Перехвалила (гет)

Вольдеморт после смерти удостоился памятника, но далеко не такого, о котором мог бы мечтать: на пыльной деревенской улице Годриковой Лощины, рядом с палисадником у дома Батильды Бэгшот, лежала отлитая из бронзы голова Вольдеморта. В местонахождении головы не было исторической правды, но наследники Батильды не хотели терпеть на своем газоне ни головы Вольдеморта, ни туристов, да и нынешнее положение головы было более назидательно.

Гарри часто проходил мимо головы Вольдеморта, когда водил детей на прогулку: Джеймса, Сириуса, а теперь и Лили, — и дети привыкли к страшному лицу и ничуть его не боялись, как не боятся хэлловинских чучел, а рассказ о том, как Вольдеморт лишился головы, был их любимой страшилкой.

— И тогда из тела мертвой Батильды вылезла огромная змея, — рассказывал Гарри в очередной раз. — А Вольдеморт в это время уже летел сюда, и ему даже не нужна была метла. Его черная мантия развевалась на ветру, и он был похож на огромную летучую мышь.

— Или на графа Дракулу, — ввернул маленький Джеймс, дети Гарри и Гермионы очень хорошо знали маггловскую культуру, потому что дети не должны быть чужими своим родителям, да и слишком бедна была магическая культура, чтобы Гермиона когда-либо согласилась ограничивать ей детей. Возможно, из-за ее фразочек вроде «Кто слышал Deep Purple и Led Zeppelin, не станет слушать Ведуний» детям в Хогвартсе были гарантированы и жаркие споры, и непонимание, но Джеймс уже учился играть на бас-гитаре, и хочешь не хочешь, а риффы Black Sabbath Хогвартсу прослушать теперь придется. Много раз. Ночью. Пока красота тяжелого металла не дойдет до всех его обитателей.

— Тот, кто скажет тебе, сынок, что ты гарантированная головная боль, просто не видел Вольдеморта, — весело сказал Гарри, он подозревал, что в волшебном мире фраза «это вы еще Вольдеморта не видели!» станет у Джеймса излюбленным способом защиты от заслуженных головомоек, и это Гарри веселило, он вообще повеселел, избавившись от хоркрукса в своей голове и обзаведясь сынишками-сорванцами. — Когда Вольдеморт приближался ко мне, у меня всегда раскалывалась голова, потому что я чувствовал его ненависть, злобу и страх. Он был трусом, а потому так злился — злые люди часто трусливы, а отважные могут позволить себе доброту. Он даже боялся поверить мне, что я зарубил его змею мечом Гриффиндора, сразу кинул в меня Авадой, а я специально пропустил его удар.

— Как Оби-Ван в четвертом эпизоде? — спросил маленький Сириус, ему некоторое время нравилось считать, что папа — джедай, и он был даже расстроен, когда узнал, что меч Гриффиндора — не световой, и вообще в Хогвартсе им световых мечей не выдадут. Сириус с такой несправедливостью смириться не мог и что-то мастерил в своей комнате, умом он был в маму, а авантюризмом в папу, и в свое время Хогвартс должен был еще узнать, что ночные риффы Black Sabbath — это милые мальчишеские проделки, если сравнивать с тем-что-не-хочется-вспоминать.

— Как видишь, я не остался призраком, — улыбнулся Гарри. — Я вернулся в мир живых, а вот Вольдеморту было возвращаться некуда, потому что пока он лежал в отключке так же, как и я, мама ему голову отрезала. С тех пор, дети, в волшебном мире принято очень серьезно относиться к обещаниям мамы оторвать кому-нибудь голову.

— Последний хоркрукс был в змее? — спросила Лили, она в конце прогулки устала и ехала у папы на руках, а Гарри снова захотелось слетать к Хогвартсу, посмотреть, переворачивается ли Дамблдор в своей хрустальной гробнице каждый раз, когда трехлетняя девочка произносит слово «хоркрукс», или не переворачивается. Гермиона не считала нужным скрывать от детей многие вещи и никогда не говорила им неправды, но вот на этот вопрос можно было не отвечать, а предложить догадаться самим. Джеймс уже догадался до правильного ответа, но братику и сестренке об этом не говорил, хватило того, что Джеймса пришлось разубеждать в том, что Авада — весьма полезное заклинание, и очевидный ответ про противозаконность и Азкабан так же очевидно не прошел.

Еще можно было не отвечать на вопрос о том, как была найдена диадема Равенкло: она в буквальном смысле свалилась Гермионе на голову, со шкафа в Выручай-комнате, а про то, что папа и мама делали в Выручай-комнате, дети были еще малы знать и даже догадываться, им и про Выручай-комнату знать не стоило, пусть разузнают про нее сами.

А вот про чашу Хельги Хаффлпафф, может, и стоило от детей скрыть, но не удалось: гоблины прибывали к Гарри на дом, приговаривая при этом «уж лучше мы к вам, чем вы к нам», и даже трехлетняя Лили уже знала, что папа и мама в молодости грабили банки. Один раз и ради высшего блага, всегда подчеркивала Гермиона, но недавно Джеймс ответил на это «медвежатники так не говорят»: в мире, в котором был интернет, ютьюб и английские субтитры, всегда следовало полагать, что дети знают больше, чем им положено, и найдут с кого взять дурной пример.

Хорошо хоть магических книг еще не было в интернете, и можно было надеяться, что некоторые оговорки из длинной и любимой страшилки про пещеру с инфернами очень долго останутся детям непонятными: из этой истории дети постепенно узнавали и про трупный яд, и про магию домовых эльфов, и про принцип работы помпы, и про многие другие идеи, которые выдали Гарри и Гермиона, когда оказалось, что в лодку, чтобы отправиться на остров, может войти один Дамблдор. Гермиону он даже не приглашал, потому что она была совершеннолетняя, а лодка была зачарована для перевозки только одного взрослого волшебника. Вот только когда шестнадцатилетний Гарри ступил в лодку к Дамблдору, лодка зачерпнула воды, и над причинами этого пришлось думать. Дамблдор думал недолго, извинился за прямоту и сказал, что дело, очевидно, в том, что Гарри не девственник. Теперь Джеймс и Сириус думали над тем, почему же Дамблдор приглашал Гарри в лодку и почему дело не в возрасте, уже два года, после того как Гарри случайно про этот момент проговорился, и было бы лучше, если бы они думали да гадали до самого окончания школы.

— Все, хватит страшилок, — сказала Гермиона и забрала Лили у Гарри. — К нам они и так до сих пор приходят на дом.

У забора рядом с восстановленным родным домом Гарри действительно терся помятый субъект, но страшным он был только на вид: Гарри положил руку на палочку, и незваный гость сразу поднял руки и показал пустые ладони.

— Гражданин начальник, ну вы как будто меня не узнаете, — пожаловался гость. — Да и не узнали б если, кто ж рядом с вами палочкой махать будет, особенно когда вы с детьми идете? Всем жить хочется да на солнышко глядеть. Я вот находочку вам презентовать хотел, оно ж известно: если с гербом Блэков, то это ваше.

— И, конечно, ты наткнулся на нее совершенно случайно.

— Вы не поверите, гражданин начальник! Картина маслом: хиляю по Лондону и даже держусь маггловскими кварталами — и прямо на тротуаре спотыкаюсь об абсолютно годное серебряное блюдо…

— Что ж ты врешь прямо при детях, стыдный ты обормот, — покачал головой Гарри. — Краденое мне в руки суешь. Кричер!

Рядом с Гарри из воздуха соткался вызванный на опознание Кричер и подтвердил, что блюда этого не помнит и оно не было украдено из дома на площади Гриммо, ни сейчас, ни когда там еще шуровал нечистый на руку Флетчер.

— Завтра потерпевшие ко мне придут, и на кого я подумать должен? — объяснил Гарри своему непутевому гостю. — Положи, где взял — и не только блюдо положи. Чтобы больше я про твои художества не слышал, а то ведь Лютный переулок с мылом будешь отмывать.

Все эти годы Гарри работал в Аврорате и давно знал в маленьком магическом мире всех жуликов, воров и проходимцев. После Вольдеморта и Пожирателей Смерти эти мелкие пакостники казались домашними и безвредными, как пикси после мантикоры, и Гарри держал их в узде отеческой рукой. Он верил покаянию, не грозил Азкабаном за мелкие грехи, и с его легкой руки в магический мир пришли сделка с правосудием и приговор к общественным работам. Тех, на ком была вина, но маловато доказательств, он мог и поучить лично, но доказательства усердно собирал и играл в эту игру по возможности честно, что граждане бандиты, с их более растяжимым понятием о честности, очень уважали: по их мнению, гражданин начальник пусть иногда и слетал с катушек, но в остальном был почти святой.

Свои детективные истории в виде уголовных дел Гарри иногда приносил домой, и Гермиона всегда помогала ему докопаться до истины, через несколько лет она даже закончила со своими попытками приказать миру стать справедливым и перешла из отдела по защите магических существ к Гарри в аврорат. Ее совсем не смущало, что она по службе оказалась у Гарри в подчинении, что это, вообще-то, нехорошо и что он так и оставит ее заниматься бумажными делами и осмотрами мест преступления, не выпуская на задержания. Так было лучше, потому что не только Гарри боялись граждане бандиты, когда говорили, что рядом с его детьми никто палочкой не взмахнет, да и от него лучше убежать, чем отбиваться. Уж за свои ранения Гарри бы точно не держал зла и при следующей встрече пощадил бы; а вот она не пощадит, лучшим исходом для тех, кто тронет ее семью, будет жестокая справедливость закона и годы Азкабана, и граждане бандиты в этом пару раз на примере Гарри убедились и с тех пор имели это в виду.

Уже к девяти часам вечера дом Гарри и Гермионы затихал, будь это дом в Годриковой Лощине, в который они приезжали весной и оставались на все лето, только перед Хэлловином уезжая, чтобы избежать лишнего внимания, будь это большой дом на площади Гриммо, куда они всегда переезжали на зиму. Джеймс, их старший сын, наверняка через пару-тройку лет догадается, что мама и папа уходят в спальню так рано не потому, что они такие сони, на уроке ли в маггловской школе или в мужском общежитии Хогвартса, но его просветят — Гарри только надеялся не пропустить возраст, к которому сын должен понять, что спальня — это то место, где супруги могут поговорить. В темноте, шепотом, обнявшись под большим одеялом или разметавшись поверх — но сердце должно говорить с сердцем, чтобы не было недомолвок и тайн, чтобы одна на двоих жизнь не разделилась на свою и чужую.

— Можно сделать так, чтобы они больше сюда не приходили? — тихо попросила Гермиона, уткнувшись Гарри в шею. — Вы все шутите об этом, даже сегодняшнему прощелыге было смешно, а я стою и думаю о том, что однажды разговор пойдет не так.

— Если бы не было разговоров, пошедших не так, то половина аврората осталась бы без работы, — усмехнулся Гарри. — Это редко бывает, если сравнивать со всеми разговорами, которые ведут люди, но я всегда к разным вариантам готов.

— Я боюсь, что он дернется за палочкой, а я ударю первым же, что мне придет в голову: прямо на глазах у детей брызнет кровь, и человек превратится в труп, — прошептала Гермиона. — Я все еще боюсь за тебя, боюсь за Джеймса, который родился на исходе войны, я знаю, что все давно закончилось, но не могу понять, что со мной происходит, когда мне кажется, что тебе или детям угрожает опасность. Самое ужасное, что я даже жалеть потом об этом не буду, разве что о том, что это дети видели. Менять им память ты не разрешишь, да я и сама не посмею — буду жить с тем, что натворила, как ты всегда говоришь.

— Ну, ты не опасна для общества, — улыбнулся в темноте Гарри, он уже многого насмотрелся на службе. — Вот у ребят сидит сейчас под предварительным следствием какой-то укурок — он ошивался по маггловским улицам, колдовал на людей Режущее и забирал кошельки. Научился аппарировать и почувствовал себя неуловимым. Вот это да, вероятность нарваться на такого у каждого маленькая, но одинаковая, он угрожает всем. А слишком сильный удар в ответ на угрозу может достаться только тому, кто угрожал. Ну так сам виноват, не угрожай или вообще ходи мимо. Они же понимают всё, которые ко мне шляются, они в таком мире выросли — они тебя знают, меня знают, и вежливые такие с нами, что хоть сейчас снимай их в кино про благородных разбойников. Но если они тебе мешают, буду их переучивать, конечно. Пусть хотя бы предупреждают о таких визитах, а не ходят как к бабке на блины.

— Я кажусь тебе слабой? — спросила Гермиона, и Гарри понял, что просто настал момент, когда ей нужно полежать у него на руках, прижаться кожей к коже, может быть, даже проспать так всю ночь. — Ты правильно учишь детей, говоришь им, что сильный человек великодушен, что только по-настоящему храбрый способен быть добрым…

— Ты просто слишком сильно нас любишь, меня и малышей, — ответил Гарри, именно этой взаимной преданностью, готовностью защищать другого даже от самого себя они оба и жили. — Чтобы любить, нужна большая храбрость — я ведь помню время, когда у нас с тобой даже будущего не было, только надежда на то, что на несколько дней или даже часов Хогвартс улетит в небо. Ждать и надеяться тоже трудно, иногда труднее, чем действовать и ошибаться — если тебе стало тяжело ждать меня из патруля или с задержания, я могу взять отпуск. На полгода, на год, даже на всю жизнь.

— Не нужно, — счастливо улыбнулась Гермиона, и даже в темноте Гарри расслышал эту счастливую улыбку, которую он так любил. — Ты помогаешь людям, и главное, помогаешь всем нам тем, что на тебе останавливается цепочка зла, в которой каждое звено становится тяжелее, как месть за предыдущее. Тебя считают справедливым и судьи, и подсудимые, ты жалеешь тех, кого некому пожалеть — я же это понимаю только умом, как и очень многие. Вот, я читала книги и додумалась до того, что каждое наказание всегда избыточно, потому что пойманного наказывают и за непойманных, чтобы преступное ремесло не казалось слишком выгодным.

— Ты же говорила мне раньше, когда я расстраивался из-за нашей раскрываемости, что, чтобы ловить всех-всех, нужно весь наш мир обвешать следящими чарами, а в таком мире никто не захочет жить.

— Это тоже верно, у задачи об оптимальном наказании нет одновременно справедливого и эффективного решения. Все равно всё кончится тем, что больше хороших законов нам нужны хорошие люди, и добро нельзя описать, а только показать на примере. Тебя некем заменить, Гарри. Тому, что умеет твое сердце, не научишь.

— Я, наверно, плохой пример, — отказался Гарри, Гермиона всегда верила в него больше, чем он сам. — Мне и задержанные попадаются под горячую руку — бывает, и сильно приложу, когда уж больно они оборзели и когда их есть за что. А потом пошлю к ним целителя или пару бутылок огневиски, и они уже ко мне с благодарностью, они думают, что я один с ними как с людьми. До их мира еще не доехал закон, по которому бить задержанных — должностное преступление, он и до нашего-то мира доехал совсем недавно. Вот поэтому их и жалко, сгоряча в рыло еще можно прописать, а наматывать им срок в Азкабане статья за статьей уже сердце стынет. «Выйдешь, — говорю такому босяку, — так хоть зайди ко мне, поищу тебе честную работенку, а то ведь, если наука тебе впрок не пойдет, пеняй тогда на себя».

Так изменились времена: на первых курсах Хогвартса Гермиона нарушала ради Гарри школьные правила и законы магического мира, а потом корила его, когда он сам делал то же самое, а теперь они отпускали друг другу грехи, покрывая их любовью, потому что давно поняли, как важно быть всегда заодно, чтобы успеть друг другу помочь. Ведь если Гарри будет срываться на задержанных все чаще, то отпуск на полгода или год действительно станет необходимостью, и Гермиона узнает об этом первой.

Она надеялась, что и еще раньше об этом узнает, она же знает, как Гарри сбрасывает напряжение, когда слишком долго приходится сдерживаться — она уже и на горных лыжах его кататься возила, и училась вместе с ним плавать с аквалангом, и поднималась с ним на альпийские вершины, когда Джеймс и Сириус были еще совсем маленькими, сравнительно смирными и могли остаться с ее родителями. Ну или можно было не откладывать до отпуска…

— Кричер может посторожить детей, — жарко прошептала Гермиона Гарри в ухо. — Пойдем погуляем там, где нас никто не знает.

— Но ведь это ужасно, Гермиона, — лукаво сказал Гарри. — А если нам снова не повезет, и нам придется конфундить невинных людей, только чтобы нас не повязали за аморальное поведение?

— Ну ведь мы не могли поступить иначе, — заверила Гермиона, вспомнив их последнюю не совсем удачную — а может, и очень удачную — вылазку с непристойными намерениями. — Не могли же мы допустить, чтобы в Ежедневном пророке появилась статья о том, что старшему аврору по-прежнему нравится снимать с меня школьную форму.