Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

Всю следующую неделю Гарри нередко возвращается домой прямо в разгар очередного спора между Флёр и Кричером. Ещё зловещее выглядят те моменты, когда он застаёт их на кухне вместе: склонившись друг к другу, они о чём-то оживлённо перешёптываются, словно заговорщики. Он старается как можно меньше путаться у них под ногами.

В основном это означает сбегать к Андромеде. Забота о Тедди порой кажется сплошным хаосом и, если быть честным, довольно… мокрым занятием, но всё же это безусловно самое любимое его дело. Учиться приходится многому, но это оказывается неожиданно увлекательно. Для Тедди всё вокруг так ново и интересно, что не заразиться его восторгом просто невозможно. Чем больше Гарри прислушивается к лепету малыша, тем понятнее становятся его слова, и Гарри уже может оставаться с ним наедине всё дольше и дольше, не впадая при этом в панику.

Впрочем, он старается не стеснять Андромеду и даёт ей возможность самой выбивать удобное время для его визитов и определять, как долго он может оставаться. И всё же Гарри кажется, что день за днём лёд между ними понемногу тает.

Когда он не у неё, то блуждает по магловскому Лондону, пытаясь вернуть то чувство анонимности, которым так наслаждался в Австралии. Правда, всё осложняется тем, что двое его новых «друзей»-авроров по-прежнему упорно идут по пятам. Сбрасывать их с хвоста оказывается далеко не так весело, как когда-то дразнить Джерарда и Барину.

В те дни, когда Гарри чувствует в себе силы справиться с вниманием, он помогает Джорджу в магазине, но подобные дни выпадают нечасто. Ему досадно от собственной глупости: он даже не задумывался о том, что его затянувшееся отсутствие за границей лишь придаст ему лишней таинственности и превратит в ещё более громкую сенсацию.

Поэтому он избегает магических мест, ухаживает за Тедди, иногда ужинает в «Норе» и переписывается с Джинни как минимум через день. Такова его новая жизнь.

К понедельнику, однако, навязчивое чувство вины за то, что он проигнорировал Кингсли, становится совсем невыносимым, и Гарри наконец подходит к сопровождающим его аврорам.

— Я готов идти, если у министра найдётся для меня время.

Один из них исчезает — Гарри остается лишь догадываться, что тот отправился отправлять Патронуса, — и не проходит и пятнадцати минут, как они уже направляются в Министерство.

Если появление в Косом переулке казалось Гарри испытанием, то с визитом в Министерство это не могло идти ни в какое сравнение. На дворе середина дня, поэтому народу в атриуме не так много, но те, кто там есть, замирают и откровенно пялятся на него, даже не пытаясь шептаться. Кое-кто при виде его тут же бросается к лифтам, и Гарри кажется, будто он наяву ощущает, как весть о его прибытии волной разносится по всему зданию.

И действительно, чем ближе они подбираются к кабинету министра, тем гуще становятся толпы в коридорах.

— Гарри.

Вопреки здравому смыслу Гарри останавливается и оглядывается через плечо.

— Секретарь Макмиллан, — произносит он сдержанно.

Волшебник расплывается в улыбке, словно сам факт того, что Гарри помнит его имя, — это какая-то великая честь. Впрочем, он был бы куда менее счастлив, знай он, что Гарри запомнил его главным образом как одного из самых назойливых людей, которых ему доводилось встречать.

— Я просто хотел сказать: с возвращением домой. Мы все искренне рады, что вы вернулись.

— Правда? — с полнейшим недоверием отзывается Гарри.

Едва ли это так: им наверняка было куда удобнее, пока он оставался в стороне и не мешал фабриковать любую «правду», какую им вздумается.

Макмиллан делает шаг ближе, чуть наклоняясь к Гарри.

— Просто чтобы вы знали, моё предложение остаётся в силе. Я с радостью помогу вам начать карьеру аврора в любое время.

Он широко улыбается двум аврорам, всё так же тащащимся сзади достаточно близко, чтобы точно слышать каждое слово, и по какой-то причине Гарри чувствует, как его лицо обжигает жаром от смеси досады и стыда.

— Спасибо, — отвечает Гарри, — но я вполне справляюсь сам.

Выражение лица секретаря по вопросам информирования не меняется ни на грамм.

— Что ж, мой мальчик, если передумаете — вы знаете, где меня найти. Взгляд на вещи имеет свойство неожиданно меняться, когда меньше всего этого ждёшь.

Больше всего на свете Гарри хочется завершить этот разговор.

— Что ж, если вы меня извините, я правда не хочу заставлять министра ждать.

Он почти уверен, что один из авроров в ответ сдавленно и презрительно фыркает (Гарри поставил бы на сварливого), но предпочитает это проигнорировать.

— О, разумеется. Полагаю, вам двоим есть о чём поговорить.

— Всего доброго, господин секретарь, — чеканит Гарри и снова устремляется по коридору, проталкиваясь сквозь плотные группки глазеющих на него людей.

Кабинет министра расположен за богато украшенной дверью — вернее, за гигантским порталом, похожим на входы в те массивные соборы, что Гарри когда-то видел на иллюстрациях в книгах. Авроры проводят его в приёмную, где за столом сидит волшебница, а рядом находится ещё один аврор.

— Мистер Поттер, — произносит волшебница, поднимаясь с места. — Я сообщу министру о вашем визите.

— Отлично, спасибо, — отвечает Гарри, вопреки собственному желанию начиная нервничать. Он списывает это на угнетающую обстановку.

Он едва успевает примоститься на край одного из кресел, как дверь снова открывается, заставляя его тут же вскочить на ноги.

— Министр примет вас прямо сейчас, мистер Поттер, — объявляет она.

— О, прекрасно. Спасибо.

Он бросает быстрый взгляд на двух авроров, которые теперь стоят у входных дверей приёмной, изображая нечто вроде расслабленной стойки «смирно».

Повернувшись к массивным дубовым дверям, Гарри переступает порог кабинета. Комната действительно оказывается огромной, с высокими потолками и стенами, сплошь увешанными портретами, но в остальном обстановка выглядит довольно сдержанно: внушительный стол да несколько удобных с виду кресел у камина.

Кингсли с улыбкой поднимается с места и выходит из-за своего огромного стола, чтобы поприветствовать гостя.

— Гарри, — произносит он, протягивая руку, и по его виду кажется, что он искренне рад этой встрече.

— Господин министр, — отвечает Гарри, пожимая его ладонь.

Кингсли крепко сжимает его руку обеими своими.

— Как ты?

— Нормально, — говорит Гарри. — А вы?

— Тоже хорошо, — эхом отзывается Кингсли. — Присядем?

Он указывает на кресла у камина. Они усаживаются друг напротив друга, пока полыхающий в камине огонь наполняет пространство мягким теплом.

— Я ценю, что ты нашёл время зайти, — говорит Кингсли.

Гарри пытается разглядеть за этим хоть капли скрытого упрёка, но ровный, спокойный тон министра не выдаёт ничего подобного.

— Простите, что не пришёл раньше, — всё же извиняется он.

Губы Кингсли сжимаются в тонкую линию, и у Гарри возникает странное ощущение, будто тот изо всех сил пытается не улыбнуться.

— Слышал, ты проводишь время с Андромедой и Тедди.

Гарри натягивается как струна.

— Вот как?

— Молли упомянула об этом, когда я ужинал у них на прошлой неделе. Они с Артуром в полном восторге от твоего возвращения, — Кингсли бросает на Гарри многозначительный взгляд. — Хотя, признаться, далеко не в таком восторге от того, что ты остановился на Гриммо.

— О, — морщится Гарри. — Ну да.

Кингсли подаётся вперёд с заговорщицким видом.

— Она, вообще-то, потребовала, чтобы я заставил тебя переехать. Издал какой-нибудь указ или вроде того.

Гарри хмурится.

— Понятно. Так я здесь из-за этого?

Кингсли хохочет, будто сам только что отпустил отменную шутку, и качает головой.

— Мне кажется, у Молли весьма странное представление о моей должности: она уверена, будто пост министра позволяет мне заставлять людей делать всё, что мне вздумается. — Он со вздохом качает головой. — Если бы всё было так просто. Похоже, теперь я наконец понимаю, почему Дамблдор всегда наотрез отказывался даже рассматривать эту должность.

— Не поэтому, — сам от себя не ожидая, произносит Гарри.

Кингсли вскидывает голову, пристально и с немалым любопытством разглядывая собеседника.

— Нет?

Гарри качает головой.

— Он просто не доверял себе такую власть.

Кингсли от неожиданности замирает, и лицо его становится серьёзным.

— Вот как… — Он опускает взгляд на свои руки. — Он всегда говорил, как важно знать самого себя.

— Да, — отзывается Гарри. — Это вполне в его духе.

Они на некоторое время замолкают, каждый погружаясь в свои воспоминания о Дамблдоре, и от этой тишины на душе становится удивительно тепло.

— Он бы очень гордился тобой, Гарри. Будь он жив и видь всё это.

«Он и так гордился», — думает Гарри, но не решается сказать вслух. Это, пожалуй, единственное, в чём он уверен на сто процентов, как бы ни путалось всё остальное.

— Ты думаешь сдавать ЖАБА?

Гарри кивает.

— Гермиона обо всём договорилась с Макгонагалл ещё до нашего отъезда.

— Вот как. Что ж, надеюсь, ей нравится работать в австралийском Министерстве.

Гарри с улыбкой морщится.

— Ну, ей точно нравилось прожужжать нам все уши о том, насколько иначе у них там всё устроено.

— Вот как? — с задумчивым видом произносит Кингсли. — Что ж, мне будет очень интересно выслушать её, когда она вернётся.

— Уверен, она с радостью всё расскажет.

Кингсли улыбается.

— Замечательно.

Он откидывается на спинку кресла, опирается локтями на подлокотники и сцепляет пальцы в замок.

Гарри отводит взгляд, разглядывая роскошный кабинет: огромную хрустальную люстру, панорамные окна от пола до потолка с видом на Темзу — и это несмотря на то, что они находятся на глубине сотен футов под землёй.

Он нетерпеливо ёрзает на месте.

— Вы хотели обсудить со мной что-то конкретное, господин министр?

Учитывая, насколько срочным казалось его послание, их встреча пока больше похожа на ни к чему не обязывающую беседку обо всём и ни о чём.

Кингсли качает головой.

— Я просто хотел узнать, как у тебя дела. Спросить, всё ли в порядке, есть ли у тебя какие-то вопросы или опасения. Вдруг тебе нужна моя помощь.

— Вы со всеми вернувшимися в страну гражданами так любезны? — вырывается у Гарри прежде, чем он успевает прикусить язык.

У Кингсли хватает такта выглядеть смущённым. Они оба прекрасно понимают, что само присутствие Гарри в здании Министерства спровоцирует целую волну пересудов и самых разных трактовок. Поддержка Гарри Поттера всё ещё имеет огромный вес, пусть сам он и понятия не имеет почему.

— Я правда просто хотел узнать, как твои дела, — говорит он.

Вот только они оба знают, что сделать это можно было гораздо менее привлекающим внимание способом.

— Но кое-что вы действительно можете для меня сделать, — произносит Гарри, решая, что раз уж он здесь, стоит воспользоваться случаем. — Снимите с меня авроров.

— Гарри, — Кингсли смотрит на него так, словно тот только что попросил отправить его на Луну.

— Послушайте. Есть какая-то конкретная угроза, о которой я не знаю?

— Нет, — отвечает Кингсли, хотя Гарри совсем не уверен, что тот признался бы, будь она на самом деле.

— Я умею быть осторожным, — настойчиво продолжают Гарри. — И если появится что-то конкретное — тогда да, без проблем. Пусть хоть шагу не дают мне ступить. Но в остальном мне не особо нравится, когда перед моим домом кто-то постоянно отирается. Или отслеживает каждый мой шаг.

— Робардс считает, что это хорошая идея, — замечает Кингсли.

Может, дело в упоминании Робардса, а может, в том, что спокойный тон Кингсли отдаёт покровительственным снисхождением, но внутри у Гарри вспыхивает раздражение.

— Спросите у Робардса, как ему понравится, если я вместо этого снова наложу заклятие Фиделиус.

Кингсли прищуривается: угроза звучит предельно предельно ясно. Сделай Гарри это — и даже Министерство больше не сможет его отыскать, если он сам того не захочет.

Гарри скрещивает руки на груди.

— Сложновато будет за мной шпионить, не зная, где я нахожусь.

— Министерство за тобой не шпионит, Гарри.

Но Гарри всё это время думает о своём: об особых защитных чарах, которые Билл посчитал необходимым установить на его дом, и о снимках в газетах, где он снят вместе с Касс.

— Вы в этом так уверены?

Брови Кингсли ползут вверх.

— Немного смахивает на паранойю, тебе не кажется?

Гарри со вздохом потирает пальцами уставшие глаза под стеклами очков.

— Уверен, Грозный Глаз ответил бы, что паранойи слишком много не бывает.

Кингсли, к удивлению Гарри, добродушно усмехается.

— Да. Пожалуй, именно так он бы и сказал.

И это напоминает Гарри о том, кто такой Кингсли. Или кем он был. О том, что он тоже проходил через всё это.

Гарри подаётся вперёд, упираясь локтями в колени.

— Так просто не может продолжаться вечно. Мне кажется, будто это вообще никогда не закончится. Будто я так и останусь навсегда этим чёртовым Избранным. Я просто хочу, чтобы всё наконец закончилось, понимаете? Я хочу быть обычным.

Кингсли выглядит немного ошеломлённым этой тирадой, да и сам Гарри вовсе не планировал всё это выплёскивать, просто не удержался. Министр медленно кивает, глядя на свои руки.

— Хорошо, Гарри, — произносит он наконец. — Я распоряжусь, чтобы Робардс их отозвал.

Гарри выпрямляется, сам не ожидая, что его просьбу действительно так легко удовлетворят.

— Но, — Кингсли предостерегающе поднимает палец, и лицо его становится строгим, — мы оставляем за собой право обеспечивать твою безопасность, если ты решишь посетить какое-то крупное мероприятие или если мы обнаружим доказательства реальной угрозы.

— По рукам, — с готовностью соглашается Гарри. — Я предупрежу вас, если во мне внезапно проснётся тяга делать из себя публичное зрелище, а вы будете держать меня в курсе любых настоящих угроз.

Кингсли устало улыбается.

— С этим, думаю, я справлюсь.

Гарри отвечает улыбкой.

— Замечательно. Просто отлично.

Кингсли поднимается, обходит стол и вновь занимает своё место.

— Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь, Гарри. Ты это точно заслужил.

— Спасибо, — Гарри тоже встаёт. — Не буду больше отнимать у вас время.

Кингсли кивает, уже опустив взгляд к стопке бумаг. Гарри смотрит, как тот склоняет голову, чуть сутуля плечи и с головой уходя в документы, и в этой позе считывается вся тяжесть ноши, которую ему приходится нести.

— Если я когда-нибудь смогу хоть чем-то помочь… — сам от себя не ожидая, предлагает Гарри.

Кингсли поднимает взгляд и тепло улыбается.

— Спасибо, Гарри. Я рад, что ты вернулся.

— Я тоже, — признаётся Гарри.

Потому что, как бы трудно ни было, он ни на секунду не сомневался: решение вернуться было единственно правильным.

* * *

Вернувшись из Министерства, Гарри обнаруживает на перилах у дома, прямо за границей защитных чар, хогвартскую сову. Она крепко спит, спрятав голову под крыло. Несколько идущих по улице маглов бросают на неё весьма настороженные взгляды.

— Эй, — тихо говорит Гарри, легонько подталкивая птицу.

Та медленно поднимает голову, награждая его откровенно укоризненным взглядом.

— Не по душе тебе эти особые чары, да?

Сова вытягивает лапку, всем своим видом будто говоря: «Не время для дурацких шуток, человек. Я на работе».

Гарри быстро отвязывает пергамент.

— Уверена, что не хочешь еды или воды?

Сова встряхивает перьями и взмывает в воздух, напоследок задев Гарри крылом по голове.

Он пригибается, поправляя очки.

— Ну спасибо! И тебе хорошего дня! — кричит он ей вслед.

Проходящая по тротуару пара маглов уставляется на него как на сумасшедшего. Не обращая на них внимания, Гарри взбегает по ступенькам и проскальзывает в дом. Он уносит письмо с собой на кухню и тыкает палочкой в плиту, чтобы согреть воду.

Пока вода греется, Гарри садится за стол с письмом. На самом деле листов два, и верхний — это записка от Джинни.

Привет, Гарри!

Как архаично с моей стороны использовать сову. Луна наконец-то довела до ума новые чары (инструкция прилагается). Я подумала, что будет неудобно накладывать заклинание на пергамент, пока ты с него читаешь, так что держи пошаговую инструкцию. Это не должно занять много времени — я наложила заклинание сегодня утром. Испробуй и напиши, сработало ли!

Джинни

Второй лист исписан изящным, наклонным почерком, который, как предполагает Гарри, принадлежит Луне. К собственному удивлению, он рад, что можно просто обновить чары на старом пергаменте, а не заменять его новым: похоже, он успел к нему привязаться.

Заклинание оказывается не столько сложным, сколько кропотливым, так что заканчивает он только к девяти часам вечера — аккурат вовремя, чтобы провести испытание.

«Проверка», — пишет он и уже по привычке тянется палочкой к пергаменту, чтобы отправить текст, но вовремя останавливает себя.

Ответ Джинни приходит практически мгновенно.

«Ну надо же. Смотри-ка, работает».

Её слова проступают на пергаменте одно за другим, и в этом есть что-то удивительно личное — видеть в режиме реального времени, как она выводит буквы где-то там, за сотни миль от него. Теперь уже не спрячешься за правками и не сделаешь вид, будто никак не подберёшь нужные слова. Не передумаешь на середине предложения.

«Луна — гений», — пишет он, решая, что с этого начать безопаснее всего.

«Так и есть, — отвечает Джинни. — Получается, ты вернулся уже больше недели назад. Скажи честно: как всё на самом деле?»

Он думает о глазеющих людях, о расспросах, о Кингсли, о Тедди, Кричере — обо всём разом.

«Слишком оглушительно».

«Могу себе представить», — пишет она.

Она не просит разъяснений и не требует подробностей, и Гарри испытывает облегчение — главным образом потому, что почти уверен: она и так всё прекрасно понимает.

«Я всё равно рад, что вернулся. Просто, кажется, я отвык от всего этого. После того как так долго был никем в Австралии».

Ответ приходит мгновенно:

«Ты никогда не был никем. Ты всегда оставался собой».

Кем бы этот «он» ни был. Конечно, Гарри уже давно не тот мальчишка, каким был до того, как узнал про Мальчика-Который-Выжил, но и кем-то другим с тех пор стать так и не сумел. По крайней мере, не по-настоящему.

«Всё равно немного странно, — добавляет он, — что рядом нет Рона и Гермионы».

«Я до сих пор поверить не могу, что ты вернулся без них».

Он издаёт короткий усмешливый звук.

«Все так говорят. Я что, и правда настолько созависимый?»

«Нет, просто это как-то дико. Если только ты наконец не договорился с Робардсом».

«Нет».

«Ну конечно! Именно так ты бы и ответил, будь это какая-то сверхсекретная должность».

Гарри смеётся, потому что ему даже не нужно видеть её лицо, чтобы знать: она его дразнит.

«У меня нет никакой секретной работы».

«Значит, ни лучших друзей, ни работы, чтобы хоть как-то себя занять. Ты там, должно быть, уже с ума сходишь».

«Мне есть чем себя занять», — пишет он.

Только выведя эти слова, Гарри осознаёт, как двусмысленно они звучат, и сердце у него начинает колотиться быстрее.

«Вот как?»

Гарри судорожно пытается загладить неловкость, позволяя руке опередить разум:

«Ну, Тедди и всё такое».

«А, ну да».

«И ты, — хочется написать ему. — И ты тоже. Больше всего на свете».

Вот только его отъезд в Австралию всегда был лишь половиной проблемы.

«Так расскажи, как у тебя дела с квиддичем», — пишет он вместо этого.

* * *

Предвкушение скорого конца учебного года витает даже в кабинете зельеварения. Слизнорт из последних сил пытается удержать внимание класса, особенно когда из котла Сьюзен валят такие клубы дыма, что зелье вот-вот рванёт.

Джинни делит рабочий стол с Тобиасом, Ханной и Эрни, и, вопреки ожиданиям, всё проходит далеко не так неловко, как могло бы. Поначалу она опасалась, что после мимолётной интрижки с Эрни ей придётся избегать в замке сразу двух парней, но всё напряжение уже давно улетучилось. Отчасти, конечно, благодаря лёгкому нраву Эрни, а отчасти из-за того, что они сразу сошлись во мнении: серьёзные отношения ни тому, ни другому не нужны. Как-то раз Эрни наклонился к ней и прошептал:

— Представляешь, что было бы, думай один из нас иначе?

При этом на его лице было написано такое выражение, словно сама эта мысль причиняла ему физическую боль.

И всё же Джинни невольно задаётся вопросом: вдруг Майкл ведёт себя так странно оттого, что разрыв задел его сильнее, чем она думала? Может, именно поэтому он так настойчиво пытается вытащить её на разговор, будто надеясь, что она передумает? Джинни пыталась предельно ясно дать понять, что между ними всё кончено, но Майкл, похоже, не намерен сдаваться, и она уже понятия не имеет, что делает не так.

В не самые великодушные свои минуты она опасается, что всё дело в банальном уязвлённом самолюбии: Майкл просто хочет вернуть её для того, чтобы на этот раз бросить её самому.

Это кажется слишком мелочным, чтобы быть правдой, и Джинни старается держать себя в руках, даже когда поведение Эрни так резко подчёркивает все недостатки Майкла. К тому же она невольно вспоминает Гарри: каким бы упрямым он ни был и как бы ни жаждал большего, чем она могла тогда дать, он никогда не заставлял её чувствовать себя должной. Он не давил, не пытался ни на что её уломать и не внушал ей чувство вины лишь за то, что она оставалась собой. Даже прошлым летом, когда раны ещё не зажили, а воспоминания были слишком свежи.

Впрочем, если уж сравнение с Эрни выставляет Майкла в невыгодном свете, то рядом с Гарри это сравнение и вовсе теряет всякий смысл.

— У нас что, закончился корень валерианы? — спрашивает Ханна, заглядывая в их ящик с ингредиентами.

— Я принесу, — отзывается Эрни, отодвигая табурет.

Джинни проверяет их собственные запасы.

— Да, у нас тоже, — говорит она, поворачиваясь к Тобиасу. — Сходи-ка ты.

— Я? С чего это я должен идти?

Джинни лишь закатывает глаза, и Тобиас, устроив целое представление из своего нежелания, всё-таки отправляется за ингредиентом. Она бы и сама сходила, но прекрасно понимает: сделай она это — и остаток урока ей придётся расплачиваться, выслушивая его капризное ворчание.

— Должно быть, это чертовски изнурительно — каждый день разрываться между врождённой склонностью быть ленивым засранцем и новым пунктиком: ни за что не позволять окружающим делать хоть что-то ради него.

— Джинни, — мягко одёргивает её Ханна.

— Да-да, знаю, — вздыхает Джинни. Все справляются с последствиями войны как умеют. — Именно поэтому я не собираюсь его дразнить. По крайней мере, в лицо.

Ханна качает головой и возвращается к своему котлу. Джинни прикусывает губу и бросает быстрый взгляд на Эрни и Тобиаса, застрявших в очереди у кладовой.

— Ханна?

— М-м? — отзывается та, не отрывая взгляда от зелья и медленно размешивая его по часовой стрелке.

Джинни оценивает состояние своего котла и с облегчением замечает, что он вроде бы не собирается взрываться.

— Я всё хотела тебя спросить… Я в последнее время не стала… другой?

— В смысле счастливой? — тут же, ни секунды не раздумывая, переспрашивает Ханна.

— Что? Нет. Я просто хотела узнать… Я ведь не выглядела отстранённой или вроде того?

С тех пор как они с Гарри обновили чары на пергаменте, они переписываются каждый вечер: хотя бы на несколько минут, а однажды даже зацепились больше чем на час. Джинни ловит себя на том, что с нетерпением ждёт этих переписок. Очень сильно ждёт.

Это ощущение кажется ей настолько смутно знакомым, что она просто не может об этом не задумываться.

Ханна бросает на неё задумчивый взгляд.

— Нет, Джинни. Ты вовсе не выглядишь отстранённой.

Джинни кивает с облегчением, хотя и так знает, что по-прежнему выкладывается на квиддичных тренировках, приходит на встречи АД и активно участвует в жизни «Салона». Но ей важно быть абсолютно уверенной. Убедиться, что она ничего не упускает, как это было раньше, что всё это — не просто средство отвлечься, не просто защитный механизм, а нечто большее.

Возможно, гораздо большее.

Игнорируя то, как сердце начинает стучать чуть быстрее обычного, Джинни тянется к ступке и пестику.

— А я… я правда выгляжу счастливой?

В этот момент к столу с охапкой ингредиентов возвращаются Эрни и Тобиас, поэтому Ханна лишь тепло улыбается и мягко сжимает пальцы Джинни.

* * *

В четверг вечером в гостиной Слизерина царит оживление, всё заполнено разговорами и смехом — каникулы совсем близко. Ученики неторопливо возвращаются с праздничного пира, наперебой обсуждая планы. Завтра они сядут в Хогвартс-экспресс и разъедутся по домам на пасхальные каникулы.

Джинни проводит в «Салоне» несколько часов подряд, устраивая вместе со своими сёстрами небольшие прощальные посиделки. Далеко не все из них ждут поездки домой с радостью.

Флора и Гестия выглядят особенно подавленными. Дом для них — не убежище: там их ждёт разрозненная семья, пожинающая плоды поражения в войне и несущая бремя опозоренного имени. Джинни невольно задаётся вопросом, знают ли их родители, что простить сложнее: то, что Флора и Гестия осмелились восстать против Волдеморта, или то, что они в итоге оказались на стороне победителей.

Впрочем, отчуждение семьи — не единственное, с чем им приходится сталкиваться. После войны Алекто и Амикус стали удобной мишенью для всеобщих обвинений. Так ведь проще. По крайней мере, для тех, кто не был там и не видел всего своими глазами. И теперь Флоре с Гестией приходится нести это наследие на собственных плечах.

Джинни не в силах всё исправить, поэтому она просто напоминает им: это не навечно, и у них всегда есть дом, куда они могут вернуться.

Когда поздно ночью она наконец достаёт зачарованный пергамент, на нём её уже ждут два сообщения от Гарри.

«Джинни? Ты тут?»

И затем, после её затянувшегося молчания:

«А, точно. Совсем забыл, что сегодня конец семестра. Ты, наверное, на пиру или лихорадочно собираешь вещи. Спокойной ночи!»

Он, скорее всего, ещё не спит. Она вполне могла бы нацарапать ответ, и они бы поболтали. Но сегодня Джинни испытывает внезапное желание действовать стратегически — вернуться к прежнему формату, чтобы у неё было время всё спланировать и подправить, прежде чем он увидит слова.

Она пишет: «Привет, Гарри» — и замирает.

Проходит пятнадцать минут, а она так и не вывела больше ни единого слова. Это же просто глупо! Они без перерыва переписывались всю неделю, почему именно сейчас всё стало так сложно?

Джинни задумчиво прикусывает кончик пера, уставившись в пустоту под приветствием.

— Опять мучаешься? — спрашивает Тобиас, плюхаясь рядом и едва не сворачивая чернильницу.

Она рефлекторно подхватывает пузырёк, тяжело вздыхает и даже не пытается ни о чём спорить.

Тобиас достаёт потрёпанную книжку в мягкой обложке и тут же погружается в чтение, а Джинни снова поворачивается к пергаменту. Она находит странную иронию в том, что движение вперёд иногда очень сильно напоминает возвращение к самому началу.

Она знает, чего хочет. С этим-то всё предельно ясно. Наверное, знала с той самой секунды, как Гарри переступил порог «Трёх мётел». Ну а если не тогда, то последние две недели не оставили на этот счёт ни малейших сомнений. Вопрос лишь в том, чего хочет сам Гарри. И имеет ли она вообще право спрашивать.

По сути, вопрос-то простой. Она просто слишком долго откладывала его.

Джинни смотрит на пергамент, обмакивая перо в чернильницу.

Просто задай этот чёртов вопрос.

Она так и сидит, пока чернила на пере подсыхают, потому что с Гарри никогда нельзя угадать заранее, как он отреагирует. Слишком много долбаных переменных, и первое слово никак не даётся. Было бы проще, думает она, будь он сейчас прямо перед ней. С ним всегда было проще. Словно его храбрость передавалась и ей.

Она откладывает перо, достаёт палочку и стирает заклинанием слова: «Привет, Гарри».

— Сдаёшься? — спрашивает Тобиас.

Она качает головой.

— Просто подумываю сменить тактику.

Он поднимает взгляд с умеренным интересом.

— Я бы спросил подробности, но, честно говоря, мне плевать.

Она пинает его по ноге, совершенно позабыв о металлическом протезе под брюками.

— Чёрт… — выдыхает она сквозь сжатые зубы, потирая ушибленные пальцы.

Он фыркает.

— Так тебе и надо.

Джинни, конечно, не настолько погрузилась в собственные мысли, чтобы не замечать, как всю неделю нарастало его раздражение — верный признак того, что его что-то гложет. Правда, после событий прошлого года Тобиас стал настоящим экспертом по скрыванию секретов, и ей ещё только предстоит научиться их из него вытягивать.

Она смотрит на него.

— Рад каникулам?

— Безумно, — сухо отзывается он.

— Тобиас…

Он не поднимает взгляда от книги, утыкаясь подбородком в воротник.

— Будет приятно повидать Мэгс.

Насколько понимает Джинни, сейчас у него нечто вроде холодной войны с родителями из-за его будущей карьеры — темы, раскладом по которой не довольна ни одна из сторон.

— Это всего на неделю, — напоминает она. — И ты всегда можешь сбежать в «Нору». В любой момент.

— Я лучше проведу неделю с родителями, спасибо, — отзывается он. Не то чтобы он и правда терпеть не мог бывать в «Норе», просто не настолько, чтобы упустить случай поспорить и попортить всем настроение.

— Ну что ж, — говорит Джинни, совершенно не задетая его тоном. Она давно усвоила: если собираешься быть его лучшим другом, тебе понадобится толстая кожа, чтобы не обращать внимания на подобные выпадки. — В таком случае, я уверена, Ханна с радостью позовёт тебя к себе.

Тобиас резко вскидывает голову, и, Мерлин, если бы взгляд мог убивать, Джинни была бы мертва на месте.

— Жду не дождусь момента, когда глаза мои тебя не будут видеть.

— Перестань делать вид, будто не будешь по мне скучать, — парирует она.

Он сползает ниже по дивану, поднимая книгу повыше, чтобы скрыть лицо.

— Проваливай, вот и проверим твою теорию.

Джинни в досаде качает головой, собирая вещи.

— Спокойной ночи, придурок, — говорит она, целуя его в макушку.

— Спокойной ночи, Джин, — ворчит он, но всё равно на мгновение ловит её пальцы и слегка сжимает их.

Вернувшись в спальню, она аккуратно убирает пергамент в сундук и ложится в постель.

И ещё долго лежит без сна.