Что-то старое, что-то новое, что-то взятое взаймы (джен)

Братья Молли были предметом ее гордости. Веселые, находчивые, вечно ввязывающиеся в какие-то авантюры, но при этом надежные, как гоблинский сейф. Она всегда восхищалась их духом и хотела, чтобы ее дети унаследовали хоть толику той самой искры, что заставляла Гидеона и Фабиана не унывать даже в самые мрачные времена и сносить все преграды на своем пути.

Гидеон был старшим — всего на три минуты, но этого хватало, чтобы он постоянно напоминал брату, кто в их тандеме главный. Он был более сдержанным, серьезным, с ярко выраженным стратегическим мышлением и дурной привычкой продумывать десять вариантов развития событий вперед.

Фабиан, напротив, был как огонь — ярким, живым, неудержимым. Он смеялся громче, дрался чаще и всегда первым влезал в неприятности. Он обладал редким даром мгновенно располагать к себе людей, а потому имел необыкновенный успех среди дам. В нем было нечто неистовое и почти безрассудное, и в этом заключалась его сила.

Братья Пруэтты были из той породы людей, которые не умели стоять в стороне. Кроме того, драться было для них столь же естественным занятием, как дышать, а потому, когда встал вопрос о вступлении в Орден Феникса, они не сомневались ни секунды. Тем более что там уже была их младшая сестра. Пускай и отрезанная о рода, а потому формально не имеющая к ним никакого отношения, Молли все равно оставалась для Гидеона и Фабиана «своей», а своих Пруэтты не бросали никогда.

Клятва, предложенная Дамблдором, их категорически не устраивала — даже не потому, что Молли, теперь уже прекрасно знавшая о подвохе, нашла возможность братцев о нем предупредить, а потому что любое ограничение свободы вызывало у Пруэттов стойкое отвращение. Миссис Уизли благоразумно настояла на урезанной версии обета, что, впрочем, для Дамблдора после недавних переговоров с Августой Лонгботтом было вовсе неудивительно.

Братья вошли в Орден без пафосных речей и без особого энтузиазма. Они не искали справедливости для всех и не вполне разделяли идеалы директора, но им не нравилось то, что сейчас творилось в обществе, и они хотели это изменить. Впрочем, не все Пруэтты, как оказалось, придерживаются этой позиции.

Молли Уизли давно знала или во всяком случае подозревала, что случайности — не случайны. Очень часто это всего лишь хорошо продуманные шаги, кем-то спланированные заранее. Вопрос был только в том, кто именно переставляет фигуры на шахматной доске.

Очередной разговор, явно не предназначенный для ее ушей, — удивительно, как она только умудрялась попадать в неловкие ситуации! — позволил Молли на многое взглянуть под другим углом. Миссис Уизли находилась в Министерстве Магии, когда совершенно случайно услышала знакомый голос, раздававшийся со стороны транспортных каминов. Пускай прошло много лет с тех пор, когда она разговаривала с родителями в последний раз, но не узнать низкий и хрипловатый голос собственного отца женщина не могла. Молли остановилась как вкопанная, моментально позабыв, куда направлялась до этого.

— Я хочу, чтобы ты держался подальше от моей семьи, Дамблдор.

— О, Дугал, неужели ты так плохо обо мне думаешь? — мягко и даже несколько укоризненно спросил директор. — Мне очень жаль, что ты так это воспринимаешь.

— Воспринимаю? — язвительно уточнил мистер Пруэтт. — Ты использовал мою дочь. Ты втянул ее в свои игры и теперь делаешь то же самое с моими сыновьями. Как ты это называешь? Светлый путь? Всеобщее благо?

Молли резко вдохнула.

— Твоя дочь сделала осознанный выбор, — осторожно сказал Дамблдор.

— Осознанный? Она была юной девчонкой, которая верила в твои сказки. А теперь? Что она получила? Нормальную жизнь? Нормальную семью? Хорошего мужа?

Дамблдор промолчал.

— Ты хочешь, чтобы мои сыновья пошли по тому же пути. Но я тебе этого не позволю.

— Дугал…

— Нет! — рявкнул Дугал Пруэтт. — Я вижу, как ты работаешь, Дамблдор. Я наблюдаю за тобой годами. Ты преподносишь себя как доброго старика, но ты отнюдь не добр. Моей семье ты принес только горе. Ты лишил меня дочери! Ты разыгрываешь людей, как шахматные фигуры. Выставляешь пешек на поле, пока сам остаешься в тени.

— Это несправедливо.

— Да ну? — усмехнулся мистер Пруэтт. — Тогда пообещай мне, что не тронешь Гидеона и Фабиана. Дай слово, что не будешь заманивать их красивыми словами о долге, о светлом будущем, о борьбе.

Молчание растянулось.

— Я не могу дать такого обещания, — наконец произнес Дамблдор, и голос его звучал тяжело. — У каждого есть свой путь.

— Конечно, — процедил отец. — Особенно если этот путь указываешь ты.

— Дугал… — Дамблдор тяжело вздохнул. — Ты говоришь так, будто я злодей из сказки.

— А ты уверен, что не стал им?

Воцарилось молчание, и Молли, наконец, отмерла. Она стремительно направилась в ту сторону, откуда раздавались голоса, испытывая невероятное волнение: столько лет не видеть отца! Конечно, все знают прописную истину, что для родителей дети всегда остаются детьми, вне зависимости от того, сколько им лет. Однако справедливо и обратное. Пускай она уже давно не Пруэтт, а Уизли, пусть даже она не может открыто назвать своего отца — отцом, а вынуждена будет обращаться по обезличенному «мистер» — это все совершенно неважно. Для Молли имело значение лишь то, что сейчас, спустя годы, она наконец сможет снова увидеть некогда самого дорого для нее человека.

Увы, повернув за угол, она успела застать лишь вспышку зеленого пламени, в котором угадывался смутно знакомый силуэт. У транспортных каминов еще несколько кратких мгновений оставался лишь Дамблдор, но вот и он переступил одну из решеток и, швырнув себе под ноги горсть дымолетного порошка, унесся прочь.

Мордред его разбери как, ведь были предприняты все меры безопасности, но Упивающиеся, вероятно, все же прознали, что братья Пруэтт тоже вступили в противостоящий им Орден.

В последнее время Молли Уизли спала очень крепко: стоило только опустить голову на подушку, как она тут же погружалась в темное ничто, а утро наступало так непозволительно рано, что женщине казалось, что она и не спала вовсе, а так — моргнула. Все ее время было расписано буквально поминутно, но его совершенно ни на что не хватало. Однако в одну из ночей Молли проснулась от мягкого серебристого света, озарившего спальню. Прямо над их с Артуром кроватью застыл красивый серебряный феникс — патронус Альбуса Дамблдора — и мягким, вкрадчивым голосом, полным печали и сочувствия, произнес:

— Девочка моя, крепись! Мне очень жаль, но твоих родителей больше нет.

Признаться, Молли не сразу в это поверила. Ей казалось, что она спит и в кои то веки видит пусть не самый лучший, но сон. К сожалению, закопошившийся рядом Артур, с силой сжавший ее ладонь, убедил ее в том, что это реальность.

— Дорогая, — сказал он, прокашлявшись, — мне тоже очень жаль. Наверное, нужно узнать, что произошло.

Миссис Уизли, как и была, в одной ночной рубашке, кинулась вниз. Захватив добрую щепоть дымолетного порошка из стоявшей на каминной полке чашки, она бросила его в камин и выкрикнула:

— Пруэтт-холл!

Ничего не произошло. Обычно, когда никого не было дома или никто не мог или не хотел ответить, пламя просто оставалось ровного изумрудного оттенка, сейчас же пламени не было вовсе.

— Такого каминного адреса больше нет, — недоуменно произнес Артур Уизли, стоящий за плечом жены, а затем уточнил: — Твои родители не могли его сменить?

Молли пожала плечами. Надеясь неизвестно на что, она поднялась наверх, быстро накинула на себя мантию и рискнула аппарировать по знакомым координатам. В последнее время она старалась не пользоваться аппарацией, так как не была уверена, что ее не расщепит, но, к счастью, в этот раз все прошло хорошо: она оказалась там, где нужно, и была цела. Чего нельзя было сказать о родительском доме. Вместо привычного по детским воспоминаниям уютного поместья Молли Уизли увидела перед собой дымящиеся руины.

Женщина смотрела перед собой широко раскрытыми глазами и, казалось, не замечала ничего: ни ярко-красных аврорских мантий, то и дело мелькавших то тут, то там, ни братьев, беседующих с кем-то неподалеку, ни дождя, который не просто шел, а буквально стоял стеной, мигом промочив одежду Молли до последней нитки. Все ее внимание было приковано к небу, а вернее к сияющему в ночи огромному скалящемуся черепу, изо рта которого выползала змея.

Молли сделала несколько осторожных шагов, а затем побежала — туда, где, по всей видимости, находились ее родители. Внезапно дорогу ей преградил пожилой аврор:

— Мисс, туда нельзя. Работает аврорат. Кто вы?

— Но мне нужно туда! — воскликнула женщина. — Там мои родители, я должна помочь!

— Мисс, — покачал головой аврор, — там уже ничем не поможешь. Идите домой. Сейчас вам здесь делать нечего, ведутся работы. Ваши, я так понимаю, братья уже здесь.

— Кто это сделал? — прошептала она.

Аврор молчал.

Молли стиснула зубы. Ее руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

— Кто это сделал?! — сорвалась женщина на крик.

— Упиванцы, — вздохнул аврор и утешающе похлопал Молли по плечу. — Вон, их знак в небе висит. А если вы про конкретные имена — так кто уж тут разберет. Видать, где-то ваши родители им дорожку-то перебежали…

Молли долго не могла прийти в себя после того, что случилось с мистером и миссис Пруэтт. Она старалась занять себя работой, заботами о детях, но тоска разъедала изнутри. Тоска и непроходящее чувство вины: ответственность за произошедшее женщина возложила на себя. Ведь если бы она не привлекла по приказу Дамблдора братьев к делам Ордена, то и отец с матерью бы не пострадали.

Гидеон и Фабиан стали мрачными и решительными, бросаясь на каждое полученное сообщение о замеченных где-либо фигурах в приметных масках и плащах. Обычно возвращались они ни с чем: в Британии снова наступила пора затишья. Самые напряженные бои велись исключительно на политической арене, где Том Реддл снова проявил себя во всей красе.

Братья не говорили о случившемся и не обсуждали ничего с Молли, но молчание между ними стало каким-то тяжелым, напряженным. Однако по прошествию некоторого времени именно Гидеон и Фабиан пришли к сестре с неожиданной новостью.

— Не думай об отце плохо, пожалуйста, — начал Фабиан, — он был вынужден отрезать тебя от рода и не общаться с тобой больше, чтобы не допустить ни малейшей возможности, что проклятье перекинется на Пруэттов. Но это не значит, что его перестали заботить твои дела. Он знал, что ты, наконец, поняла, во что вляпалась со своим Артуром. И что ищешь способы из всего этого выбраться, ему тоже было известно.

— Твое проклятье — тема не самая популярная, оно практически никем не исследовалось, но родители пытались найти хоть что-то, что сможет тебе помочь, — продолжил Гидеон.

Братья часто договаривали друг за другом фразы, так что для Молли была совершенно привычна такая их манера вести диалог.

— В общем, мы знали, что они ищут, — сказал Фабиан, бросая на стол увесистый том. — Искали для тебя. Поместье сильно пострадало, но кое-что удалось спасти.

Молли с удивлением посмотрела на братьев, затем на книгу.

— Что это?

— Одно из последних их исследований, — медленно произнес Фабиан. — Они искали способы, как можно было бы спасти твою магию. Тут не только первоисточник, но и кое-какие заметки отца.

У Молли сжалось сердце. Она медленно протянула руку и провела пальцами по обложке.

— И… что? Они что-то нашли?

Гидеон кивнул.

— Это не идеальное решение, — предупредил он. — Но… есть способ.

Молли осторожно раскрыла книгу там, где лежала закладка, и прочитала:

«Магия, будучи сущностью изменчивой, не терпит праздного перераспределения. Лишь закон древний, высеченный в самой ткани волшебства, дозволяет одному магу взять силу у другого, и закон сей есть право сильного. Vinculum Praevalens — Узел Превосходства — есть заклинание редкое и тягостное, и не терпит оно ни обмана, ни слабости.

Не всякому позволено сковать узел сей, но лишь тому, чья природа подобна природе его противника. Ибо магия чужеродная не приживется, не сольется с той, что в жилах течет изначально. Магу надлежит быть равным побежденному — единым в сути своей, схожим в происхождении. Встретиться им должно не в беседе праздной, но в схватке, где один падет, а другой, возложив руку на умирающую силу, вобьет ее в себя, укрепляя сердце и жезл свой.

Слова узора, сотканного заклятьем, тяжки, и не всяк язык их изречь сумеет. Требует оно власти не только над телом, но и над самой сущностью побежденного. Потому творить его можно лишь в миг триумфа, когда победа не вызывает сомнений, когда кровь противника пылает подчинением, а его магия, слабея, готова склониться.

Но ведать должен каждый, кто осмелится воззвать к Vinculum Praevalens: магия, взятая таким образом, есть сила хрупкая, чужая, и не ляжет она спокойно в груди новой. Вечно она будет бунтовать, искать прежнего владельца, сопротивляться. А если не удержать узел крепко, если дозволить хотя бы нитям его расплестись, маг, возжелавший чужой силы, сам останется без своей».

— Это… — помотала головой Молли, пока не очень понимая, о чем речь.

— Заклинание, позволяющее перенести часть магического потенциала от одного человека к другому, — закончил за нее Фабиан. — Не устраняет проблему, но может замедлить процесс. Дать тебе время.

Молли почувствовала, как у нее пересохло в горле.

— Это… кража магии, — прошептала она.

— Это шанс, — возразил Гидеон. — Да, он грязный, да, он требует жертвы, но, — Мордред и Моргана! — Молли, ты что, правда готова просто сдаться?!

— Какие условия? — нахмурилась миссис Уизли. — Я только начало прочитала.

— Заклинание сложное, требует мощного ритуала, — сказал Фабиан. — Более того, его можно применить только к человеку со схожими параметрами: тот же пол, тот же уровень магии, близкий возраст, чистота крови. И…

— И его нужно победить в бою, — холодно закончил за брата Гидеон.

Фабиан кивнул.

— Закон силы. Ты получаешь часть потенциала по праву победителя.

— Это не вариант, — твердо сказала Молли, захлопнув книгу. — Я так не могу.

Братья переглянулись.

— Пока, может быть, и нет, — тихо сказал Гидеон. — Но если придет день, когда другого выхода не будет…

Молли ничего не ответила. Только крепче сжала книгу в руках, глядя в темноту за окном. Позже это заклинание она заучила накрепко.

В апреле 1978 года произошло радостное событие: миссис Уизли родила сразу двоих сыновей! Они были такие забавные и так походили на Гидеона и Фабиана, что женщина не удержалась: она назвала детей Фред и Джордж. Ей показалось, что подобрать имена, начинающиеся на те же буквы, что и у ее братьев — это очень символично и будет хорошим решением.

Она надеялась, что Гидеон и Фабиан растроганно расплывутся в улыбке. Ну или хотя бы не фыркнут сдержанно и снисходительно, как обычно делают, когда кто-то (то есть она) вдруг решает проявить сентиментальность. Кроме того, был в этом выборе имен и некоторый шутливый подтекст: пусть братцы-насмешники получают по заслугам — младших Уизли, которые будут носить их именные инициалы. И смеяться точно так же. И лезть в неприятности с тем же блеском в глазах.

Но, конечно, было и нечто глубже, чем эта полушутка.

Молли хорошо помнила, как они втроем — она, Гид и Фаби — стояли у старой беседки под вязами в родовом поместье Пруэттов, и братья по очереди уверяли ее, что как бы жизнь ни сложилась, какие бы решения она ни приняла, они всегда будут рядом. Даже если весь мир обернется против нее — они останутся. Как показало время, слово свое братья сдержали.

Так что выбор имен новорожденным сыновьям был не просто символичным. Он был абсолютно логичным и даже почти пророческим.

Теперь у Молли Уизли было уже пять сыновей, и она была практически счастлива.