Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

Всю следующую неделю Гарри нередко возвращается домой прямо в разгар очередного спора между Флёр и Кричером. Ещё подозрительнее те моменты, когда он застаёт их мирно сидящими на кухне: они склонились друг к другу и о чём-то оживлённо перешёптываются, словно заговорщики. Он старается как можно реже попадаться им на глаза.

В основном это означает проводить всё больше времени у Андромеды. Забота о Тедди порой кажется сплошным хаосом и, если быть честным, довольно… мокрым занятием, но всё же это безусловно его любимое времяпрепровождение. Гарри быстро понимает, что учиться приходится многому, и неожиданно обнаруживает, что это весело. Для Тедди всё в этом мире ново и захватывающе, и Гарри не может не заразиться этим восторгом. Даже лепет малыша с каждым днём становится понятнее, и теперь Гарри всё увереннее справляется с самостоятельным уходом за крестником и больше не паникует при каждом шорохе.

При этом он старается не злоупотреблять гостеприимством Андромеды, позволяя ей самой назначать дни и часы его визитов и их продолжительность. Кажется, с каждым разом лёд между ними немного тает.

Когда Гарри не у неё, он всё чаще бродит по маггловскому Лондону, пытаясь вернуть то редкое чувство свободы и полной неизвестности, которое ощущал в Австралии. Правда, всё осложняется тем, что двое его новых друзей-авроров по-прежнему явно за ним следят. Избавляться от них уже не так весело, как когда-то дразнить Джерарда и Барину.

В те дни, когда он чувствует, что способен справиться, Гарри помогает Джорджу в магазине. Такое, впрочем, случается нечасто. И он чувствует себя глупо, понимая, что ни разу не подумал о том, что его долгое исчезновение за границей могло лишь усилить вокруг него ореол таинственности и превратить в ещё большую сенсацию.

Поэтому он избегает магического квартала, возится с Тедди, иногда ужинает в «Норе» и переписывается с Джинни почти через день. Это и есть его новая жизнь.

К понедельнику, однако, мучительное чувство вины из-за того, что он проигнорировал Кингсли, становится невыносимым, и Гарри наконец подходит к своим аврорам.

— Я готов идти, если у него найдётся для меня время.

Один из авроров исчезает, видимо, чтобы вызвать патронуса, и меньше чем через пятнадцать минут они уже направляются к Министерству.

Если прогулка по Косому переулку казалась Гарри испытанием, то визит в Министерство оказался куда хуже. Сейчас середина дня, и в атриуме не так много людей, но те, кто здесь есть, останавливаются и откровенно пялятся на него, даже не пытаясь говорить шепотом. Пара волшебников, заметив его, торопливо бросается к лифтам, и Гарри почти физически ощущает, как новость о его появлении начинает расползаться по всему зданию.

Чем ближе они подходят к кабинету министра, тем больше становится людей в коридорах.

— Гарри.

Вопреки здравому смыслу он останавливается и оглядывается через плечо.

— Секретарь МакМиллан, — произносит он сухо.

Тот расплывается в самодовольной улыбке, словно сам факт того, что Гарри помнит его имя, уже является великой честью. Хотя, знай он правду, понял бы, что Гарри запомнил его исключительно как одного из самых назойливых людей, которых ему когда-либо доводилось встречать.

— Я просто хотел сказать лично: добро пожаловать домой. Мы все очень рады вашему возвращению.

— Правда? — с явным сомнением отзывается Гарри.

Скорее уж можно было поверить в то, что всем стало гораздо спокойнее, когда он просто убрался с дороги, позволив без помех скармливать людям «удобные» версии событий.

Макмиллан подходит ближе, склоняя голову к Гарри.

— Просто чтобы вы знали, моё предложение всё ещё в силе. Я с радостью помогу вам начать карьеру аврора в любое время.

Он широко улыбается двум аврорам, которые всё так же сопровождают Гарри, явно рассчитывая, что они всё услышат. По какой-то причине Гарри чувствует, как лицо начинает гореть от раздражения и стыда одновременно.

— Спасибо, — говорит он, — но я прекрасно справляюсь сам.

Выражение лица секретаря по вопросам информации остаётся безупречно вежливым.

— Что ж, мальчик мой, если передумаешь, ты знаешь, где меня искать. Ты ещё можешь удивиться тому, как меняется взгляд на вещи, когда этого меньше всего ожидаешь.

Больше всего на свете Гарри хочется просто закончить этот разговор.

— Если не возражаете, я, пожалуй, пойду. Не хотелось бы заставлять министра ждать.

Он почти уверен, что один из авроров презрительно фыркает в ответ (Гарри ставит на сварливого), но делает вид, что ничего не заметил.

— О, разумеется. Думаю, вам есть о чём поговорить.

— Всего доброго, господин секретарь, — говорит Гарри и снова двигается вперёд по коридору, проталкиваясь сквозь толпу глазеющих людей.

Кабинет министра скрывается за богато украшенной дверью, больше похожей на гигантский портал, напоминающий вход в один из тех огромных соборов, которые Гарри когда-то видел в книгах.

Авроры проводят его в приёмную, где за столом сидит ведьма, а у стены дежурит ещё один аврор.

— Мистер Поттер, — говорит ведьма, поднимаясь на ноги. — Я сообщу министру, что вы прибыли.

— Отлично, спасибо, — отвечает Гарри и сам не понимает, почему начинает нервничать. Он списывает это на обстановку.

Он едва успевает сесть на край стула, как дверь снова открывается, и Гарри тут же вскакивает.

— Министр готов вас принять, мистер Поттер, — объявляет ведьма.

— Прекрасно, спасибо, — повторяет Гарри, бросая взгляд на двух авроров, которые теперь стоят у входа в приёмную в непринуждённых позах.

Повернувшись к массивным дубовым дверям, Гарри входит в кабинет. Тот оказывается просторным, с высокими потолками и стенами, сплошь увешанными портретами, в остальном же обстановка довольно сдержанная: большой стол и несколько удобных на вид кресел у камина.

Кингсли улыбается, поднимаясь из-за стола и обходя его, чтобы поприветствовать Гарри.

— Гарри, — говорит он, протягивая руку, и в его голосе слышится искреннее тепло.

— Министр, — отвечает Гарри, пожимая протянутую руку.

Кингсли крепко сжимает его ладонь обеими руками.

— Как ты?

— Хорошо. А вы?

— Хорошо, — эхом отзывается Кингсли. — Присядем, ладно? — Он кивает в сторону кресел у камина.

Они устраиваются напротив друг друга. В камине потрескивает огонь, наполняя комнату мягким теплом.

— Я ценю, что ты пришёл, — произносит Кингсли.

Гарри пытается уловить в его тоне скрытый упрёк, но не находит ничего подобного.

— Простите, что не смог раньше, — всё же говорит он.

Кингсли слегка поджимает губы, и у Гарри возникает странное ощущение, будто он пытается сдержать улыбку.

— Слышал, ты проводишь время с Андромедой и Тедди.

Гарри застывает.

— Ага.

— Молли упомянула об этом, когда я ужинал у них на прошлой неделе. Они с Артуром очень рады, что ты вернулся, — добавляет он и бросает на Гарри многозначительный взгляд. — Хотя, надо признать, они не слишком довольны тем, что ты живёшь на Гриммо.

— А, — морщится Гарри. — Да…

Кингсли наклоняется вперёд, понижая голос до заговорщицкого шёпота:

— Она, между прочим, потребовала, чтобы я заставил тебя переехать. Издать какой-нибудь указ или что-то в этом духе.

Гарри хмурится.

— Понятно. Так вот зачем я здесь?

Кингсли смеётся, словно Гарри только что отпустил особенно удачную шутку.

— Кажется, Молли искренне убеждена, что пост министра даёт мне право заставлять людей делать всё, что угодно. — Он вздыхает. — Если бы это было так. Пожалуй, я начинаю понимать, почему Дамблдор всегда отказывался даже рассматривать возможность занять эту должность.

— Не поэтому, — неожиданно говорит Гарри.

Кингсли поднимает голову, глядя на него с немалым любопытством.

— Нет?

Гарри качает головой.

— Он просто не доверял себе такую власть.

Кингсли выглядит удивлённым; его лицо постепенно становится серьёзным.

— Вот как… — тихо произносит он и опускает взгляд на сложенные руки. — Он всегда говорил, что самое важное — познать самого себя.

— Да, похоже на него.

Они замолкают, каждый погружается в свои воспоминания о Дамблдоре, и от этой тишины на душе становится спокойно.

— Он бы очень гордился тобой, Гарри. Если бы только был здесь и мог это увидеть.

«Так и есть», — думает Гарри, но не осмеливается произнести вслух. Это, пожалуй, одна из немногих истин, в которой он абсолютно уверен, независимо от того, насколько запутанным может быть всё остальное.

— Ты уже решил, будешь ли сдавать ЖАБА?

Гарри кивает.

— Гермиона обо всём договорилась с МакГонагалл ещё до нашего отъезда.

— Верно. Надеюсь, ей нравится работа в австралийском Министерстве.

— Ну, — морщится Гарри, — ей определённо нравилось без конца рассказывать нам о том, как у них там всё устроено по-другому.

— Правда? — задумчиво спрашивает Кингсли. — Что ж, мне будет любопытно послушать её, когда она вернётся.

— Уверен, ей это понравится.

Кингсли улыбается.

— Отлично.

Он откидывается в кресле, опираясь локтями на подлокотники и сцепив пальцы.

Гарри отводит взгляд, оглядывая просторный кабинет: роскошную хрустальную люстру, окна от пола до потолка с видом на Темзу — несмотря на то, что они находятся на глубине сотен футов под землёй.

Он слегка ёрзает в кресле.

— Министр, вы хотели поговорить со мной о чём-то конкретном?

С учётом настойчивости приглашения разговор пока больше напоминает дружескую беседу.

Кингсли качает головой.

— Я просто хотел узнать, как у тебя дела. Убедиться, что всё в порядке. Может, у тебя есть вопросы или проблемы… Может, тебе нужна моя помощь.

— Вы так со всеми вернувшимися гражданами поступаете? — вырывается у Гарри прежде, чем он успевает прикусить язык.

Кингсли хватает такта выглядеть немного смущённым. Они оба прекрасно понимают, что само появление Гарри Поттера в Министерстве уже вызовет волну пересудов и трактовок. Его поддержка по-прежнему что-то значит, хотя для самого Гарри причины этого остаются загадкой.

— Я действительно просто хотел узнать, как ты, — повторяет Кингсли.

Только они оба знают, что сделать это можно было куда менее заметным способом.

— Есть кое-что, чем вы можете помочь, — говорит Гарри, решив воспользоваться моментом. — Уберите от меня этих авроров.

— Гарри, — произносит Кингсли с видом человека, которому только что предложили экскурсию на Луну.

— Послушайте. Есть ли какая-то конкретная угроза, о которой я не знаю?

— Нет, — отвечает Кингсли, хотя Гарри не уверен, что тот сказал бы правду, даже если бы она была.

— Я осторожен, — продолжает Гарри. — И если вы узнаете о чём-то конкретном, тогда да. Конечно. Пусть хоть сутками за мной ходят. Но в остальном мне совсем не нравится, когда кто-то торчит перед моим домом. Или следит за каждым моим шагом.

— Робардс считает, что это хорошая идея, — замечает Кингсли.

Может, дело в упоминании Робардса или в том, что спокойный тон Кингсли звучит почти снисходительно, но Гарри вспыхивает.

— Спросите Робардса, как ему понравится, если я восстановлю Фиделиус.

Кингсли прищуривается: угроза слишком очевидна. Если Гарри сделает это, даже Министерство не сможет его найти, разве что он сам решит дать о себе знать.

Гарри скрещивает руки на груди.

— Сложно шпионить, если не знаешь, где я.

— Министерство не шпионит за тобой, Гарри.

Но Гарри уже думает о другом: о дополнительных особых защитных чарах, которые Билл посчитал нужным установить на дом, и о его с Касс фотографиях в газетах.

— Вы в этом уверены?

— Немного параноидально, не находишь? — приподнимает брови Кингсли.

Гарри тяжело вздыхает и потирает пальцами глаза под оправой очков.

— Уверен, Грозный Глаз сказал бы, что паранойи не бывает слишком много.

Кингсли неожиданно для него добродушно смеётся.

— Да, пожалуй. Так бы он и сказал.

И это вдруг напоминает Гарри, кто такой Кингсли или кем он был раньше. Что он тоже был частью всего этого.

Гарри подаётся вперёд, упираясь локтями в колени.

— Так не может быть всегда. Мне кажется, что это никогда не закончится. Будто я навсегда останусь чёртовым Избранным. Я просто хочу, чтобы всё наконец закончилось. Понимаете? Я хочу быть нормальным.

Кингсли выглядит слегка ошеломлённым этой внезапной тирадой, и Гарри сам не ожидал, что всё это сорвётся с языка. Кингсли медленно кивает, глядя на сцепленные руки.

— Ладно, Гарри, — говорит он наконец. — Я попрошу Робардса отозвать их.

Гарри выпрямляется, откровенно удивлённый тем, что его просьбу действительно услышали.

— Но, — Кингсли поднимает палец, — мы оставляем за собой право защищать тебя, если ты появишься на крупных мероприятиях или если у нас появится информация о конкретной угрозе.

— Ладно, — соглашается Гарри, с готовностью идя навстречу. — Если вдруг во мне внезапно проснётся страсть к публичности, я дам знать. А вы будете держать меня в курсе, если появится реальная угроза.

Кингсли устало улыбается.

— Думаю, это я смогу пережить.

Гарри отвечает улыбкой.

— Отлично. Просто чудесно.

Кингсли поднимается, возвращается за свой огромный стол и снова садится.

— Надеюсь, ты найдёшь это, Гарри. То, чего хочешь. Ты это определённо заслужил.

— Спасибо, — говорит Гарри, вставая. — Не буду вас больше отвлекать.

Кингсли кивает, уже опуская взгляд к стопке бумаг. Гарри смотрит на его склонённую голову, на то, как он чуть сутулится над документами, и в этом движении ясно читается усталость человека, несущего слишком тяжёлую ношу.

— Если я когда-нибудь смогу чем-то помочь… — невольно предлагает Гарри.

Кингсли поднимает голову и тепло улыбается.

— Спасибо, Гарри. Я рад, что ты вернулся.

— Я тоже рад, — признаётся он.

Как бы это ни было трудно, в одном Гарри никогда не сомневался: он принял правильное решение.

* * *

Когда он возвращается из Министерства, на перилах у нижнего пролёта лестницы, прямо за границей защитных чар, его ждёт сова из Хогвартса. Она крепко спит, спрятав клюв под крыло. Несколько прохожих магглов бросают на неё настороженные взгляды, явно не понимая, что делает птица среди лондонских домов.

— Эй, — тихо говорит Гарри и легонько касается совы.

Та медленно приоткрывает глаза и пронзает его таким укоризненным взглядом, что он невольно усмехается.

— Не по душе тебе эти особые охранные чары, да?

Сова вытягивает лапу с таким видом, словно говорит: «Не время для глупых шуток, человек. Я — профессионал». Гарри быстро отвязывает письмо.

— Тебе точно не нужно ни еды, ни воды?

Сова сердито встряхивает перьями и взмывает в воздух, напоследок нарочно задев его крылом по голове. Гарри пригибается и поправляет съехавшие очки.

— Вот уж спасибо. И тебе хорошего дня! — кричит он ей вслед.

Проходящая мимо пара магглов оборачивается и смотрит на него как на сумасшедшего. Не обращая на них внимания, Гарри взбегает по ступенькам и проскальзывает в дом. Письмо он уносит на кухню и взмахом палочки ставит чайник на плиту. Пока вода нагревается, Гарри садится за стол и вскрывает конверт. Внутри два листа, и верхний — от Джинни.

Привет, Гарри!

Как старомодно с моей стороны использовать сову. Луна наконец-то довела до совершенства новые чары (инструкция прилагается). Я подумала, что будет неудобно накладывать заклинания на пергамент, пока ты с него читаешь, так что вот твоя пошаговая инструкция. Это не займёт много времени. Я справилась сегодня утром. Попробуй и напиши, как сработает!

Джинни

Второй лист исписан тонким, чуть наклонным почерком, который, как он предполагает, принадлежит Луне. Гарри неожиданно радуется тому, что можно просто обновить чары на старом пергаменте, а не заменять его новым. Похоже, он успел к нему привязаться.

Чары оказываются не столько сложными, сколько трудоёмкими, поэтому заканчивает он лишь к девяти вечера — как раз вовремя, чтобы проверить их в деле.

«Проверка», — пишет он и почти машинально тянется палочкой к пергаменту, чтобы наложить чары, но вовремя себя останавливает.

Ответ Джинни приходит почти сразу.

«Ну надо же. Смотри-ка, работают».

Её слова проступают на пергаменте одно за другим, и в этом есть что-то удивительно личное: видеть, как буквы медленно складываются в строки, как она прямо сейчас подбирает слова где-то далеко, за сотни миль от него. Теперь уже не спрячешься за правками и не сделаешь вид, будто просто ищешь нужную формулировку. Не передумаешь на середине предложения.

«Луна — гений», — пишет он, решив, что с этого безопаснее всего начать.

«Так и есть, — отвечает Джинни. — Получается, ты уже больше недели как вернулся. Скажи честно: как оно на самом деле?»

Он думает о пристальных взглядах, о расспросах, о Кингсли, о Тедди, о Кричере, да обо всём сразу.

«Слишком много всего».

«Могу себе представить», — пишет она.

Она не просит его всё объяснять и вдаваться в подробности, и Гарри чувствует облегчение — во многом потому, что почти уверен, что она и так всё понимает.

«Я всё равно рад, что вернулся. Просто, кажется, я отвык от всего этого. Слишком долго я был никем в Австралии».

Ответ приходит сразу:

«Ты не был никем. Ты всегда оставался собой».

Кем бы он ни был. Конечно, он уже не тот мальчишка, каким был до того, как узнал о Мальчике-Который-Выжил, но кем-то другим с тех пор тоже так и не стал. По крайней мере, не по-настоящему.

«Все ещё немного странно, — добавляет он, — что рядом нет Рона и Гермионы».

«Я до сих пор не могу поверить, что ты вернулся без них».

Он выдыхает с кривой усмешкой.

«Все так говорят. Неужели я и правда настолько созависим?»

«Нет, просто это как-то не вяжется. Разве что ты наконец договорился с Робардсом».

«Нет».

«Ну, конечно, именно так ты бы и сказал, если бы это была какая-то совершенно секретная должность».

Он смеётся, потому что ему даже не нужно видеть её лицо, чтобы понять, что она нарочно его дразнит.

«У меня нет никакой секретной работы».

«Значит, ни лучших друзей, ни работы, чтобы занять себя. Ты, наверное, уже сходишь с ума».

«Нет, мне есть чем себя занять».

Только написав эти слова, Гарри понимает, как двусмысленно это звучит, и сердце начинает колотиться быстрее.

«Вот как?»

Гарри поспешно добавляет, снова позволяя руке опередить разум: «Ну, Тедди и всё такое».

«А, ну конечно».

«И ты, — хочет добавить он. — Ещё ты. Больше всего остального».

Вот только его пребывание в Австралии всегда было лишь половиной проблемы.

«Так расскажи, как идут дела в квиддиче», — пишет он вместо этого.

* * *

Предвкушение конца учебного года чувствуется даже на уроке зельеварения. Слагхорн изо всех сил старается удержать внимание класса, особенно в тот момент, когда из котла Сьюзен вырываются такие клубы дыма, что зелье, кажется, вот-вот взорвётся.

Джинни делит рабочее место с Тобиасом, Ханной и Эрни и, вопреки ожиданиям, это оказывается вовсе не так неловко, как могло бы быть. Поначалу она опасалась, что после короткого романа с Эрни ей придётся избегать уже двоих парней в замке, но напряжение давно сошло на нет. Отчасти, конечно, благодаря лёгкому характеру Эрни, а возможно, и потому, что они оба сразу согласились, что не заинтересованы в отношениях. Однажды Эрни наклонился к ней и прошептал:

— Представляешь, если бы один из нас думал иначе?

При этом у него было такое выражение лица, словно одна лишь мысль об этом причиняла ему физическую боль.

И всё же Джинни невольно думает: неужели Майкл ведёт себя так странно потому, что расставание задело его сильнее, чем она предполагала? Может, именно поэтому он так настойчиво ищет с ней разговора, словно надеется, что она передумает. Джинни пыталась объяснить предельно ясно, что между ними всё кончено, но Майкл, похоже, не собирается сдаваться, и она уже не понимает, что делает не так.

В моменты наибольшего отчаяния она ловит себя на жестокой мысли: а вдруг всё дело всего лишь в уязвлённом самолюбии, и Майкл хочет вернуть её только затем, чтобы потом самому бросить.

Это, конечно, слишком мелочно и глупо, чтобы быть правдой, и Джинни старается держать себя в руках, даже когда поведение Эрни особенно резко подчёркивает недостатки Майкла. К тому же она не может не вспоминать Гарри: каким бы упрямым он ни был и как бы ни хотел от неё большего, чем она могла тогда дать, он никогда не заставлял её чувствовать себя обязанной. Он не давил, не уговаривал, не внушал, будто она причинила ему боль лишь тем, что осталась собой. Даже прошлым летом, когда между ними ещё теплилась надежда и всё было слишком свежо в памяти.

Впрочем, если сравнение с Эрни и без того выставляет Майкла в невыгодном свете, то рядом с Гарри оно и вовсе теряет всякий смысл.

— У нас что, закончился лирный корень? — спрашивает Ханна, заглядывая в ящик с ингредиентами.

— Сейчас принесу, — отзывается Эрни, отодвигая табурет.

Джинни проверяет свои запасы.

— Да, у нас тоже, — говорит она, поворачиваясь к Тобиасу. — Сходи-ка.

— Я? С чего это я должен идти?

Джинни лишь закатывает глаза, и он, устроив целое представление из своего недовольства, всё же уходит. Она бы и сама с удовольствием сходила за корнем, но слишком хорошо знает, что стоит ей сделать это самой — и до конца занятия придётся расплачиваться, выслушивая его капризное ворчание.

— Должно быть, ему и правда чертовски нелегко: вечно разрываться между врождённой склонностью быть ленивым засранцем и новым пунктиком — никогда и ни в чём не позволять другим помогать себе.

— Джинни, — мягко одёргивает её Ханна.

— Да-да, я знаю. — У всех сейчас свои способы справляться, как могут. — Вот почему я даже не стану издеваться над ним. Ну, по крайней мере, не прямо в лицо.

Ханна качает головой, возвращаясь к своему котлу. Джинни прикусывает губу и бросает быстрый взгляд на Эрни и Тобиаса, застрявших в толчее у кладовой.

— Ханна?

— А? — отзывается та, не отрывая взгляда от зелья и медленно размешивая его по часовой стрелке.

Джинни оценивает свой котёл, с облегчением отмечая, что тот выглядит так, будто не собирается взрываться.

— Я всё хотела тебя спросить… Я что, в последнее время стала… другой?

— В смысле счастливой? — тут же спрашивает Ханна, даже не задумываясь.

— Что? Нет. Я просто имела в виду… Я ведь не казалась отстранённой или вроде того, правда?

С тех пор как они с Гарри обновили чары на пергаментах, они переписываются каждый вечер хотя бы несколько минут, а однажды даже больше часа. Джинни ловит себя на мысли, что с нетерпением ждёт этих разговоров.

Очень сильно ждёт.

Это ощущение кажется ей настолько смутно знакомым, что она никак не может не задуматься об этом.

Ханна бросает на неё задумчивый взгляд.

— Нет, Джинни. Ты не казалась отстранённой.

Джинни кивает, облегчённо выдыхая, хотя и так знает, что по-прежнему выкладывается на квиддичных тренировках, ходит на собрания АД и остаётся вовлечённой в дела «Салона». Но ей важно быть абсолютно уверенной. Убедиться, что она ничего не упустила, как раньше, что это не просто попытка отвлечься, не просто какой-то защитный механизм, а нечто большее.

Возможно, нечто гораздо большее.

Старательно игнорируя то, что сердце, кажется, бьётся чуть сильнее обычного, Джинни подтягивает к себе ступку и пестик.

— А я… я кажусь счастливой?

В этот момент Эрни и Тобиас возвращаются с горстью ингредиентов, поэтому Ханна лишь улыбается и мягко сжимает пальцы Джинни.

* * *

В четверг вечером гостиная Слизерина гудит от разговоров и смеха. Каникулы уже совсем близко. Ученики возвращаются после праздничного ужина, обсуждая планы на праздники. Завтра все сядут в «Хогвартс-экспресс» и разъедутся по домам на пасхальные каникулы.

В этот вечер Джинни проводит несколько часов в «Салоне» в кругу своих сестёр, устраивая небольшие прощальные посиделки. Не все из них с нетерпением ждут возвращения домой.

Флора и Гестия выглядят особенно подавленными. Возвращение домой не приносит им покоя, потому что за стенами замка их ждёт раздробленная семья, тяжело переживающая проигранную войну и запятнанное имя. Джинни невольно думает, что их родные, пожалуй, и сами не знают, что им труднее простить: то, что Флора и Гестия осмелились восстать против Волдеморта, или то, что в итоге оказались на стороне победителей.

И всё же ненависть семьи — не единственное, с чем им приходится сталкиваться. После войны Алекто и Амикус стали лёгкой добычей для всеобщего осуждения. Всё кажется простым. По крайней мере, для тех, кто не был рядом, кто не видел всего своими глазами.

И с таким наследием Флоре и Гестии предстоит жить.

Джинни не в силах это исправить, поэтому просто напоминает им, что это не будет длиться вечно и что у них всегда есть место, куда можно вернуться.

Когда поздно вечером она наконец достаёт зачарованный пергамент, на нём уже ждут два сообщения от Гарри.

«Джинни? Ты здесь?»

После её длительного молчания он, видимо, написал ещё раз:

«Точно. Забыл, что сегодня конец семестра. Наверное, ты на пиру или в спешке собираешь вещи перед отъездом. Спокойной ночи!»

Он, скорее всего, всё ещё не спит. Она могла бы что-нибудь написать, и они могли бы пообщаться. Но сегодня она чувствует необходимость действовать более стратегически и вернуться к старому формату, чтобы оставить себе немного времени для планирования и правок.

Она пишет «Привет, Гарри!» и останавливается.

Проходит ещё пятнадцать минут, а она никак не может написать ни строчки. Это просто нелепо. Они ведь переписывались всю неделю, так почему сейчас вдруг стало так трудно?

Она грызёт кончик пера, уставившись в пустое пространство под приветствием.

— Опять за своё, да? — спрашивает Тобиас, плюхаясь рядом и едва не опрокидывая чернильницу.

Она машинально придерживает её, тяжело вздыхает и даже не пытается отрицать.

Тобиас вытаскивает потрёпанную книжку в мягкой обложке и тут же утыкается в неё, а Джинни снова возвращается к письму. Её забавляет мысль о том, что движение вперёд порой на деле оказывается всего лишь возвращением к началу.

Она знает, чего хочет. С этим, по крайней мере, всё ясно. Наверное, знала с того самого момента, как Гарри вошёл в «Три метлы». А если не тогда, то последние две недели расставили всё по местам окончательно. Вопрос лишь в том, чего хочет сам Гарри. И имеет ли она вообще право об этом спрашивать.

По сути, вопрос ведь простой. Она просто слишком долго откладывала его.

Джинни смотрит на пергамент, обмакивая перо в чернила.

Просто задай вопрос.

Она так и сидит с быстро подсыхающим пером в руке, потому что с Гарри никогда нельзя предсказать, как он поведёт себя в той или иной ситуации. Слишком много чёртовых переменных, и первое слово никак не приходит. Было бы проще, думает она, если бы он сейчас стоял перед ней. Так было всегда. Как будто его храбрость заразительна.

Она откладывает перо, достаёт палочку и стирает слова «Привет, Гарри!».

— Сдаёшься? — спрашивает Тобиас.

Она качает головой.

— Просто подумываю сменить тактику.

Он смотрит на неё с рассеянным видом.

— Я бы спросил подробности, но, честно говоря, мне плевать.

Она пинает его по ноге, совершенно позабыв о металлическом протезе.

— Чёрт, — выдыхает она сквозь зубы, потирая ушибленные пальцы.

Он фыркает:

— Так тебе и надо.

Джинни, конечно, не настолько была поглощена собственными переживаниями, чтобы не замечать, как всю неделю нарастало его раздражение — верный признак того, что с ним что-то происходит. Правда, после прошлого года Тобиас научился мастерски скрывать свои тайны, и ей ещё только предстоит научиться их раскапывать.

Она смотрит на него.

— Рад предстоящим каникулам?

— Безумно, — сухо отвечает он.

— Тобиас.

Он не поднимает глаз от книги, пряча подбородок в воротник.

— Будет приятно повидать Мэгс.

Насколько Джинни понимает, сейчас он ведёт что-то вроде холодной войны с родителями из-за будущей карьеры, собственный вариант которой, судя по всему, не устраивает ни одну из сторон.

— Это всего на неделю, — напоминает она. — И ты всегда можешь сбежать в «Нору». В любое время.

— Я уж лучше проведу неделю с родителями, спасибо, — говорит он таким тоном, будто ему не нравится бывать в «Норе». Просто не настолько, чтобы отказаться от удовольствия спорить и мучить окружающих своим дурным настроением.

— Ну, что ж, — говорит Джинни, вовсе не расстроившись из-за его отношения. Она давно поняла, что если собираешься стать с ним лучшими друзьями, то иммунитет к подобным вещам жизненно необходим. — В таком случае я уверена, Ханна с радостью пригласит тебя к себе.

Тобиас резко поднимает голову, и, Мерлин, если бы взгляд мог убивать, Джинни уже бы не было в живых.

— Жду не дождусь момента, когда перестану тебя видеть.

— Перестань делать вид, будто не будешь скучать, — отвечает она.

Он съезжает ниже на диване, поднимая книгу так, чтобы скрыть лицо.

— Проваливай, и мы сможем проверить твою теорию.

Джинни раздражённо качает головой, собирая вещи.

— Спокойной ночи, придурок, — говорит она, целуя его в макушку.

— Спокойной ночи, Джин, — бурчит он, но всё же ловит её пальцы и слегка сжимает.

Вернувшись к себе, она аккуратно убирает пергамент в сундук и ложится в постель.

И долго лежит без сна.