Университет Хокинса (гет)

Нэнси просыпается в понедельник утром с пульсирующей болью в висках. В голове только и вертятся ругательства. Сначала ей кажется, что это похмелье, а ведь вчера она выпила только пять банок диетической колы и съела ведерко фисташкового мороженого. Не сказать, что ночь была бурной… Но все внутри словно расплавилось, и ей отчаянно хочется, чтобы земля поглотила ее целиком.

Робин все еще спит, когда Нэнси наконец выкарабкивается из постели, толком не проснувшись. Ее ведет лишь одна мысль, будто невидимая сила, толкающая ее через квартиру. Она даже не смотрит на часы, просто хватает ключи, напяливает ближайшие кроссовки и выходит за дверь. Движется на автопилоте. Ни плана. Ни мыслей. Вообще никаких.

Головная боль притихла, оставив лишь легкое пульсирование в затылке. Нэнси идет по кампусу, вокруг серость и тишина. Предрассветная дымка окутывает все бледно-сиреневым светом. Где‑то щебечут птицы, из открытого окна общежития доносится музыка. Все это было бы прекрасно, если бы она не чувствовала себя так плохо.

С громким, протяжным скрипом она рывком открывает первый попавшийся газетный ящик. Не глядя хватает из стопки верхний экземпляр и наконец смотрит.

Вот он — на первой полосе: заголовок и подпись над сгибом.

Стив Харрингтон — легенда Хокинса

Нэнси Уилер, главный редактор

Фотография разрезана сгибом, но глаза его видны, они в верхней части кадра. Он улыбается, хотя остальное скрыто: даже саму улыбку не разглядеть. Зато она видит морщинки у его глаз — они выше линии сгиба — и сразу понимает.

«Идеально», — думает она. Фотографы постарались на славу. Вслух она этого не скажет, но фотоотдел — ее любимый. Она доверяет им безоговорочно и, как видно, не зря. Одним черно‑белым снимком они оживили ее текст.

Ей кажется, будто ее сейчас вывернет на этот газетный ящик.

Ближайшая скамейка ледяная на ощупь. Холод буквально пронзает, и только сейчас она вдруг понимает, что вышла из дома в пижаме. Словно одержимая. Она робко надеется, что никто из знакомых не пройдет мимо. Если кто‑то увидит ее в таком виде, точно забеспокоится. Она ведь никогда не выходит из дома без туши, на занятия всегда надевает лоферы, у нее три ежедневника. Нэнси — образец собранности. А сейчас она совсем на себя не похожа.

Она садится и разворачивает газету. Снимок прекрасен. Фотограф сделал его еще до того, как она узнала, что они связались со Стивом. Он сидит по-турецки на трамплине; за спиной переливается вода бассейна. На нем толстовка с надписью «Хокинс» и джинсы, он смотрит прямо в объектив. И улыбается так, как только он умеет. Все просто. И в этом совершенство.

Ей нужна минута, чтобы унять волнение. Она закрывает глаза, медленно дышит и только потом наконец погружается в чтение. Она перечитывает второй раз и третий… Раз за разом, пока первые лучи солнца не пробиваются сквозь листву, а на территории кампуса постепенно не начинают появляться люди.

Она гордится этой статьей и теперь может в этом признаться. Наверное, это ее самая любимая работа из всех, что она написала. Хотя, конечно, это не серьезные новости, не расследование и уж точно не прорыв. И даже до первоклассной журналистики не дотягивает. Зато в ней звучит ее голос — на первой полосе, и это, черт возьми, над сгибом! Да, ее имя и прежде мелькало под громкими заголовками. Но сейчас все по-другому. Впервые она раскрыла себя по-настоящему, хотя текст целиком построен вокруг Стива.

И понимает: кто-то обязательно осудит. Возможно, на ее столе уже ждут письма с упреками: «Вот что бывает, когда женщине доверяют руководство!» Она не обманывает себя, ее беспокоит: вдруг через год это лишит ее шанса найти новую работу? Если ситуация выйдет из-под контроля, как предсказывает Кэндис, ее тут же объявят автором светской хроники, мастером громких заголовков или даже фанатиком. Тогда ее уже вряд ли будут воспринимать всерьез. Но это не самое страшное. Она с этим справится.

Больше всего ее тревожит мысль о Стиве.

Конечно, она боится, что призналась всему миру, и ему в том числе, в своей школьной влюбленности. Но это мелочи на фоне двух других опасений.

Первое: а вдруг он не одобрит то, что она написала? А вдруг и вовсе отвергнет? Может, он назовет ее бездарной — хотя она сама в это не верит, — а скорее решит, что она изрезала его прежний образ тупым ножом.

А главное, ее уже не особо волнует, знает ли он о ее школьной симпатии. Но терзает другое: теперь не скрыть: ее чувства к нему живые, глубокие, настойчивые. Не тень прошлого, а реальность: здесь и сейчас и завтра. Вот что страшнее всего.

Она призналась — почти дословно, если умеешь читать между строк и соединить точки, — что он превзошел все ее фантазии. Сначала написала от руки, потом напечатала, и вот оно опубликовано. Теперь ее признание держат в руках сотни людей.

Да разве он сможет воспринять это как дружеское послание?

Четыре ночи назад, пока она писала, казалось таким естественным сказать это. Она даже не сомневалась. Но в субботу утром, после того как сдала материал и провела ночь с этой мыслью, она осознала. Нет, это не ложь и не преувеличение. Все правда. До последнего слова. Но именно в этом и проблема. Замысел был скромным: просто попытка очеловечить спортивный материал, а текст превратился в серьезное признание в любви, ее признание.

Она не из тех, кто выставляет чувства напоказ. Когда они с Джонатаном встречались, ей даже держать его за руку при родителях было неловко, а о поцелуях на людях и речи не шло. Она то и дело задавалась вопросом: «Как мы выглядим со стороны? Понимают ли люди, что мы вместе?» Сама не могла сказать точно. Они шли рядом по школьным коридорам, но между ними — ни касания, ни объятия. И все-таки она любила его. Джонатан навсегда останется для нее точкой отсчета, ее первой любовью. Но то, что она испытывает сейчас, совсем иное.

Она никогда не скучала по нему всего через час разлуки. Не выдумывала глупых предлогов ему позвонить. И уж точно не писала ему любовных писем.

А если честно… ведь это оно и есть? Любовное письмо. Она сама не замечала, сколько подлинных чувств спрятала между строк. А может, замечала, но не хотела признавать, ведь все звучало так хорошо… Но теперь, после публикации, она наконец видит все как есть.

Она напугана, но в самой глубине страха тлеет крошечный огонек надежды. Она помнит, как он смотрел на нее в закусочной, как говорил о судьбе, как признался, что знает ее по-настоящему. Его взгляд прикован к ней. И это неизменное напряжение… словно груз между ними — безымянный и неопределимый, но оттого не менее ощутимый.

Она все это чувствует. А он? Уверенности нет. Ей хочется верить, что она не выставила себя на посмешище, но как узнать наверняка? Остается ждать, что он ответит, а это сущий кошмар. И все же выхода нет. Она сказала свое — теперь слово за ним.

Медленно она поднимается со скамейки и идет домой.

Когда она возвращается, Робин уже ушла. Видимо, сегодня один из тех редких дней, когда она решает пойти на пару к восьми. Нэнси присаживается за кухонный стол, ест йогурт в тишине, пока это не становится невыносимым. Тогда она заставляет себя подняться, переодеться и выйти из квартиры.

В кампусе она пытается читать. Берется за эссе по нарративной нон-фикшн, которое нужно сдать во вторник. Пробует набросать список покупок на следующую неделю. Но что бы она ни делала, мысли снова и снова сходятся в одной точке: Стив.

Туннельное зрение — не фигура речи. Оно реально, и ей обычно не по себе в таком состоянии, если только речь не о срочном проекте или истории, которую нужно завершить. Когда есть четкие границы: начало и конец.

А Стив… вне границ вообще. Он просто существует — несокрушимая призма в ее сознании.

Она заставляет себя пойти на оба занятия и повсюду, куда бы ни направилась, ждет встречи с ним. На прошлой неделе они сталкивались каждый день, он вдруг оказывался в самых неожиданных уголках ее маленького мира. Но сегодня — ни одной встречи. Ни единой. Ей как-то неспокойно, внутри пустота.

И она не может не думать: это намеренно? Он избегает ее?

По пути домой она все еще ждет, что он вот-вот появится из-за угла. А открыв дверь, на миг замирает, вдруг раздастся его голос из гостиной? Но в квартире только Робин.

— Да ты издеваешься? — первое, что вырывается у Робин, едва Нэнси захлопывает и запирает дверь.

— Что, прости?

Робин растянулась на полу гостиной, упершись локтями в кофейный столик. На нем целая стопка газет. Нэнси даже не успела сосчитать, но штук десять, не меньше, все сегодняшние «Хокинс Дейли». В руке у Робин еще один номер, развернутый на первой странице. Она поднимает глаза только тогда, когда Нэнси встает прямо перед ней.

— Как ты это делаешь? Только что валялась на кухне без сил, клялась, что ни строчки больше не напишешь, а теперь вот это! Ты же безумно талантлива, Нэнс! Сама-то понимаешь? О боже, представляешь, каким он теперь станет? Просто невыносимый! Ну так что он сказал?

Нэнси едва осознает, что ее спрашивают. Когда до нее доходит, она все равно не может понять, что именно Робин имеет в виду.

— Что?

Робин склоняет голову набок.

— Ну что Стив сказал о твоем рассказе?

— А… Нет. От него ни слова. — Одно лишь это признание вслух — и сердце уходит в пятки.

Робин замирает с пустым взглядом, затем быстро смотрит в сторону, сдвигая брови в глубокой сосредоточенности.

— Наверное, у него сегодня тренировка затянулась. Или как-то так, — осторожно произносит она. — Уверена, он просто еще не успел прочитать.

— Ну да, — отвечает Нэнси, механически растягивая губы. Щеки будто не ее — их тянет вверх чужая сила.

— Нэнс, — говорит Робин. — Да не мог он просто взять и промолчать. Я его знаю. Даже если он не ответит взаимностью… что заставило бы меня усомниться в собственном интеллекте, а я пока к этому не готова… Но, в общем, даже если вдруг не ответит, он бы все равно нашел слова благодарности за то, как ты о нем написала. Мама его приучила: манеры — это важно.

— М-м, утешительно. Спасибо.

— Ты игнорируешь мои слова: любой, у кого есть глаза, увидит, как он к тебе относится.

Нэнси со стоном разворачивается и направляется на кухню.

— Робин, пожалуйста. Не надо этого. Наверное, я просто зашла слишком далеко.

— Нэнс.

— Что, Робин? — Она глубоко вдыхает и выдыхает. Пальцы впиваются в край столешницы. — Если бы он действительно хотел что-то сказать, он бы уже дал о себе знать. Мой номер у него есть. И адрес, в конце концов! Я все неправильно поняла. Ничего страшного. Я справлюсь. Ладно? Пожалуйста… просто давай закроем тему.

Робин открывает рот, будто хочет что-то сказать, но так и не произносит ни слова.

— Мне в редакцию пора, ладно? Зашла только перекусить.

Вздохнув, Робин нехотя кивает. Уже в дверях она бросает через плечо:

— Захватила по дороге еды, холодильник забит.

Нэнси рыщет по кухне, но в глубине души все ждет: вот сейчас скрипнет дверь, и донесется его мягкий, чуть приглушенный голос. Даже сейчас надеется. Но он так и не приходит.

Она возвращается в Подвал, а небо над ней быстро темнеет. И в этот миг что-то жизненно важное в ней ломается — последняя искра надежды наконец угасает.

«Пусть так, — думает она, — он не испытывает того же. Ничего страшного. Он никогда этого не чувствовал». Она знала это лет пять: ее чувства останутся без ответа. Раньше это ее не трогало. Но почему сейчас так больно? Она не может этого понять.

Совещание по презентации занимает всего полчаса. Но домой она не идет, остается в кабинете. Вторник не день финальной верстки, и большую часть работы она уже завершила, так что просто перечитывает тексты, которые Фред одобрил для дизайнеров.

Она на середине статьи о студенческом общежитии, когда за дверью раздается резкий хлопок. «Наверняка новенький», — мелькает мысль. Эти ребята еще не научились закрывать массивную металлическую дверь без грохота. На мгновение голоса становятся громче, видимо, кто-то здоровается. Потом все снова сливается в привычный гул разговоров. Нэнси едва возвращается к чтению, раздается стук в дверь.

Не успевает она и слова произнести, Фред уже в кабинете.

— Эй, Нэнси? Не выйдешь на секунду?

— В чем дело? — спрашивает она, но Фред тут же разворачивается и уходит в общий зал. Ей приходится встать и выяснить все самой.

Один шаг за пределы своей зоны комфорта — и она уже знает.

Он первым притягивает ее взгляд, словно по инстинкту. Так выходило всегда, сколько она его знала, если честно. А может, он из тех, кто всегда оказывается в центре внимания? Наверное, не она одна его замечает. Да и вряд ли тут есть что-то особенное. А может, все-таки дело только в нем?

Стив, растрепанный и словно не в себе, стоит в центре редакции. В одной руке держит скомканный выпуск сегодняшней газеты, другой нервно теребит волосы. Взгляд мечется по сторонам.

— Стив…

Слово застревает в горле, выходит каким-то сдавленным, почти со всхлипом.

Его широко раскрытые глаза находят ее.

— Ты написала это всерьез? — голос твердый, без намека на вежливость. Ни «привет», ни «как дела». Только взгляд требует ответа. Грудь вздымается, словно он только что пробежал кросс.

Ей до боли хочется заплакать; глубокий вдох, и она берет себя в руки.

— Знаешь, прости, — говорит она, удивляясь собственному спокойствию. Таким голосом она извиняется перед печатником за просроченный материал, разговаривает на собеседованиях, на питчах отклоняет сырые идеи или отвечает на жалобы читателей. — В статье только то, что было на записи, — продолжает она. — И материал уже опубликован. Так что, если у тебя есть претензии, я готова их обсудить, но изменить что-либо уже невозможно.

— Что? — Он резко мотает головой. — Нет, нет, Нэнс, ты не поняла… Ты правда была в меня влюблена?

В голосе — смущенное недоверие, почти изумление. Глаза широко распахнуты. Он замер, ждет ответа, лишь изредка моргает.

Ее желудок будто поднялся к горлу, словно она целиком вареное яйцо проглотила, черт возьми. В комнате не меньше десяти человек — все, строго говоря, ее подчиненные. Они не сводят с нее глаз, почти как Стив. И тут она отчетливо понимает: все происходит на публике. Написать такое в статье — одно. А сказать это вслух, здесь и сейчас, под всеми этими взглядами… совсем не то же самое.

— Может, найдем другое место? — тихо говорит она, дожидаясь его одобрения.

Но он лишь спрашивает:

— Почему ты не пришла? — Его рука невольно взлетает к волосам, нервно их взъерошивает.

— Что?

— Если ты и правда была в меня влюблена в школе… — Он медленно приближается, каждое слово — с новым осторожным шагом. — Почему не пришла?

Когда он замолкает, между ними остается буквально шаг. Глаза такие… умоляющие, полные надежды, думает она. Она цепенеет, наконец понимая, что именно он имеет в виду.

— Ты не пришла, Нэнс, — голос его едва слышен. — Я приглашал тебя на игру… звал на свидание. Ну да, способ был дурацкий, конечно, но я старался. А потом ты не пришла… Ну, я и подумал, что ты, наверно, не хочешь иметь со мной ничего общего. И вот теперь, знаешь, все пытаюсь разобраться… Что вообще пошло не так?

— Ты был серьезен.

В ее голосе больше осознания, чем вопроса.

— Если честно, сам не пойму, каким я был половину времени. Но вот насчет тебя… у меня был план, понимаешь?

— План?

— План.

Она замирает в ожидании.

— Я… боже, я… — Он качает головой, резко ведет ладонью от лба к губам, и ей чудится тень улыбки в уголке его рта. — Я ведь хотел подойти к тебе сразу после победы — а мы, кстати, выиграли! — и сделать вид, что случайно: «А ты все же пришла!» Ну, и дальше в том же духе, понимаешь? — Он переводит дух, не отрывая от нее любопытного, настойчивого взгляда. — Ты бы, пожалуй, поздравила меня и, наверно, смутилась бы. А потом… я собирался сделать шаг. После матча была вечеринка, но я бы сказал тебе, что не пойду. И ты бы спросила: «Почему?» Тебя всегда разбирало любопытство, Уилер. Ты вечно искала новые истории.

Он снова замолкает, глядя на нее с тихой задумчивостью. Она стоит как вкопанная, словно ледяная статуя. В голове только одна мысль: «Что за немыслимый, нескончаемый бред?»

— А потом… — говорит он со вздохом, — я бы признался, что умираю с голода. Посмотрел бы на тебя и сделал бы вид, будто эта мысль только что пришла мне в голову, хотя я выстраивал все это неделями. И… ну, спросил бы: «Слушай, а давай поужинаем вместе?»

Ее сердце подскакивает к горлу. Она хватает воздух рваными вдохами.

— Я знал: ты можешь заколебаться, даже отказать. Но все-таки надеялся, а вдруг согласишься? Вдруг любопытство пересилит? И тогда я повез бы тебя в закусочную. И мы бы проговорили там часа три — ну, это же мы! — и ты бы поняла: я вовсе не такой ужасный. Или заносчивый. Или глупый. А потом я отвез бы тебя обратно на школьную парковку, проводил до машины. И вот… я бы наконец собрался с духом, чтобы поцеловать. Ну, если бы почувствовал, что ты, возможно, тоже хочешь.

Она смотрит пустым взглядом. Он не отводит глаз. Тишина. Она ждет, что он добавит что-то, но он молчит.

Он не был серьезен. Эта мысль настолько укоренилась, что стала для нее правдой. Барб окончательно убедила ее: это было в его духе — флиртовать и играть с девушками просто ради забавы. Но это никогда не становилось чем-то настоящим. Уж точно не с такой, как Нэнси — замкнутой, порой ледяной, всегда настороженной. Это могло быть только игрой.

— Я думала, ты не всерьез, — повторяет она.

— Нэнс… — в его взгляде мягкость и искренняя доброта. — Я был так очевиден.

— По крайней мере, не для меня.

Она сама не понимает, почему это почти злит ее. Хочется то ли ударить по стене, то ли закричать в подушку. По какой-то причине она винит Майка. Потом Робин. Потом, быть может, Барб. Но в глубине души — лишь себя. Господи, как же она винит себя! За то, что не доверилась инстинктам. За то, что не позволила себе ту наивную, слепую надежду, какая бывает лишь в шестнадцать лет.

Она поднимает глаза, Стив тепло смотрит на нее. В его взгляде твердость, уверенность, покой. И постепенно напряжение в ее груди тает.

— Я так хотел вскружить тебе голову, Уилер, — говорит он тише обычного, на грани шепота. От этих слов ее пробирает дрожь, руки покрываются мурашками.

Слова идут из глубины, из скрытого, до сих пор не задействованного уголка ее сознания, помеченного: «Слишком дерзко. Не для Нэнси Уилер». Она едва успевает осознать, что произносит, слова вырываются сами:

— Ну так сделай это.

Его взгляд становится пронзительнее, губы напрягаются, будто сдерживая улыбку. Он явно горд собой, и от этого ее лицо заливает румянец. «Усмешка, — мелькает у нее в мыслях. — Настоящая, живая усмешка». Он обводит глазами комнату — пятнадцать репортеров и редакторов пристально наблюдают за ними.

— Ты правда уверена? — спрашивает он, вновь встречаясь с ней взглядом.

— Возвращайтесь к работе, — бросает она, глядя только на Стива. Все тут же расходятся.

— Может, пройдемся? — спрашивает Стив.

Ей даже не нужно думать над ответом.

— Фред, подмени меня, — командует она и, ничуть не смущаясь, бежит в кабинет, хватает сумку со стула. Стул продолжает крутиться за ее спиной. — Увидимся завтра, — бросает она через плечо и направляется за Стивом к выходу из редакции.

Он ведет ее: вверх по лестнице, потом на улицу, то и дело поглядывая назад, словно проверяя, следует ли она за ним. «Будто может быть иначе», — думает она.

Они идут молча, пару минут, не больше. Между ними едва ли шаг. Где-то вдали стрекочут сверчки, осень дышит холодом.

А затем — ожидание. Напряжение между ними, как резинка, которую все тянут и тянут. В груди гудит ровный ритм, отдаваясь в ребрах. Она на краю пропасти. Уже видит падение, чувствует, как оно приближается. Оно неизбежно, вопрос лишь в том, когда и как, а не если. Наверное, это должно пугать. Но только будоражит.

— Можно рассказать тебе секрет? — внезапно спрашивает Стив.

Она бросает на него взгляд: он смотрит вперед, руки глубоко в карманах, но тут же встречается с ней глазами. Она молчит. Может, все написано у нее на лице, а может, ему и не нужны слова.

— Ты — единственная причина, почему я согласился на интервью, — признается он.

На миг смысл ускользает от нее. Потом она понимает — или ей так только кажется.

— О чем ты? — спрашивает она, с трудом заставляя себя шагать дальше.

Он взъерошивает волосы рукой, поднимает взгляд к ночному небу, идет, шаркая кроссовками по тротуару. Она знает его достаточно хорошо, чтобы понять: он нервничает.

— Я знал, что ты выбилась в главные редакторы, — продолжает он. — И когда Сара вышла на связь, я подумал: ну, вот он, шанс. Может, она увидит статью… и вспомнит меня по школе. А может, знаешь… может, позвонит или еще что. Или захочет обсудить. Может, этого как раз и хватит.

Она замирает — он еще говорит. Он поворачивается посмотреть на нее, слегка растерянный: она уже остановилась. Между ними лишь несколько шагов, но взгляды встречаются и застывают, и ни один из них не отводит глаз.

— Вспомню тебя? — спрашивает она, и слова слетают с губ, как дыхание. — Как будто я могла забыть.

— Что ты хочешь этим сказать? — Глаза его сияют, и она чувствует: ее горят точно так же.

Она приподнимает брови, будто испытывая его, поддразнивая, делая вид, что ей все равно.

— Ты читал, что я написала, — говорит она. — Полагаю, ты можешь рискнуть и догадаться.

— Тогда предполагай, что я идиот, — отвечает он и приближается на шаг. — Объясни мне попроще.

Он не облегчает ей задачу, но его открытая, широкая улыбка вдруг придает ей смелости.

Она смотрит на тротуар, едва заметно улыбаясь, и качает головой. Как подобрать слова? Как сказать это вслух, чтобы передать все, что она чувствует? Она сомневается, что это возможно.

— Ты… — она запинается, не зная, как продолжить. Невозможно. Она вздыхает, глядя в небо. Да к черту! — Поцелуй уже меня, Харрингтон.

Он не медлит, мгновенно оказывается рядом, словно только и ждал ее слов, чтобы сократить оставшееся между ними расстояние. Ее сердце сходит с ума, бьется, бьется, бьется. Он смотрит на нее сверху вниз, она поднимает взгляд к его лицу. Мир пульсирует вокруг них, стягивая все к этому мгновению. Пальцы его ласково очерчивают линию ее лба, убирая непослушный завиток. Затем, едва касаясь, словно перышко, его ладонь мягко обхватывает ее щеку; большой палец нежно тянет нижнюю губу. Вблизи его глаза сияют золотом.

Ее веки смыкаются — и вот он уже здесь: губы соприкасаются. Так нежно. Без пыла, без напора. Но внутри нее целый мир чувств, и каким‑то образом, через легкое прикосновение его руки к ее лицу, она ощущает: он переживает то же — и так же глубоко. Просто. Кратко. Идеально. И ни один первый поцелуй прежде не пробуждал в ней желания удержать кого‑то навсегда.

И все же…

Кончики ее пальцев так сильно впиваются в его предплечья, что, кажется, могут оставить синяки.

Когда они отстраняются, их взгляды тут же встречаются.

— Я мечтал об этом всю неделю, — едва слышно шепчет он, не отрываясь от ее губ, и снова целует, растягивая мгновение. — Впрочем… годами.

— Я тоже, — отвечает она, голос дрожит от трепета и безмерной надежды.

Он бережно берет ее ладонь, проводит большим пальцем по тыльной стороне.

— Пойдем, — говорит он, увлекая ее за собой. — Знаешь, я кое-кому пообещал, что вскружу ей голову.

Она едва скрывает улыбку, шагая рядом.

— О?

Он тихо хмыкает, сжимая ее ладонь.

— Обещал? Придется соответствовать.

На ее лице расцветает улыбка — сдержать ее невозможно.

— Вот как… — тянет она, легонько покачивая их соединенные руки. — Так это и есть… твое «вскружить голову»?

— Смотря… Ну, хоть немного выходит?

— М-м, данных недостаточно, — отвечает она, пожимая плечами. — Ну что ж, видимо, придется продолжать в том же духе.

— Видимо, да.

Она вдруг ловит себя на мысли: его улыбка достойна научного исследования. Как ему это удается? Стоит ей увидеть его улыбку, и в животе все скручивается и кружится.

Если бы сердце не билось в этом упорном ритме, она, возможно, смогла бы обрести покой в ночной тишине. Но от этого предвкушения, от того, как он рисует круги пальцем на ее ладони, как его взгляд то и дело возвращается к ней, — все это лишает ее равновесия.

Дорога кажется короткой — или это лишь иллюзия? Пошарив в сумке, она находит ключи и открывает дверь в подъезд. В новой обстановке его рука скользит с ее ладони на поясницу, они подходят к лифту, слышно их дыхание, и что-то меняется. Прежнее напряжение, эта плотная, тягучая атмосфера, вновь здесь, но теперь оно смутное и нетерпеливое. И ей до дрожи хочется ощутить его руки на своем теле — на всем без остатка, если уж быть точной.

Они молча поднимаются по лестнице, в словах нет нужды. Она словно зачарована тем, как пульсирует кровь, как гулко стучат сердца. Сейчас весь ее мир сужается до ощущений тела, до дыхания, до тепла кожи. Но тут…

— Подожди, — говорит она, заставляя их замереть у самой двери. Затем разворачивается к нему, а его рука плавно опускается на ее бедро, поддерживая. — Как ты нашел редакцию? Никто не знает, где она находится.

Он морщится, другой рукой тянется к своему затылку.

— Сначала я пришел сюда, к тебе домой, но тебя не оказалось. Зато была Робин. Пришлось ее подкупить, чтобы объяснила, как туда добраться.

Она сдерживает улыбку, прикусив губу.

— Сколько она с тебя содрала?

Он закрывает глаза, вздыхая.

— Пятьдесят.

— Пятьдесят?

— Что тут скажешь… Я и правда в отчаянии.

Он обнимает ее за талию, то сжимая, то слегка притягивая к себе. Это словно пытка. И по этой самодовольной, наглой ухмылке она понимает: он точно знает, что с ней делает. Раньше ей казалось, что школьная влюбленность — это невыносимо. Но то, что она чувствует к нему сейчас, даже словами не описать.

— Что, все так плохо?

— О, хуже, намного хуже. Если бы ты только знала, Нэнс…

Не разобрать, кто потянулся первым, но в путанице рук они снова прижимаются друг к другу. На этот раз иначе: с неистовой силой, словно все эти годы сдерживаемая потребность вырвалась наружу. Ладонь ложится на ее шею, слегка отклоняя голову назад, и их губы встречаются. Он подталкивает ее назад, придерживая за бедро, и вот уже ее спина касается входной двери.

Он закрывает ее собой, ладони упираются в дверь по обе стороны от ее головы. Она в его объятиях, словно в клетке. Он такой надежный, уверенный, несомненно реальный… Но ей все равно нужно ощутить его всего, убедиться, что это не сон. Он правда здесь — целует ее, гладит талию под свитером. Ее руки сами находят его плечи, широкие, как у спортсмена, рельеф мышц, привыкших к сопротивлению воды. Ладони скользят ниже, к напряженным бицепсам. Из ее горла вырывается стон, когда его пальцы едва задевают край бюстгальтера.

Он отвечает низким, вибрирующим выдохом и в одно движение поднимает ее — легко, как будто иначе и быть не может. Она инстинктивно обвивает его талию ногами и ритмично подается к нему бедрами. Он стонет, не прерывая поцелуя, и все сильнее вдавливает ее в дверь.

Его губы медленно скользят по ее шее, и в голове мелькает: «Будет ли всегда так?.. Конечно, да, — отвечает она сама себе. — Ведь это он. Ведь это я».

— Ты мне так нравишься, — шепчет он, едва касаясь зубами ее кожи.

— И ты мне… так сильно… — вторит она, и это полустон, полувздох. Она бы покраснела до корней волос, если бы у нее хватило времени и спокойствия это осознать.

Ее вдруг осеняет.

— Робин здесь, — бормочет она на коротком вдохе, прежде чем его губы снова коснутся ее. — Стив.

Он отстраняется и окидывает взглядом коридор.

— В подъезде? Забавно, не вижу ее.

Этого хватает, чтобы отпустить тормоза, и она целует его с новой силой. Пальцы путаются в его волосах, он сжимает ее ягодицы. Она уверена: их звуки непристойны, и она не в силах их сдержать. Если бы семидесятилетняя соседка еще не легла спать в одиннадцать вечера, та бы насторожилась, но сейчас ей все равно. Потому что рядом — он, Стив, и этот момент она ждала всю юность, всю взрослую жизнь…

За дверью — внезапный грохот, что-то рушится, и тут же сдавленный возглас, довольно похожий на «охренеть…»

Они застывают, чуть отстраняются, а руки все так же крепко держат друг друга. Тяжелое, учащенное дыхание сплетается в один ритм.

— По-твоему, это звучало как?.. — спрашивает Стив, не открывая глаз. Его волосы все так же безупречно взъерошены — так и тянет поцеловать его снова.

— Да, — отвечает она вместо этого.

— Да чтоб тебя… — бормочет он. Она размыкает объятие, позволяя ногам соскользнуть с его талии, коротко хлопает его по груди и выуживает из сумки ключи. Пока она возится с замком, его губы продолжают ласкать ее шею. — Нам правда нужно заходить сейчас? — шепотом выдыхает он у самого уха.

Ее пробирает дрожь, но она держит себя в руках. Она поворачивается к нему; пальцы крепко сжимают дверную ручку.

— Ну уж нет. Я не стану разбираться с ней в одиночку. Отвечай за свои поступки, Харрингтон.

— Да я как раз и пытаюсь… ну, если ты все же позволишь. — Он снова тянется к ней, но она отстраняется с едва уловимой кривой усмешкой.

— Как скажешь… — бросает она и резко толкает дверь за спиной, затягивая его в квартиру.

Робин сидит на диване по-турецки и с видом увлеченного читателя листает переплетенный «Справочник AP» Нэнси.

— О, — она поднимает глаза, изображая изумление. — А, вот и вы. Нэнси. Стив… Харрингтон. Нэнси Уилер. Как вы вдвоем сегодня?

— Робин.

— Да я не хотела мешать! Честно, возвращайтесь туда. Ну идите уже.

— Чтобы ты снова могла за нами подглядывать?

— Я подумала, нас грабят! Перепугалась за себя. И вот представьте мой ужас: гляжу в глазок — а там Стив язык тебе в рот запихивает. Кстати, какой изысканный жест, придурок. Чисто мелодрама.

— Эй!

— О, так вы, выходит, все-таки поговорили? — невозмутимо спрашивает она, пропуская мимо ушей его возглас.

— Отвали.

— Ого, да ладно! Извини… разве я не могу за вас порадоваться?

— Можешь. Только порадуйся в другом месте, — бурчит Стив, но уже направляется на кухню.

— Прости, — беззвучно произносит Робин, глядя на Нэнси, занявшую место рядом на диване.

— Все в порядке, — отвечает Нэнси. В этот момент в гостиную заходит Стив: в одной руке бутылка вина, в другой — три кружки. — У нас полно времени.

Он наливает ей бокал, смотрит сверху с ухмылкой. Это будто обещание. И будто что-то еще — нелепо даже пытаться подобрать слова.

Примерно полчаса они сидят на полу в гостиной и болтают. Их колени то и дело соприкасаются, руки случайно встречаются, а когда Стив смеется, его рука невольно ложится ей на бедро. Робин зевает во весь рот — долго, почти театрально, — извиняется и говорит, что идет спать. На пороге она подмигивает Нэнси, так, чтобы Стив не заметил.

В коридоре раздается щелчок двери ее спальни. Секунда тишины, и Стив сбивчиво начинает:

— Слушай, я понимаю, что раньше уже много чего наговорил, но я все это обдумал и теперь хочу четко все прояснить. Давай убедимся, что мы на одной волне, потому что… ну, ты знаешь, мы годами словно кружили друг вокруг друга, но никогда не говорили, что думаем на самом деле, да? Так вот…

— Стив?

— Ты мне безумно нравишься, Нэнс. Годы уже… Да с самой первой встречи, если честно. И знаешь, это чувство… оно какое-то нелепо большое, не помещается в одно маленькое слово, понимаешь?

Она целует его, большим пальцем проводит по его щеке. Он не может оторвать от нее взгляда: в его глазах светится трепетное восхищение.

— И ты мне безумно нравишься, Стив. Нелепо больше, чем это слово.

— Значит, это другое слово? — он спрашивает не торопясь, нежным, почти смущенным тоном. Она точно знает, о чем он спрашивает — и что на самом деле говорит.

— Пожалуй.

Они смотрят друг другу в глаза, и будто касаются души.

 

Они так и не произносят это слово, ни в ту ночь, ни на следующий день. Не звучит оно и через неделю, когда он впервые ложится с ней в постель. И еще через неделю в ее первую ночевку у него. Не произносят его и тогда, когда она вручает ему ключ от квартиры. Оба молчат, пока он оформляет ее статью в рамку, а затем они вместе вешают ее на стену в его доме. Даже когда она представляет его родителям, слово так и остается невысказанным.

— Это Стив.

— Да, мы уже знакомы, дорогая.

— Мой парень.

Мать взвизгивает так пронзительно, что отец едва не вываливается из кресла. И все же слово так и не звучит, даже когда она знакомится с его родителями.

— Так это та самая Нэнси, о которой ты без умолку болтал в школе?

Во всем остальном они движутся стремительно. Уже через месяц он почти живет у нее. Несмотря на бесконечные поздние вечера, она всегда приходит на его тренировки по плаванию и утренние старты. Не хочет снова ничего упустить. А он, несмотря на ранние подъемы, неизменно ждет ее в офисе каждую ночь верстки, даже если работа затягивается до часу ночи. К тому времени он уже дремлет в кресле у ее стола, и ей остается лишь коснуться губами его лба и слегка потрясти за плечо, чтобы разбудить.

Они — опора друг для друга, связанные словно по воле звезд.

В итоге это выходит почти случайно.

Через два месяца после публикации статьи, когда близится День благодарения, а впереди экзаменационная сессия и каникулы, она просыпается, а вторая половина кровати пуста. Просыпаться одной — редкость, но случается. Будильник показывает 8:30, значит, Стив уже в спортзале, наверное, почти закончил.

Она наливает себе кофе — он уже готов, кружка ждет на своем месте — и, потянувшись за молоком, замечает на холодильнике записку. Почерк — его, резкий и угловатый.

«Нэнс,

Доброе утро, солнышко! Только не говори, что читаешь это до рассвета. Пришлось бежать на тренировку. Я знаю, ты ведь говорила… но будить тебя выше моих сил. Извини! (Ну почти) Тебе надо выспаться. Серьезно! Береги свой гениальный мозг. Буду дома через пару часов. СПИ!!!!

Люблю тебя — Стив».

В первый момент она даже не замечает. Записка — торопливые, почти неразборчивые строки, явно набросаные наспех, без раздумий. Но при повторном чтении взгляд цепляется. Два месяца они не произносили этого вслух, но оно таилось между ними. Невидимая пауза в конце каждого «до встречи», в начале каждого «привет». Она ловит себя на том, что едва сдерживается, слова так и просятся наружу, когда он касается губами того самого места на шее. Чувствует, как он сам не дает словам вырваться, каждый раз, когда теряет власть над телом в момент близости. Они не произносили этого. Только спотыкались, кружили, обходили стороной — но оно было. Заполняло и мгновения, и пространства.

Люблю тебя.

Она все еще сжимает записку в руках, когда он появляется в дверях.

— Привет, — говорит он, бросая сумку на пол. Подходит, касается губами ее лба — легкий, почти невесомый поцелуй. — Ты хорошо спала?

Не дожидаясь ответа, открывает холодильник за ее спиной. Находит молоко, наливает в ее нетронутую чашку. Добавляет ложку сахара, размешивает и протягивает ей.

— Боже, я люблю тебя, — слова вырываются у нее прежде, чем она успевает подумать. Честно говоря, она не собиралась этого говорить, но, кажется, его записка сняла все запреты. Он расплывается в улыбке, прислоняется к столешнице. А она, не давая ему ответить, продолжает: — Спала нормально.

Он скептически приподнимает бровь.

— Ладно, хорошо, я спала замечательно. Но я серьезно: буди меня, когда уходишь.

— Даже не мечтай, Нэнс, — отвечает он, уже направляясь к кофеварке.

Они оба понимают, что произошло. Хоть он и спорит, но умом ей почти не уступает, по крайней мере, обычно. Оба отчетливо чувствуют вес сказанного. По его улыбке — светлой, всезнающей — она угадывает: он прекрасно осознает, что написал этим утром. Наверное, даже спланировал.

Но они оставляют это позади. С этого мгновения слова больше не повисают в воздухе — они звучат, обретают плоть. Все получается само собой.

Возможно, любовь жила между ними всегда. Возможно, она всегда будет.