В час когда домой придешь (гет)

На Солнечную Деву они поднимаются в ошеломленной тишине. Визерис раз десять пытается что-то сказать — и всякий раз терпит неудачу, в конце концов, ограничиваясь тем, что качает головой. И, если честно, у Рейнис тоже нет слов.

Драконы. Дейенерис вошла в огонь, чтобы дать им жизнь. Рейнис смотрит в глаза «своим» драконам — но кто она такая, чтобы претендовать на них? На живое существо из легенд? Драконы из ее трех яиц подходят и обнюхивают ее, как Балерион, сбитый с толку новым запахом мыла. Рейнис представляет, как Балерион превращается в Черный Ужас, и срывается на истерический смешок, прежде чем успевает подавить его.

Дейенерис оглядывает всех, фыркает и скрещивает руки на груди.

— Ну? Я же не умерла! Скажите хоть что-нибудь!

— А чем их кормить? — спрашивает Аша. Она моргает, все еще оглушенная. — Драконы… едят, например, коз?

Эймон, бледный, как мертвец, идет на камбуз, искать мясо. Рейнис и Робб садятся на палубе, настороженно следя за кружащими вокруг них драконами. Исторические книги о древних драконьих всадниках почему-то никогда не уделяли внимания тому, как растить детенышей. Один из них — янтарно-золотой — тихо мурчит ей, как большой кот. Рейнис качает головой.

— Мы ведь ведем себя глупо, правда? — Она протягивает руку, и дракон обнюхивает ее ладонь, а потом трется мордой. — Они как мой Балерион. Сомневаюсь, что они начнут рвать нас на части, если мы будем хорошо к ним относиться.

Дейенерис улыбается своим драконам, — как мать улыбается детям. И разве она не их мать? Разве у нее не больше прав на них, чем у Рейнис, если именно она пробудила их из камня? Рейнис не возражает против того, чтобы делить драконов — делить драконов! — словно это домашние питомцы. Она смотрит на Робба и надеется, что его опыт поможет хоть как-то осмыслить происходящее.

— У вас в Винтерфелле есть лютоволки. Как вы с ними сближались?

Он пожимает плечами и позволяет фиолетовому дракону свернуться у него на коленях.

— Примерно так же. Кормим, даем укрытие, играем, учим, что есть назойливых конюхов — плохо. Нужно дать им имена. Сомневаюсь, что им понравится, если их будут звать «тварями» или «чудовищами».

— Говорят, драконы разумны, как люди, если не более. — Рейнис заглядывает им в глаза и гадает, как видят все это они. Рожденные в зачарованной пещере в самом сердце Ройны — благодаря принцессе, сжегшей себя и их. Она снова подавляет истерический смешок. — Им придется спать с нами в Винтерфелле, потому что, думаю, ваши лютоволки не оценят соседство с огнедышащими драконами.

Робб выглядит так, словно его ударили лопатой по лицу. А Рейнис разражается смехом: другого выхода у нее просто нет. Дейенерис берет у Эймона блюдо с приготовленным мясом — остатки еды корабельной команды — и предлагает его драконам. Те радостно набрасываются на еду, отпихивая друг друга, совсем как коты. Питомцы. У них есть драконы-питомцы. Или это они — питомцы драконов?

— Я назову своих троих, — объявляет Дейенерис. — И справедливо, чтобы ты назвала своих, раз уж они остаются у тебя.

— Это благодаря тебе они родились, — возражает Рейнис. — Думаю, из всех нас именно ты больше всего их заслуживаешь.

Дейенерис фыркает с видом жеманной принцессы, которой иногда притворяется.

— Я бы не посмела украсть свадебный дар! И посмотри, они уже полюбили твоего мужа — как я могу разлучить их?

Сытые и довольные, драконы Рейнис свернулись клубочками вокруг Робба, который выглядит так, будто предпочел бы броситься в океан. Рейнис улыбается и проводит рукой по чешуе жемчужного дракона.

— Они, должно быть, чувствуют, как сильно я его люблю, — поддразнивает она. — Или, может, все драконы, как и лютоволки, просто хотят свернуться на ком-то достаточно безумном, чтобы им это позволить.

Дейенерис называет черно-алого дракона Низерикс — в честь всех женщин рода Таргариен, осмелившихся оседлать дракона. Кремово-золотого — Визерионом, в честь Визериса, подарившего ей это чудо. А зелено-бронзового — Рейлаксес, в честь ее покойной матери Рейллы и самой Рейнис.

— Если бы ты не привела меня к реке, — объясняет она с застенчивой улыбкой, — сомневаюсь, это было бы возможным. Так что и за это ты тоже в ответе.

Рейнис склоняет голову на плечо Робба. Янтарно-золотого дракона она называет Солнечным Гонцом — потому что он похож на маленькое солнце. Все смеются над этим глупым именем — уж точно не в традициях Таргариенов, — и Рейнис показывает им язык. Фиолетово-сине-белая драконица становится Лунной Ловчей — потому что напоминает вечернее небо, когда луна скрыта за облаками. А радужно-жемчужную она называет Пламенной Мечтой, потому что до конца не уверена, что все это — не фантастический сон.

Когда с именами покончено и кувшин Рейнис с речной водой чрезвычайно осторожно поставлен на стол, они решают выйти из пещеры. Аше трудно править кораблем: в пещере нет ветра, который помог бы ей, но Солнечная Дева идет так же уверенно, как и прежде.

— Просто плыть вперед и надеяться, что мы не окажемся на дне моря?

Рейнис улыбается, чувствуя, как речная сила снова шевелится в ней.

— Обещаю, не окажемся.

Она смотрит на реку под ними и ощущает странную утрату. Едва ли она когда-нибудь вернется в сердце Ройны или вновь обнимет маму. Но, в отличие от болезненной тревоги, что она чувствовала, покидая Королевскую Гавань, эта скорбь тише. На этот раз она успела попрощаться. А впереди — будущее и далекая битва. Робб переплетает их пальцы, и она смотрит, как за ними исчезает маленький каменный островок.

Солнечная Дева идет к горизонту, и пещера постепенно сужается, а впереди уже виден дневной свет. Они выходят в туман, от которого Рейнис пробирает до костей. Вокруг — бледные руины некогда великого города. Изящные арки и резные колонны резко контрастируют с серым мхом и черными лозами, опутавшими их. Из мутной воды поднимаются утонувшие обелиски, а осыпающиеся мраморные лестницы ведут в никуда. Речная вода, прежде чистая и голубая, теперь белесая и мутная — от тумана, грязи и проклятия.

Проклятие. Горести. Глаза Рейнис широко распахиваются.

— Это Крояне.

— Как?! — Визерис потрясенно оглядывается. — Браавос же очень далеко от Крояне!

— Мы должны были сюда прийти, — тихо отвечает Рейнис. Она смотрит на могучий мост, рассекающий небо, словно в кошмарном сне. На одном его краю — тонкие, обломанные шпили и башни без крыш, слепо тянущиеся вверх. Дворец любви, обращенной в скорбь. В ее представлении Королевская Гавань выглядит также — разбитая, забытая, проклятая смертью и разложением. — Мы должны были увидеть, что с нами будет, если мы не остановим Долгую Ночь.

— Разве это произошло не по вине ройнарского принца? — Эймон с трудом вспоминает то, чему отец никогда их не учил. — Это было перед тем, как Нимерия пришла в Дорн. Принц призвал Горести, чтобы сокрушить валирийцев, которые его пленили.

Робб смотрит на Рейнис, а ее руки дрожат, сжатые в кулаки до побелевших костяшек. Он прав — она помнит это из истории, которую как-то рассказала ей Арианна. Гарин Великий — слишком гордый, чтобы бежать, взывающий к Матери с просьбой отомстить за него. Рейнис смотрит на свои кулаки и разжимает пальцы. Неужели и ей, и всему Вестеросу тоже понадобится возмездие? Королевская Гавань нависает над ее сердцем, покрытая мхом и лозами — неужели это то, что она, Рейнис, совершит?

Они проходят сквозь новый слой тумана — такого густого, что не видно ничего на расстоянии шага. Рейнис прищуривается и опускается на колени. Она находит, нащупывает внутри себя силу реки и чувствует, как вода устремляется вперед, выводя Солнечную Деву в безопасность. Она слышит, как вода бьется о борт, как клекочут драконы, и туман расступается.

Визерис с разинутым ртом смотрит на новый мост впереди.

— Это… мы же только что… мы в…

— Волантисе?!

Рейнис в немом изумлении смотрит на город, раскинувшийся у устья Ройны. Если Королевская Гавань огромна, а Браавос прекрасен, то Волантис каким-то образом сочетает в себе и лучшее, и худшее сразу. Воздух над зданиями дрожит от жара, будто мираж. Тысячи домов, украшенных лепными фасадами, с крышами из обожженной черепицы. На восточном берегу здания тонко вырезаны из камня, а из самого сердца города поднимаются знаменитые Черные Стены Волантиса. Длинный каменный мост с десятками домов по бокам пересекает речную дельту. Как и мост Крояне, он кажется сном или мифом — ничем не похожим на Вестерос. А на западном берегу — куда более пестрые здания, тесно сбитые, как в Королевской Гавани. Это красиво, но словно неестественно. В воздухе висит густой, приторный запах, от которого у Рейнис сводит желудок: рыба, цветы и дерьмо, что-то сладкое и что-то землистое, мертвое и гнилое.

Вот она, Первая Дочь Валирии. И вот она сама — валирийской и ройнарской крови, пришедшая томиться в его жарком величии.

Аша подводит корабль к частному причалу рядом с небольшим, но аккуратным особняком, и Рейнис массирует виски. Они на противоположной стороне Эссоса от Браавоса, Кварла и их команды. Как они здесь оказались? И как вернуться, прежде чем кто-нибудь узнает, что случилось? Она чувствует себя смертельно усталой, и ее мутит от тревоги. Рейнис поднимает взгляд на Дейенерис.

— Уведи драконов вниз. Никто не должен знать о них.

Дейенерис сглатывает, кивает и загоняет драконов обещаниями еды. Рейнис вытирает холодный пот со лба. Пожалуй, она перестаралась. В детстве она тянула мышцы в спине и руках, о существовании которых даже не подозревала, — лишь потому, что слишком рвалась попасть в еще одну мишень. Эта новая сила — еще одна надорванная мышца в ее хрупком теле; гувернантка бы ей голову оторвала за такое пренебрежение собой. Робб помогает ей встать и растирает руки. На его лбу тоже блестит испарина.

— Как тебе может быть холодно? Здесь же невыносимая жара. Ты заболела?

Она позволяет укутать себя плащом. Визерис говорит, что это тот самый особняк, который Кварл выиграл в карты, и где они останавливаются, бывая в Волантисе. Он ведет их внутрь — особняк столь же роскошен, как браавосийский, если не более, несмотря на то что он в три раза меньше. Здесь нет слуг — ни единого; Визерис презрительно морщится при мысли о покупке рабов, а Рейнис замечает, как темнеют глаза Дейенерис при мысли о том, чтобы быть купленной и проданной как скот. Преимущество маленького дома — возможность заботиться о себе самостоятельно, как это делает простой люд, — внезапно вспоминает Рейнис из книг по домоводству. Визерис распределяет комнаты: с балконами над рекой и лестницами, ведущими к огороженной части берега. Драконов осторожно загоняют в пустую кладовую рядом с кухнями — комната выстлана драконьим стеклом и достаточно просторна, чтобы вместить даже шестерых детенышей.

Визерис и Аша уходят на рынок за едой и вином к обеду, а Эймон и Дейенерис остаются сторожить драконов; Дейенерис яростно шепчет Эймону о несправедливости рабства.

Рейнис и Робб остаются одни в светлой комнате с чрезмерно мягкой кроватью, которая манит, потому что усталость, кажется, пронизывает ее до самых костей. Рейнис тянет Робба на постель и прижимается к нему. Она кладет голову ему на грудь и шепчет:

— Со мной все будет хорошо. Просто нужно отдохнуть.

Она рассеянно водит пальцами по его боку, вырисовывая круги.

— Ты знаешь о Нимерии из Ни Сара. А были ли на Севере королевы-воительницы?

Ей нужна история: что-то, не о драконах, проклятиях и вони города за окном.

Он целует ее в лоб и рассказывает северную легенду о Доброй Королеве Боди — колдунье, что разбила огромное войско захватчиков, имея лишь копье, верного белоснежного лютоволка и магию, обрушившую с неба пылающий лед. Она погибла вместе со старшими детьми из-за предательства Алого Короля, но ее младшая дочь, Кора, отомстила и вышла замуж за Короля Зимы, сохранив кровь Боди Королевы-ведьмы в Старках до нынешних дней. Рейнис представляет на ее месте Нимерию, а затем — безымянную дочь реки. Ей снится, как та мчится по снежным лугам на лютоволке с драконьими крыльями, оставляя за собой зимние розы и летний жасмин.

Она просыпается с головой на коленях Робба; он листает дорнийский том, подаренный дядей Дораном.

— Прости за любопытство, любовь моя, — улыбается он, проводя рукой по ее щеке. — Я подумал, вдруг здесь есть что-нибудь о речной магии.

Рейнис поворачивается и целует его ладонь, а ее сердце затапливает нежность. Потом она приподнимается и устраивается, опираясь на него.

— Ты проверил закладки?

Она открывает страницу с первой — и видит описание истории цитрусовых деревьев. Не совсем речная магия, но, возможно, будет полезно для винтерфелльских стеклянных садов. Робб говорит, что смотрел, но ничего подходящего не нашел. Рейнис замечает, что кто-то — вероятно, дядя Доран, — стер слово «нажать», так что оно стало бледнее остального текста.

Она хмурится и переходит к следующей закладке. Слово «за» тоже выцветшее.

— Он сделал это нарочно. Нажать за чем?

В итоге простой шифр складывается в: «Нажать за левым углом». Она проверяет книжный переплет — и, верно, левый угол сзади поддается, открывая спрятанную вторую обложку. Она осторожно разъединяет материал. Внутри — несколько писем.

Рейнис вынимает их и видит, что некоторые настолько старые, что почти выцвели, а самое новое все еще пахнет свежими чернилами. Она открывает его первым и читает:

Моя дорогая Рейнис,

Прости, что я никогда не говорил об этом прямо. Слова — ветер, а у каждой стены есть уши. К счастью, ты будешь либо в Эссосе, либо в Винтерфелле, когда найдешь эти письма, и там никакие маленькие пташки не смогут тебя подслушать.

Маленькие пташки? Почему Варису не хотелось бы, чтобы дядя Доран говорил с Рейнис, если он и так пишет ей каждую луну?

Я буду краток. Твой дядя Оберин жив.

Рейнис ахает, глаза наполняются слезами. Робб прижимает ее к себе, пока она борется с внезапным желанием разрыдаться. Он жив. Столько лет прошло — где он был?

Король изгнал его за угрозы, брошенные в гневе. В противном случае, Оберина ждала бы казнь, и я не смог противиться воле короля. Мне самому было запрещено говорить о нем с тобой под страхом за жизнь моих детей. Ты знаешь, коков король в гневе. Перед нами пример судьбы железнорожденных и тех, кто смел поносить его жену. Прости мне мою трусость. Оберин отправился в Эссос и за его пределы и собрал отряд наемников — Черный Клык. Он носит имя Лирио Сэнд. Если ты читаешь это в Браавосе — отправляйся в Волантис. Он должен быть там еще три луны, прежде чем уйти, боги ведают куда. Если читаешь в Винтерфелле — найди его.

Ты теперь леди Винтерфелла, но все еще истинная наследница трона. Король поступил глупо, отослав тебя прочь. Многие лорды не забыли доброту твоей матери — и жестокость короля и нынешней королевы. Когда ветры переменятся, я снова напишу тебе, и твой дядя тоже.

Рейнис и Робб замирают. По молчаливому согласию они решают не говорить об этом сейчас — позже, в другой, более темный час.

Письма в этой книге адресованы тебе и написаны его рукой. Я их не читал, но полагаю, в них сказано то же, что и здесь: мы любим тебя и готовы отдать за тебя наши жизни.

Доран, твой дядя.

Рейнис обмякает в объятиях Робба — от горя, радости и потрясения. Она смотрит на него.

— Я думала, он мертв, — шепчет она. — Я думала, что он и мама мертвы, и я больше никогда их не увижу. Но в реке я встретила маму, а теперь могу встретить и его…

Она всхлипывает и закрывает лицо руками.

— Я не знаю, что ему сказать. Что говорят тому, кого не видели с раннего детства?

Робб вздыхает — глубоко и печально.

— Если бы я мог встретить своего отца… не Бенджена, а Эддарда Старка… я тоже не знал бы, что сказать. Кроме того, что все еще люблю его, даже если почти не помню. И что хочу узнать его.

Его боль разрывает ей сердце. Рейнис поворачивается и берет его лицо в ладони. Она прижимается лбом к его лбу и смотрит ему в глаза. Синие, как река, небо и снег в ее снах. Синие как печаль.

— Я люблю тебя, — говорит она, касаясь его губами. — И я с тобой. Если ты захочешь увидеть отца, я помогу. Король не сможет отказать нам в том, что нам причитается. — В ней поднимается отчаяние. — Он причинил всем столько боли… как ты вообще можешь смотреть на меня?

Робб смотрит на нее с такой любовью, что ей хочется утонуть в ней.

— Ты не он, — говорит он так тихо, что она едва слышит. — Ты не похожа ни на кого. Из какого сна ты пришла, любовь моя?

Она целует его — легко, едва касаясь. Он наклоняет голову и втягивает ее в настоящий поцелуй — жгучий, горячий, отчаянный. Она вслепую отодвигает письма и книгу и молится, чтобы их никто не потревожил. Рейнис почти хочет встать и запереть дверь, но в этот миг его язык скользит по линии ее губ, и она вздыхает, впуская его. Он поглощает ее, и она тихо стонет, полностью растворяясь в его объятиях, осмеливаясь провести языком по его и вкусить его — тоже.

Он отстраняется с влажным вздохом; его голос — наполовину шепот, наполовину рычание.

— Эймон и Дейенерис могут войти… нам не стоит.

Нет. В его глазах снова вспыхивает то темное желание, а голос зажигает огонь под ее кожей. И она не желает брачного ложа на этой груде шелка и гусиного пуха. Истинная дочь Ройны жаждет иного. Она осторожно высвобождается из его рук и встает. Снимает льняное платье, оставаясь в сорочке, и сладкая дрожь поднимается от живота, когда он резко вдыхает, раздевая ее взглядом. Рейнис протягивает ему руку. Он молча раздевается до нижнего белья и следует за ней по лестнице к берегу.

Речная вода — как всегда, когда она рядом, — чистая и прозрачная, не тронутая ни человеком, ни лодкой. Даже когда прохладная вода касается щиколоток, кажется, что она вот-вот сгорит дотла — и все равно этого мало. Она жаждет его прикосновений, а он обещал согреть ее.

— На Юге тебя зовут Юным Волком, — шепчет она, играя со шнуровкой сорочки. — А на Юге мы боимся волков, что уносят овец, и мужчин, похищающих невинных дев в ночи.

Рейнис смотрит на него — как тяжело поднимается и опускается его грудь, как пылает кожа, как солнечный свет преломляется на его красивом лице. Он выглядит так, будто хочет овладеть ею. Как сильно она хочет, чтобы это случилось. Их брак все еще бел, но в синеве его глаз и в алости губ нет ничего белого.

— Так что скажи, — спрашивает она, — ты и правда волк? Ты унесешь меня?

Робб ухмыляется.

— Да. Но ты ведь не простая дева, верно?

Он подходит ближе, вдыхает запах жасмина и лимона в ее волосах.

— Ты богиня, пришедшая из реки, чтобы унести меня. Чего ты желаешь, любовь моя?

Она шепчет, что желает его язык — и говорит, где именно. Потом он тянет ее в воду, и вся печаль и горе разлученных семей и искалеченных судеб исчезают, выжженные его губами на ее коже, ее руками в его волосах и рекой, бурлящей вокруг них, затягивающей их все глубже — в страсть, желание, любовь.

Позже, когда она лежит обнаженная на берегу Ройны, а он шепчет о любви, уткнувшись лицом в ее живот, она чувствует себя наполненной, удовлетворенной и осененной благословением. Рейнис думает, вышла бы она за Робба в другой жизни? Если бы не было Восстания, если бы Брандон Старк женился на Кейтилин Талли, если бы мама увидела, как растут ее дети, если бы их судьбы не пронизывало столько горя. Она решает, что в любой жизни они нашли бы друг друга.

Они встретятся с дядей Оберином, будут растить драконов и лютоволков вместе и исправят то, что было сломано. Но все это — потом. Сейчас ей нужен лишь звук его голоса в солнечном свете и его кожа рядом с ее кожей.