая довольно тягостное молчание за столом.

Молли весь вечер сама не своя и сейчас даже не поднимает глаз от тарелки, чтобы ответить на вопрос сына.

Артур протягивает руку и накрывает ее ладонь своей.

— Твоя сестра решила какое-то время пожить у Билла и Флёр, — говорит он. — Она уезжает завтра утром.

Рон так и застывает с открытым ртом от изумления.

— Погодите. Вы что, отсылаете ее?

— Она сама попросила отпустить ее, — резковато отвечает Молли. — И мы не стали возражать.

— Но почему? — настаивает Рон.

— Об этом тебе придется спросить у самой Джинни, — отрезает мать.

Артур легонько сжимает руку жены.

— Всё утрясется. Вот увидишь.

Гарри опускает взгляд на свою тарелку, но аппетит пропадает окончательно.

После ужина он выходит вслед за Роном в сад, и добрый час они молча швыряют гномов через изгородь, пока Гермиона сидит на траве неподалеку. Рон непривычно замкнут, и Гарри не лезет к нему с расспросами, потому что всё равно без понятия, что сказать в ответ.

Когда наконец сгущаются сумерки, Гарри замечает, что Гермиона упорно пытается поймать его взгляд. Ему требуется пара секунд, чтобы сообразить: она хочет остаться с Роном наедине, просто не знает, как вежливо попросить Гарри уйти.

Гарри отряхивает руки от земли.

— Пожалуй, пойду в дом, — говорит он.

Гермиона благодарно ему улыбается.

— Спокойной ночи, Гарри.

Хлопнув Рона по плечу, он оставляет их вдвоем и направляется к «Норе». Он застывает на первой лестничной площадке, глядя на закрытую спальню Джинни. Порывается подойти и постучать, но понятия не имеет, что скажет и захочет ли она вообще его видеть.

Переминаясь с ноги на ногу, он заставляет себя собраться с духом — надо хотя бы попрощаться. Сделав шаг вперед, он стучит прежде, чем успевает передумать. Ждет, но за дверью царит глухая тишина. Гарри не знает, то ли она намеренно игнорирует его, то ли уже крепко спит.

Развернувшись, он идет в комнату Билла, забирает свои вещи и уныло плетется наверх, в ванную.

В доме тихо, все остальные уже легли.

Он только протягивает руку к дверной ручке, как дверь открывается прямо перед его носом. И Гарри оказывается лицом к лицу с Джинни. Она в легком домашнем халате, влажные волосы прядями свисают вдоль лица.

Она испуганно втягивает воздух, явно не ожидая встретить его здесь.

— Прости, — поспешно говорит Гарри. — Я не знал, что здесь занято.

Она качает головой.

— Нет, — выдавливает она. — Всё в порядке. Мне не следовало…

Она осекается, и Гарри подсознательно гадает, чего именно ей «не следовало». Открывать дверь? Выходить из ванной в собственном доме?

Джинни бросает на него быстрый взгляд и тут же отводит глаза. Только тут до Гарри доходит, что он так и стоит на пороге, полностью загородив ей выход.

— Я сейчас… — бормочет он, торопливо отступая в сторону и освобождая ей дорогу.

— Спасибо.

Они обмениваются неловкими улыбками и наконец проходят мимо друг друга.

«Ну, это было… замечательно», — думает Гарри, поморщившись.

— Гарри, — вдруг окликает она.

Он оборачивается.

— Да?

— Не знаю, говорила ли мама, но…

— Ты уезжаешь в «Ракушку», — заканчивает он за нее.

Она кивает.

— Завтра рано утром. — Она одаривает его вымученной улыбкой. — Мне… мне не хотелось исчезать, не попрощавшись.

— Конечно, нет, — отвечает он. — Это по моей части.

Джинни хмурится.

Гарри пытается улыбнуться, представив это как безобидную шутку, но сомневается, что она купилась.

— Надеюсь, ты хорошо проведешь время.

Теперь она смотрит на него так, будто он окончательно лишился рассудка.

— Это не совсем такая поездка, Гарри.

Ну конечно. Чёрт возьми, разумеется, не такая.

Гарри ненавидит эту неловкость, повисшую между ними, особенно потому, что всё это — целиком и полностью его вина. Он не знает, что сказать, кроме дурацкого: «Прости, что не заметил, как тебе тяжело».

Джинни отступает на несколько шагов, и ему точно не кажется — на ее лице застыло легкое разочарование.

— Пока, Гарри.

Он смотрит ей вслед, но, не в силах сдержаться, выпаливает.

— Ты ведь уезжаешь не из-за меня, правда?

— Что? — она резко оборачивается.

— Потому что мне не обязательно здесь оставаться.

Он мог бы вернуться на Гриммо. Или разбить палатку в Хогвартсе вместе с остальными добровольцами. Или снять комнату в «Дырявом котле».

— Гарри, — выдыхает она с раздражением. — Мир больше не вертится вокруг тебя. Уже нет.

Он невольно вздрагивает, словно от удара. Ее плечи опускаются, она на мгновение прикрывает глаза.

— Прости. Я не это имела в виду.

— Нет, — глухо отвечает он. — Ты права.

Разве не этого он всегда хотел? Чтобы всё наконец перестало быть о нём?

Она не сразу уходит, и Гарри всё-таки находит в себе силы спросить о том, что мучает его уже долгое время. Он почти уверен, что не хочет слышать ответ, но ему нужно знать. Он устал от постоянных недомолвок и ошибок.

— Что тогда произошло? Там, у пруда, когда я пытался тебя поцеловать?

Джинни вздрагивает. Он уже приготовился к тому, что она развернется и убежит, но вместо этого она лишь плотнее запахнула халат на груди и на миг зажмурилась, словно пытаясь собрать мысли воедино.

— Я почувствовала запах дыма, — наконец произносит она.

Это последнее, что он ожидал услышать.

— Что?

Она облизывает пересохшие губы, глядя куда-то в пол рядом с его ногами.

— Это был дым… и то поле… и тела. И ты, идущий в этот грёбаный лес. И я просто… — Она снова зажмуривается. — Я не могла дышать.

«Боже», — думает Гарри.

Она выглядит почти злой на саму себя.

— Я знаю, что это глупо.

— Вовсе нет.

Это ужасно, мучительно, это сбивает с толку, но точно не глупо.

Джинни встречается с ним взглядом — твердым, холодным.

— Но с тобой ведь такого не бывает, правда?

Он понятия не имеет, что на это ответить, потому что она говорит так, словно считает себя слабой из-за этого страха. Он беспомощно пожимает плечами.

— Наверное, я просто… не позволяю себе об этом думать.

— И это работает? — спрашивает она. — Потому что, кажется, мои желания всё равно ни на что не влияют.

Гарри думает о том, как же он ошибался. Джинни стоит перед ним в полумраке, извиняясь за то, что не может быть такой, как ему нужно.

— А как же «Ракушка»? — спрашивает он.

— Что?

Она сразу настораживается.

— Ты сама этого хочешь?

Потому что дело не в том, что нужно ему. Может быть, всё-таки дело в том, что нужно ей.

Она молчит, долго и внимательно разглядывая его, и наконец отвечает:

— Да. Я хочу этого.

— Ладно. Вот и отлично.

— Правда? — Она смотрит на него в полном недоумении.

Гарри кивает.

— Я просто… я буду здесь, когда ты вернешься. Хорошо?

Теперь в ее глазах больше нет ни страха, ни паники — лишь нечто такое, на что почти больно смотреть. Она кивает, прикусывая нижнюю губу.

— Хорошо.

Он тоже кивает, одаривает ее ответной улыбкой и разворачивается в сторону ванной.

— Гарри?

Он останавливается и оглядывается.

— Да?

— Ты… ты мог бы кое-что для меня сделать?

— Конечно.

Она долго смотрит на него, а он изо всех сил старается не ежиться под ее пристальным, изучающим взглядом.

— Просто… перестань спать в гостиной, ладно?

Он хочет спросить, откуда она об этом знает, но это не имеет значения — Джинни всегда лучше других чувствовала, что происходит вокруг.

— Да, хорошо.

Похоже, этот ответ ее удовлетворил: она неуверенно улыбается и исчезает, быстро спускаясь по лестнице.

Гарри долго смотрит ей вслед, пока наконец не заходит в ванную и не закрывает за собой дверь.

В воздухе висит легкий цветочный аромат.

---

1) Вердигрис / Verdigris может переводиться на русский язык как патина, малахит, медянка. Это название относится к зеленому или сине-зеленому слою, образующемуся на медных и бронзовых изделиях в результате коррозии.

Вернуться к тексту

2) Incantaxa, вероятно, производное от латинского: incantare (лат. «заклинать, колдовать»), можно интерпретировать как «заклинание» или «магическая формула». Femella от лат. femella «женщина», «девушка», можно интерпретировать как «женский дух», «сущность».

Вернуться к тексту