Испытание (гет)

Пока Платон снимал рюкзак и звенел ключами на лестничной площадке, внутри квартиры подал голос Цезарь, а потом распахнулась дверь. Отец действительно был дома, как и предположила Марта.

— Привет, пап.

— Здравствуй. Рад тебя видеть, — Отец приобнял Платона за плечи. — Надеюсь, твоё появление означает, что Марте легче.

— Сегодня легче, потому что она выспалась благодаря Нине. Нина — это...

— Нина Анатольевну я помню — кивнул отец, — занятная особа. Но в декабре семьдесят восьмого с ней и её братом Володя общался гораздо плотнее меня, так что о том, что человек она... одарённый, мне стало известно лишь несколько дней назад. Это действительно так?

— Да. Во всяком случае, сегодня Марта под Нининым присмотром проспала девять часов и сны её были по мотивам дальневосточных сказок.

— То есть решение проблемы найдено?

— Только временное. Окончательное решение гораздо сложнее. Пап, я, наверное, должен рассказать...

— Должен. Володя уже дважды отговорился тем, что это не телефонный разговор.

— Он прав. А где мама?

— Вышла в магазин. Хочешь дождаться её?

— Наоборот, будет лучше, если я сначала изложу всё тебе, а потом мы вместе подумаем, как ей это преподнести.

Яков Платонович Штольман привык беречь свою жену. Если бы существовала реальная возможность скрыть от неё содержание Мартусиных кошмаров, он бы непременно ею воспользовался. Но такой возможности он не видел. Ася всерьёз волновалась о Мартусе и постоянно спрашивала о ней, так что играть в молчанку было бессмысленно, а лгать ей в лицо и устраивать вселенский заговор он считал абсолютно неприемлемым. Поэтому было принято решение рассказать ей всё, сгладив лишь некоторые острые углы. При первых же словах об Афганистане Августа замерла, вцепившись в ладонь Штольмана, и так и просидела всё время рассказа — с идеально прямой спиной и застывшим лицом. В конце Платон проявил недюжинное красноречие, убеждая мать — а возможно, немного и себя самого — в том, что всё изложенное лишь морок, который непременно будет развеян без следа. Августа даже согласно кивала, и в то же время Штольману показалось, что она уже не вполне слушает сына, погрузившись в свои мысли. Но стоило Платону замолчать, как Ася задала ему несколько очень толковых уточняющих вопросов, а под конец спросила напрямик, по-прежнему ли он собирается в армию. Чуть помедлив, тот отрицательно покачал головой, и было совершенно очевидно, какого внутреннего усилия стоил ему подобный ответ.

После этого Августа решительно отправила сына купаться и принялась готовить обед. Попытку Штольмана завести разговор об услышанном она пресекла решительным: "Яков, не сейчас!" — и продолжила свои кулинарные манипуляции в полном молчании. При этом помещение наполнилось крайним, прямо-таки звенящим напряжением, обещавшим в не столь отдалённом времени разразиться грозой.

Платон провёл с ними ещё около полутора часов. К сновидениям и морокам он больше не возвращался, за обедом рассказывал о своей поездке по электростанциям. И опять Штольману показалось, что Августа едва слушает сына, а мыслями пребывает в совершенно иных сферах. Впрочем, и самому Платону рассказ давался чем дальше, тем труднее. Наконец он оборвал себя на полуслове, встал и сказал, что должен идти к Марте. Удерживать его никто, естественно, не стал, и за столом на некоторое время воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов.

— Яков, ведь это всё из-за меня, не так ли?

— Что именно?

— Сначала то, что Платон и Марта не поженились, а потом и всё остальное, одно за другим, как снежный ком...

— Конечно, нет. В том варианте развития событий — заметь, нереализованном, чисто гипотетическом варианте! — Платон, по всей вероятности, ушёл в армию сразу после интитута, и не поженились они просто потому, что не могли: Марте не было восемнадцати. И всё, точка.

— Увы, но нет, — сказала Августа с почти непереносимой горечью. — Ты прекрасно помнишь, что тем летом я была категорически против их поездки в Крым, а потом, когда они вернулись, я изо всех сил возражала против их дальнейшего сближения, как и против сближения наших семей. Я приложила немало усилий, чтобы убедить Платона не торопить события, не связывать себя чувствами и обязательствами с шестнадцатилетней, взять дистанцию, подумать, уехать... Яков, я прямо говорила с ним об армии, как о более предпочтительном варианте, обеспечивающем необходимую отсрочку. Должно быть, я просто обезумела...

Яков попытался взять жену за руку, но Ася даже отдёрнула её, сжала пальцы в кулак.

— Да, я помню об этом, Ася. Но точно так же я помню и о том, что когда Платон сказал тебе своё решительное "нет", ты прислушалась к нему и ко мне и успокоилась.

— Здесь! Яков, я успокоилась здесь, хоть и далеко не сразу. А там, видимо, нашла более весомые аргументы...

— Августа, Платон никогда не оступился бы от Марты.

— Я знаю. Теперь знаю. Но тогда их отношения казались мне странными, я была не готова поверить в их серьёзность. Мне виделась с её стороны в лучшем случае детская привязанность, с его — эмоциональная зависимость, от которой я должна его спасти. А Платон, он... никогда не уступил бы мне в главном, но ведь он и так собирался в армию, так что мог уйти, чтобы дать мне время успокоиться, а Марте — вырасти. Конечно, мог... уйти и погибнуть.

Она с силой отняла у Якова руку, резко поднялась и отошла к окну. Остановилась спиной к нему, глядя на улицу. Он уже хотел последовать за Асей, когда услышал:

— А ещё Римма...

— Что с ней?

— Она там не вместе с Володей. И это всё меняет...

— Это действительно очень многое меняет к худшему, но я не понимаю...

— Перестань! Ты не можешь не понимать. Ты живёшь с этим уже больше двадцати пяти лет, терпишь... Я всегда тебя ревновала, всегда. Больно и нелепо, "бессмысленно и беспощадно", ко всем и вся, даже к твоей маме, хотя и сама очень её любила. А Римма — необыкновенно красивая, сильная и яркая женщина, ещё и близкая тебе по духу. Я смирилась с её появлением в нашей жизни по одной единственной причине: она с самого начала была очевидно и безусловно вместе с твоим лучшим другом. Если бы не это... да я бы всё сделала, чтобы не подпустить её к тебе, а её племянницу — к Платону на пушечный выстрел!

— Ася, это уже чересчур! — не выдержал он.

— Конечно, чересчур, — согласилась та. — Это безумие, но... вполне вероятное безумие. Правда, окончательно я сошла бы с ума уже позже, осознав, куда отправила сына.

Голос Августы теперь звучал гораздо тише. Штольман не видел её лица, но знал, что глаза её сухи, а сердце плачет. Он поднялся, подошёл к жене и осторожно положил руки ей на плечи. У него ныло в груди — должно быть, тоже фантомные боли после рассказа Платона.

— Августа, ты казнишь себя сейчас — действительно, "бессмысленно и беспощадно" — за то, чего ты никогда не делала. Надуманная вина без состава преступления.

Она шумно втянула воздух.

— Яков, ты...

— Продукт своей профессии, согласен. Ася, я не знаю, можно ли тебя в чём-то упрекнуть там, но здесь тебя обвинить точно не в чем — ни по закону, ни по совести. Повторюсь, я прекрасно помню о твоём первоначальном неприятии Марты, твоём лихорадочном, в чём-то понятном и в то же время явно избыточном беспокойстве. Но того, что было, больше нет, твои мысли не стали намерениями и тем более не вылились в действия. По итогу ты не только разглядела и приняла Марту, но и вполне нашла с ней общий язык, наладила отношения — и с ней, и с Риммой, а ведь подобное всегда давалось тебе трудно. Какие бы внутренние демоны тебя ни одолевали, в конце концов ты укротила их всех...

Августа медленно обернулась и пристально посмотрела ему в глаза.

— Яков, здесь есть только один укротитель демонов — ты, в том числе и моих. — Она подалась вперёд, позволяя себя обнять. — Извини за истерику.

— Вряд ли это можно так назвать, родная.

— Но я всё равно не смогу перестать об этом думать.

— Я тоже. Это естественно, ведь решение проблемы пока не найдено.

Августа объявила, что намерена печь штрудель, чтобы вечером отнести его Сальниковым. Штольман посидел бы с ней ещё какое-то время, но позвонил лейтенант Лепешев из оперативного отдела, чтобы отчитаться о проделанной работе. После этого Яков перечитал протоколы вчерашних допросов, перезвонил экспертам, чтобы кое-что уточнить, составил план мероприятий на ближайшее время по двум текущим делам. Стало ясно, что в воскресенье придётся ехать в управление, но оставлять Асю надолго наедине с её мыслями не хотелось. Сегодня он успокоил её, как мог, но надолго ли?

Самому Штольману категорически не нравилась версия о том, что его жена могла оказаться виновной в гибели сына. Обдумывать подобное с холодной головой не получалось, да и ощущалось это как предательство любимой женщины. В любом случае, если события там в самом деле развивались так, как предположила Августа, то больше всего в этом было его собственной вины, раз он не заметил происходящего, неверно оценил серьёзность, не был достаточно убедительным, не пресёк. М-да, слово "морок" недаром имело общий корень не только со словом "мрак", но и со словом "морочить". Так и эта версия — горькая, больная, вымороченная — казалась по-своему логичной, но при этом очерняла и искажала всё, что он привык считать непреложным. Как шёпот из угла, клевета, инсинуация... Сформулируй подобную версию не сама Ася, а кто другой, то легко не отделался бы.

Августа нередко бывала беспощадной к себе. Никто не знал её недостатков и промахов лучше, чем она сама, никто не судил её строже. Та же пресловутая ревность больше мешала жить ей самой, чем Штольману. Она почти не умела просить прощения, зато раскаивалась всегда искренне и деятельно. Её нынешнее нежное отношение к Марте во многом объяснялось тем, что поначалу она приняла девочку в штыки. Пройдя за полтора года нелёгкий путь от категорического отторжения до полного принятия, Августа точно не заслуживала быть отброшенной в страшно переиначенное прошлое.

Яков отодвинул лежащую перед ним папку с делом, встал и вышел из кабинета. Ася всё ещё была на кухне, стучала ножом по доске. От двери он увидел точёный профиль, выбившийся из высокой причёски локон и несколько блестящих дорожек от слёз на щеке.

— Ася, не смей себя корить, — сказал он много резче, чем собирался. — Наш сын, слава богу, здравствует, любит свою Марту больше прежнего, планирует свадьбу, а Римма с Володей счастливо женаты год. Поэтому в неслучившемся кошмаре никак не может быть твоей вины, зато в том, что наша жизнь такова, какова она есть, безусловно имеется твоя немалая лепта. И я буду не я, если позволю тебе в этом сомневаться и плакать...

Августа посмотрела на него скорее удивлённо.

— Яков, если ты не хочешь, чтобы я плакала, можешь сам порезать лук, — Она кивнула на доску. — Об остальном не беспокойся, я не стану сомневаться, я... сделаю выводы и вообще всё, чтобы наша жизнь отличалась от снов Марты как можно сильнее. А теперь скажи: ты понял, откуда такие сны взялись? Может быть, за них ответственен какой-нибудь зловредный дух?

Передав Марту с рук на руки возратившемуся Платону, Сальников решил вернуться в Римме и вздремнуть рядом с ней хотя бы ещё часок. Она по-прежнему так же крепко спала, кажется, даже в той же позе. Последний месяц отнял у неё очень много сил — физических и душевных, но теперь выражение лица было на редкость умиротворённым. Захотелось поцеловать, но это подождёт. Пусть отдохнёт, сколько получится, ей это нужно. Им с дочкой нужно.

Он никогда не мнил себя для Риммы самым главным из всех возможных призов, наоборот, с самого начала понимал, как ему повезло. Повезло оказаться рядом с ней именно там и тогда, протянуть руку, подставить плечо и зацепить — сильнее, чем можно было бы рассчитывать. То, что происходило потом, везением уже не было. Когда у двоих давно не юных, непростых и не слишком похожих людей вдруг находится столько общего, когда каждая минута — всласть и из неё хочется сделать час, когда подходит почти всё, а что не подходит — стремительно переплавляется и тоже начинает объединять, это называется по-другому. Сальников о настоящих чувствах знал не понаслышке, а потому довольно быстро понял, что Римма отвечает ему взаимностью. Ещё как — своей любовью всю жизнь освещая. Тогда и задвинул в дальний угол последние сомнения, просто пообещал ей не вслух, что она никогда не пожалеет.

Когда началась эта самая "не судьба", он о своём обещании не забыл. Если случались горькие минуты, когда казалось, что в жизни любимой женщины он на птичьих правах, он очень злился — на себя и предсказателей, щерился, как волк, и твердил — про себя и во всеуслышание, — что никому Римму не отдаст, пока жив и нужен ей. А в том, что нужен, она ему ни разу ни на минуту усомниться не дала.

Когда их летом пугали... Ох и топорно же пугали, глупо, совершенно не понимая, с кем имеют дело; в детдоме старшие пацаны на вшивость и то умней проверяли. А эти разве что момент удачно выбрали, когда Сальников с Риммой были врозь и без связи. В остальном же так сильно промахнулись, что оставалось только удивляться. "Кто на чужое позарится, рано сдохнет", "Год с ней — твои два..." Да если б он боялся не дожить до пенсии, разве пошёл бы совсем зелёным пацаном работать в послевоенную милицию? Вот с Риммой и в самом деле хотелось прожить подольше, а без неё они все эти лишние годы могли себе забрать и подавиться. Он так им и сказал, и вообще много чего сказал, так что разозлил, видать, — то ли бандитов, то ли духов. Точно он не знал, но били сильно, рёбра до сих пор, случалось, ныли. Может, и вообще забили бы, если бы не Штольманы и не Римма, которая их привела.

То, чем пугали Римму, ранило сильней. Позже Сальников даже думал: хорошо, что не догадались наоборот пугать, эффективнее могло выйти. Если бы ему сразу сказали , что Римма из-за него радости материнства лишится, он скорей задумался бы. Если б ей намекнули, что она из него жизнь пьёт, что бы с ней сделалось? Так что о своей части истории он тогда промолчал. Что говорить, если и сам им не поверил ни на грош? Просто перестарались они со своими страшилками, так что звучало как у гротескного злодея из старой сказки, ни черта в любви не понимающего.

А Римма если что и брала, воздавала стократ. Ухаживала, заботилась, согревала, лечила тело и душу. Распаляла и кружила голову. Не давала скучать, вдохновляла на подвиги. От неё не хотелось уходить, к ней хотелось возвращаться. С ней хотелось прожить, сколько бы ни было отведено, пусть завидуют те, у кого нет такой "не судьбы".

Летом он промолчал, ведь ей и так досталось, а теперь, наверное, придётся рассказать. Потому что чем больше он узнавал о содержании Мартусиных кошмаров, тем больше ему казалось, что этот морок — второй акт из той же пьесы. Правда, ставил второй акт другой режиссёр, поумнее — а может, он просто чему-то научился на своих ошибках. В этот раз не получалось совсем не верить его спектаклю, потому что в нём было и очень настоящее: как Мартуся в своей неизменной преданности ушедшему любимому, как мальчишка, ставший матери надеждой и опорой, как Платон, незримо оберегающий свою семью. В остальном же Владимир Сергеевич постепенно приходил к выводу, что недостающие детали отсутствуют не случайно. Было похоже, что кто-то убрал их намеренно, чтобы оставить простор для самых разных — в том числе и очень нелицеприятных — версий, сомнений и поисков виноватых. Сальников, к примеру, себя самого там ни понять, ни оправдать никак не мог. Впрочем, горькие вопросы у него возникали не только к тамошнему себе, но и к Якову, и к Римме, и даже к отсутствующей Августе. И выходило, что вместе с этими вопросами, сомнениями и подозрениями морок как будто просачивается в их жизнь... А, чтоб тебя!

Видимо, он пробормотал это вслух и потревожил Римму. Во всяком случае, она вздохнула, пододвинулась к нему вплотную и положила голову ему на плечо, а руку — на грудь.

— Мы же собирались поспать и не только, а ты опять расследуешь. Ещё и уходил куда-то...

— Я с Мартусей беседовал, — ответил он, обнимая жену покрепче. — Она сегодня ожила и подбросила мне пищу для размышлений.

— Сейчас я тоже подброшу, — сказала неожиданно Римма. — "Виноват только тот, кто морочит, но морок — не приговор. Пустующие страницы можно заполнить по-разному..."

— Ри-им, это что?! Кто?

— Только что приходила Анна Викторовна. Сразу предупреждаю, что сегодня я её не вызывала. Я несколько раз пыталась в течение последних двух недель, но у меня ничего не вышло, призыв уходил, как в вату. А сейчас она пришла сама...

— Во сне?

— Ну, да. Такое ведь уже было. Ты понимаешь, что она имела в виду?

— Да я тут размышлял о том, как мы там все в этом мороке дошли до жизни такой. А Анна Викторовна очень по-штольмановски предлагает нам не виноватых искать, а делом заняться.

Римма села, потянув за собой одеяло.

— Переписать морок?

— Мне показалось, дописать, заполнить пробелы — не так, как нашёптывают, а так, как сочтём нужным. Но как это реализовать практически, я не имею представления...

— Надо к Мартусе с Ниной идти.

— Погоди, не убегай. — Он поймал её за руку. — Прежде чем со всеми обсуждать пойдём, я кое-что должен тебе рассказать. Только ты сразу держи в голове, что летом нам духи всё наврали, Ада Владимировна в твоём животе лучшее тому подтверждение.