В час когда домой придешь (гет)

Прошло уже пятнадцать лет, но Рейнис все еще помнит мамин голос.

Когда бури, бушующие на Драконьем Камне, от которых голова гудела как колокол, заставляли Рейнис выскакивать из постели, мама брала ее на руки и пела. Иногда она пела на общем наречии — про шесть дев в пруду и принцессу в башне. Иногда — на высоком валирийском, языке отца, — это были песни о драконьих всадниках и дальних землях. А иногда, когда отца не было дома, а Эйгон был еще совсем мал и спал в колыбели, — она пела на языке Ройны.

Ее любимой была песня о реке. Голос мамы эхом отражался под высокими сводами покоев, и он был слаще пения любой птицы или менестреля, которых Рейнис слышала после. Даже арфа отца не могла сравниться с ним, и Рейнис чувствовала себя защищенной и любимой в маминых объятиях. Когда она устраивалась, прижавшись к теплу маминого сердца, та проводила пальцами по ее волосам и пела о реке.

Край суровый в море льда.

Есть река там — помнит все она.

Засыпай скорей, мой свет,

И в той реке найдешь ответ…

Мама укачивала ее медленно, словно река лодку. Рейнис тогда еще не видела реки собственными глазами — ей было всего три, — но она могла представить ее: словно море, переливающееся всеми цветами, тянущееся к горам на горизонте, и сулящее приключения. Это была утешительная почти-мечта в маминых руках.

…Ее воды — лишь нырнуть,

Все расскажут и укажут путь.

Так доверься глубине,

Но лишний шаг — и ты на дне…

После этих строк мама иногда дула на ее щеку, и Рейнис хохотала, а потом зарывалась глубже в объятия, пока аромат жасмина не окутывал ее и не убаюкивал.

…Она поет для тех, кто слышит,

И волшебство та песнь таит.

Лишь тем, кто страхов своих выше,

Дано узнать, что река хранит…

Потом мама укладывала ее спать: или в кровать Рейнис, или к себе, когда Эйгон плакал, а отца не было и казалось, что стены нависают и пытаются их раздавить. Рейнис погружалась в сны о волшебстве, единорогах, драконах, принцессах с пылающими мечами — и о реке, текущей куда-то в вечность.

…Край суровый в море льда

Есть река там — помнит все она.

В час, когда домой придешь,

Утратив все — ты все найдешь…

Даже теперь, когда Рейнис восемнадцать, — совсем взрослая, — она помнит эту песню и то, как мама ее пела. Она окутывает себя этой сладостью — и болью, чтобы защитить то, что осталось от сердца. Это все, что у нее есть, ведь она даже не помнит последнего дня, когда мама и брат были живы.

Она была там, когда все случилось — так шептала когда-то ее северная гувернантка. Но никто не говорит об этом. Никто не упоминает ужасную участь принцессы Элии Мартелл и маленького принца Эйгона, что постигла их, пока принц Рейгар воевал, а Лианна Старк сидела в своей башне. Никто не смеет даже шепотом произнести имя ее матери.

Если бы могла, она бы спросила своих дядей, Оберина и Дорана, но они не виделись с ее четырех лет. Когда все случилось, они были в ярости и страшно поссорились с отцом. Стены дрожали от криков. Лианна плакала, Эймон, тогда еще совсем крошка, — тоже, а Рейнис не могла дышать. Ужас когтями впивался в сердце, пока она не забилась под кровать, рыдая по маме, которая ушла и больше никогда не вернется. После той ночи Оберин был изгнан из Вестероса, а Доран уехал в Солнечное Копье и больше не возвращался. Он писал письма каждый месяц, вместе с Арианной и другими кузинами, но Рейнис практически уверена, что Оберин уже давно мертв.

С тех пор отец не смотрит ей в глаза. И потому Рейнис не может спросить его о матери — не может осквернить песню в своем сердце правдой о том, почему кости Элии и Эйгона покоятся в септе Бейлора.

Вместо этого она занимается арифметикой, стрельбой из лука и вышиванием — самым изящным, чтобы украсить свои наряды. Лианна иногда присоединяется к ней на стрельбище, и это одно из немногих занятий, что нравится им обеим. С ней… в целом спокойно. Настолько, что Рейнис зовет ее просто Лианной, а не «ваша милость», чего, к примеру, леди Кейтилин в отношении невестки себе не позволяет. И если Лианна порой смотрит на нее с отвращением, будто она уродлива, а Рейнис иногда хочется выцарапать себе глаза, лишь бы не видеть женщину, разрушившую ее семью, — та все же бывает к ней добра. Лианна обсуждает с ней книги, плетет венки из цветов да и в целом заботится.

Отец не заботится о ней, как не заботился и о ее покойном брате. Только о младших. И за это Рейнис, пожалуй, его ненавидит.

Он проводит время либо с Эймоном и близняшками, либо запирается в библиотеке с Эртуром Дейном и целой свитой льстецов. В такие дни Рейнис сидит в Тронном зале с десницей короля, Джоном Коннингтоном, и наблюдает, как тот управляет отцовским королевством. Иногда лорд Джон спрашивает ее мнение, и она отвечает честно. Рейнис не знает, уважает ли он ее на самом деле, ведь он ненавидел маму при жизни и прекрасно видит, как Рейнис на нее похожа. Но только она участвует в советах: Эймон живет клинком и мечтами о битвах, а Висенья и Лизелла предпочитают скакать верхом по Королевскому лесу. Может быть, это что-то значит.

Иногда ей кажется, что отец ее заменил. У него теперь есть три головы дракона — она знает, что он оставил маму ради пророчества. Но не знает, что это за пророчество: он говорит с ней только чтобы спросить, где братья и сестры. Но у стен есть уши, и она слышит, как отец и Лианна по очереди кричат и трахаются. Лианна не может простить отцу его пророчеств, отец — Лианне — то, чем она не является. Пророчество свело их вместе, и Рейнис желает, чтобы оно же их и развело — если только от этого прекратятся ссоры. Они ругаются так же часто, как смеются, и Рейнис молится Матери и реке из песен, чтобы ей не досталась любовь, как у Серебряного Короля и его Волчицы.

Она молится о любви, как у дяди Визериса и его жены Аши Грейджой, или как у кузины Арианны и ее мужа Аурана Велариона. Визериса обручили с Арианной, чтобы искупить грехи перед Дорном, но они стали лучшими друзьями и заговорщиками. Именно Визерис убедил отца узаконить Аурана Уотерса — в благодарность за верную дружбу, — чтобы Арианна могла выйти за него, когда придет время. А когда Визерис влюбился в последнюю из Грейджоев во время ее «воспитания» при дворе, Арианна помогла им сбежать и пожениться. Отец пытался затащить их в септу Бейлора для аннулирования брака, но они уплыли в Эссос, а Арианна вышла за Аурана с благословения его брата Монфорда.

Визерис и Арианна — безрассудные и упрямые, но они счастливы. И в каждом их письме к Рейнис это видно. Им запрещено возвращаться в Красный Замок, пока отец правит, но письма они могут слать, и Рейнис хранит каждое. Все это время она молится, чтобы отец не выдал ее за Эймона и не женил Эймона на Висенье или Лизелле.

Эймон — хороший брат, тихий, серьезный, живущий с чувством вины за то, что сделали его родители. Он будет хорошим королем, если позволит себе им стать. Уже сейчас — великий воин. Иногда он показывает Рейнис стойки и шаги, чтобы она могла защититься, если вдруг пираты или пьяные лорды станут распускать руки. Он защищает ее сильнее, чем близняшек, сэр Джон и леди Несса в их детских играх «в замок». И сердце Рейнис разрывается, когда она думает, почему именно он считает, что ее нужно защищать — в замке, где убили ее семью. Внешне же их роднят темные волосы. И Рейнис не может не любить его.

Висенья и Лизелла — обе прекрасны, как их тетя Дейенерис, с серебристо-золотыми волосами и белой кожей. У Висеньи глаза цвета индиго, как у отца, а у Лизеллы — серебристо-серые, как у Эймона. Они одновременно вихрь, скандал и валирийские воительницы. Только кузина Арья Старк может сравниться с ними в испачканных подолах, кривому шитью и привычке сбегать от всего скучного, что положено принцессам. И хотя Старки теперь не дают дочерям слишком уж много свободы — Рикард и Брандон мертвы, Эддард на Стене, — Рейнис все равно любит близняшек, даже когда приходится делать за них всю благотворительную работу. И они открыто любят ее, а она так устала чувствовать себя нелюбимой.

Она бы хотела быть ближе к Дейенерис, но та воспитывается в Хайгардене у Тиреллов. Говорят, ее собираются выдать за Уилласа Тирелла или, может, за Эймона, и, возможно, у нее просто нет времени на племянницу, когда решается ее судьба. В письмах Дейенерис мила и всегда спрашивает о здоровье, но между ними расстояние — то же, что во взгляде Лианны под солнцем и в молчании отца, который не произносит имени ее матери. Возможно, Дейенерис знает то, о чем отец молчит перед живым призраком Элии Мартелл. И все же, все же, Рейнис не может не любить ее.

Когда позволяет погода, она берет близняшек и Эймона и идет к Черноводной, где можно безопасно купаться на отмели. Опускает ноги в воду и поет песни о реке — на общем наречии и на валирийском, но никогда — на ройнарском языке. Ей слишком страшно петь мамину песню детям Лианны Старк — вдруг это взволнует призраков. Но в сердце она все равно поет, и вода всегда прохладная, чистая, никогда не уносит близняшек течением. Река знает то, чего она не может произнести.

Она вообще не может высказать то, что в действительности думает, когда столько всего тлеет под спудом. Отец не любит ее — видит только часть пророчества и, возможно, уже заменил. Между ней и Лианной слишком много боли для настоящей близости. И как бы она ни любила братьев, сестер, тетю, дядей, кузин — никто из них ей не поет. Никто ее не знает. Они не ее мать, не брат, который не успел пожить и остался лишь грязной тайной под Красным Замком.

Она одна. Она потеряна. И не знает, как это исправить.

Рейнис могла бы прожить так всю жизнь — увядая и исчезая в тени Красного Замка, пока ее не забудут. Но однажды, спрятавшись за колонной в Тронном зале, она подслушала разговор отца и лорда Джона.

— Привезти леди Сансу и Арью Старк в Королевскую Гавань будет разумнее, чем посылать принцесс Висенью и Лизеллу на Север, ваша милость, — сказал лорд Джон.

Он прав: близняшки обрадуются компаньонкам помимо столичных леди. Кроме Рейнис, у них нет настоящих подруг, и Рейнис боится, что они одиноки.

— Я не отправлю Рейнис одну на Север, — сказал отец, и она застыла. — В ней слишком много от матери — она хрупкая, Джон. Она не выдержит холода.

Рейнис сжала губы. Слезы не шли. Она знала: отец никогда не любил ее мать. И знала, что похожа на нее как отражение. Те же черные волосы до бедер, вьющиеся мягкими кольцами; та же оливковая кожа, тот же нос, те же губы, тот же тонкий стан. Только глаза — синие, как у Доброй королевы Алиссанны и как воды Черноводной — напоминали о драконьей крови. Она закрыла эти таргариенские глаза и заставила себя дышать ровно.

— Знаю, ваша милость. Но даже с материнской кровью вы недооцениваете принцессу Рейнис, — ответил лорд Джон. От этого ей захотелось плакать. Как будто кровь матери — изъян, который надо преодолеть. Никто ведь так не говорит об Эймоне и близнецах. — Если она станет будущей леди Винтерфелла, не сомневаюсь, она справится. Если возьмет с собой сестер, это лишь все усложнит. Если бы только их мать научила их вести себя подобающе…

Рейнис ушла, пока они спорили. Леди Винтерфелла. Ее хотят выдать за Робба Старка, единственного сына Эддарда Старка и Кейтилин Талли, зачатого до того, как Эддарда сослали на Стену, а Кейтилин вышла за его брата Бенджена. Стать женой будущего лорда Северных земель — не худшая судьба для принцессы. Но она представляет Север — стылый, как взгляд Лианны после очередной ссоры с отцом, — и прижимает руку ко рту. Неужели это ее участь? Замерзнуть там, нелюбимой, пока ее не похоронят в снегах?

— Мама, — спрашивает она у гобеленов на стенах, — ты бы этого хотела?

Но мама не отвечает. И Рейнис не знает — ждала ли она вообще ответа или разум ее уже крошится, как и душа.

Она идет к реке одна и смотрит, как солнце отражается от ярко-синей воды, разбиваясь на ослепительные грани. Рейнис хочет быть как вода под солнцем — наполненной светом. Хочет стремиться вниз по течению, к Черноводной бухте, дальше — в Эссос, где все еще живут Визерис с Ашей и где Ройна впадает в море. Да, река Ройна, та самая, о которой пела мама. И которую Рейнис никогда не увидит.

На Севере тоже есть реки, но они замерзают, и при одной мысли об этом у нее стынет кровь. Так много воды, закованной в лед. Как принцесса в замке, как ее мама — прах и кости. Слезы, наконец, текут по щекам. Отец не отпустит ее в Дорн, пока живы дяди, а значит, у нее не останется ничего от мамы, что можно взять с собой на Север.

Останутся только песни. Она сбрасывает обувь и чулки, подбирает подол и заходит в воду. Та холодна, как и слезы, стекающие по подбородку Рейнис. Рейнис всхлипывает — один раз — и поет песню о реке на ройнарском. Она представляет, будто мама рядом: объятия, аромат жасмина, тепло сердца. Ее голос звучит, как мамин, а вода кажется такой же теплой, пахнет как мама. На мгновение мама снова здесь, и Рейнис в безопасности.

…Край суровый в море льда,

Есть река там — помнит все она…

Рейнис поворачивается на голос, но видит только солнце, отражающееся на воде. Солнце, сияющее над Узким морем, над Эссосом — и над Севером тоже. Даже в Севере есть солнце и текучая вода, и Рейнис вытирает слезы.

…Ее воды, лишь нырнуть,

Все расскажут и укажут путь…

Она видит темноволосую, смуглую женщину — высокую, гордую — видит маму, идущую вдоль берега. И где она идет, там колышется вода, тянет Рейнис за собой.

…Она поет для тех, кто слышит,

И волшебство там песнь таит…

Рейнис слышит маму, слышит себя, слышит Ее — и следует за голосами к истоку. Река сжимается и разливается, как бьющееся сердце, и поочередно полнится рыбой, мертвыми телами, льдом, золотом. Рейнис касается воды, и под пальцами переливаются радуги, словно кровь. Она слышит волчий вой под поверхностью.

…Лишь тем, кто страхов своих выше,

Дано узнать, что река хранит…

На горизонте, далеко на Севере, сгущается тьма, и Рейнис страшно. Она не видит, но знает: там разрушение. Смерть — ее и всех прочих. Все погибнет, если тьма пересечет черту и придет в мир живых. Но она все еще слышит песню реки и чувствует тепло воды.

Она говорит:

— Я смогу, если придется.

…В час, когда домой придешь…

Вспышка света — и Рейнис сидит на берегу. Чувствует зов — на восток, в Эссос, к Ройне — и знает: все умрут, если она не пойдет. И только теперь жалеет отца: если его собственное пророчество также тяжело, она не может представить, как это больно — ждать и бездействовать.

Лианна приходит в ее покои, тихо постучав перед тем, как войти. Королевская семья держится северных порядков, так что нет ни септ, ни толпы фрейлин. Вместо этого у Рейнис тихая компания — ее гувернантка Гвинет Бардвелл, сир Джонотор Дарри из Королевской гвардии и ее старый кот Балерион. У близняшек есть общий кружок леди, чтобы умиротворять семьи Королевских земель, а с Эймоном воспитываются, а точнее, держатся в качестве заложников несколько мальчиков, но Рейнис довольно одинока. Она привыкла к этому и к тихим звукам Королевской Гавани, льющимся в окна.

Леди Гвинет уходит, оставляя их наедине. Балерион остается, урча у Рейнис на коленях — милому старому коту нравится его заслуженный отдых. А сир Джонотор встает у двери. Ей больше по сердцу сир Барристан Селми, чем сир Джонотор; сир Джонотор — больше, чем сир Освелл Уэнт; и кто угодно — вместо сира Эртура Дейна. Она уже едва его помнит, но больше всех из Гвардии она любила сира Джейме Ланнистера. Высокий, с золотыми волосами и зелеными глазами, голос всегда веселый. Он говорил Рейнис, что она самая прекрасная принцесса на свете — прямо как ее матушка… но он погиб вместе с мамой и Эйгоном. Когда пиромантам короля Эйриса не удалась их жуткая затея, они сожгли весь Тронный зал вместе с королем, мамой, Эйгоном, сиром Джейме, и сгорели сами. Выжила только Рейнис — потому что играла с Балерионом на кухне. Если бы только она могла что-то сделать, если бы песня реки умела поворачивать время вспять — она спасла бы их.

Лианна садится рядом, выдергивая ее из мрачных мыслей. Она говорит натянуто:

— Рейнис… твой отец собирается выдать тебя за моего племянника Робба Старка, как только мальчик доберется до Королевской Гавани.

Рейнис вздрагивает, и Лианна колеблется, прежде чем неуверенно положить руку ей на плечо.

— Знаю, все это очень поспешно, и было нечестно — не сказать тебе. Сомневаюсь, что он сообщил бы до публичного объявления, — Лианна закатывает глаза, и Рейнис разделяет ее раздражение, — но я сочла это неправильным. Неправильно, когда отец продает дочь, как породистую лошадь, даже не предупредив…

— Спасибо, — говорит Рейнис. — Я подслушала, как он говорил с лордом Джоном…

— Надменный мерзавец, — говорит Лианна, и Рейнис не может не рассмеяться. Затем между ними повисает прохладная тишина, и Рейнис не знает, что сказать, поэтому не говорит ничего. Лианна вздыхает и выглядит в этот момент куда старше своих тридцати.

— Я… знаю, что была не лучшей мачехой для тебя. Или, будем честны, вообще ею не была. Но, надеюсь, ты найдешь счастье с моим племянником. По словам его матери и моего брата Бенджена, он хороший и честный парень. Хочешь что-то узнать?

Рейнис заламывает пальцы. Несмотря на ссоры, у Лианны все еще есть возможность повлиять на отца. Быть может, она поможет Рейнис исполнить ее мечту.

— Как думаешь, он согласится поехать со мной? Я хочу увидеть Эссос до того, как мы отправимся в Винтерфелл. Я почти никогда не покидаю Красный Замок. — Она вздыхает. — Знаю, такое не принято, но если мы поедем вместе, я смогу узнать его не только как лорда Винтерфелла. Это было бы приключение.

Взгляд Лианны смягчается, в нем проступает что-то вроде печали или, быть может, жалости.

— У меня было свое приключение, но кончилось оно плохо. Но твое, быть может, будет иным. — Она поднимается, и Рейнис тоже, осторожно беря Балериона на руки. — Я поговорю с твоим отцом насчет поездки. С братом и свояченицей — тоже. Ты уже думала, куда именно хочешь отправиться?

— Пожалуй, в Браавос. И я бы хотела пройти по Ройне.

В ту ночь Рейнис затаивает дыхание и не может уснуть — песня реки шумит в ее крови, зовя на восток. Она идет в Королевскую септу молиться Семерым, потом — в богорощу, стоять перед сердцедревом и дрожать, потом — к реке, где вода теплая, как суп. Рейнис наблюдает восход, принимает долгую ванну, тратит лишнее время, вплетая в косы золотую нить, прыгает на кроватях визжащих сестер, словом, делает все, чтобы чем-то себя занять.

Лианна приносит ответ к полуденной трапезе. Кивает Рейнис и говорит:

— Отец разрешил твое маленькое приключение. К тебе даже не приставят гвардейца в качестве няньки. Привези нам всем что-нибудь хорошее.

И Рейнис, наконец, может дышать.

На вечерней церемонии объявления Рейнис узнает свою судьбу. Робб Старк, его мать и дядя-отчим с братьями, сестрами, кузинами, и другие видные северные лорды прибудут через три седмицы. Его официально объявят Лордом-хранителем Севера, регентство его дяди завершится. Рейнис и лорд Робб обвенчаются сперва в Септе Бейлора, потом у сердцедрева в замковой богороще.

А затем они поедут в Браавос и спустятся по Ройне, прежде чем вернуться в Винтерфелл. Рейнис улыбается своей самой правильной «подобающей» улыбкой и машет ликующему двору. Потом она дурачится с близняшками и слушает об их мечтах о приключениях по всему Вестеросу и Эссосу. Висенья хочет увидеть черные стены Волантиса, а Лизелла — состязаться наперегонки с кровными всадниками дотракийского кхала в Великом Травяном море. А Рейнис может думать только о реке и о том, как река поет для нее.

Но когда восторг стихает, желудок у Рейнис сворачивается, как молоко в вине. Ее выдадут замуж до исхода луны. Ей уже два года как впору замуж, и бывали помолвки короче, но, все равно, это слишком скоро. Разрешит ли отец дяде Дорану и Арианне приехать на свадьбу? Возненавидит ли лорд Робб ее с первого взгляда? Сейчас Рейнис так нужна мама.

Три седмицы пролетают в приготовлениях. Рейнис прекрасно разбирается в моде Королевских земель и всего Вестероса — и хочет дорнийское свадебное платье.

Однако, когда она спрашивает об этом Лианну и отца, лицо отца перекашивается. А Лианна резко оборачивается и смотрит на него так, будто поражена до глубины души. Рейнис сжимает губы, кланяется и уходит прятаться в сады, глубоко и судорожно дышать, пока не пройдет желание кричать и вырвать отцу сердце через горло. Все в порядке. Все в порядке. Не стоило и надеяться на иное.

В конце концов, Лианна и Рейгар снова сходятся в яростной ссоре так, что слышно в соседних покоях. Когда близняшки узнают, что отец намерен запретить их любимой и единственной старшей сестре одеться так, как она хочет, они поднимают на уши все семь преисподних. Они швыряют кубки с вином об стены, и вино растекается, словно кровавые пятна; рвут на себе волосы и одежду и вопят как сумеречные коты в пустынных холмах.

Это неприлично, стыдно, и весь двор судачит о необузданных дочерях короля. И это работает. Рейнис до сих пор морщится, вспоминая слова, которыми они одарили отца. Называли его бессовестным трусом за то, что он игнорирует дорнийское наследие Рейнис, тогда как Лианне было позволено одеться по северной моде. Зовут человеком без чести, чудовищем и дураком.

Рейнис слышит за этими словами глухую сердечную боль и плачет по ночам. Выходит, отец дурно обращается не только с Рейнис? Даже его дети от Лианны не видят любви, и когда они кричат за Рейнис, они кричат и за себя тоже.

Зато теперь она свободна в выборе платья. Рейнис просит швей, что готовят свадебный наряд, сшить сестрам что-то северное и дорнийское одновременно. Они великодушно соглашаются, хоть и без того по уши в работе.

Висенья и Лизелла будут в серебре и оранжевом — шелк из Солнечного Копья и лунные камни из Белой Гавани. А для Эймона делают золотой с оранжевым пояс, который Рейнис вышивает маленькими драконами и волками.

Лизелла проводит ладонью по платью и говорит:

— Такое красивое. Не верится, что ты нашла платье, которое я не возненавидела с первого взгляда.

Потом Рейнис показывает, что вместо нижней юбки там — бриджи, и девочки могут бегать и прыгать сколько душе угодно. Лизелла крепко ее обнимает.

— Не хочу отдавать тебя Северу, Рей. Мы с Сеньей будем навещать тебя каждую луну, вот увидишь.

Рейнис улыбается и втягивает Висенью в объятие.

— Я в вас двоих никогда не сомневалась.

Ее платье — дорнийское, с тесным лифом и объемной юбкой из тонкого перламутрово-белого шелка, расшитого золотой нитью и отделанного оранжевым мирийским кружевом. Верхнее платье раскрывается спереди, стягивается в талии и сшито из красного шелка. Но красного почти не видно под радугой камней: гранаты, рубины, гелиолиты, цитрины, аквамарины, сапфиры, аметисты и опалы всех оттенков. Когда Рейнис кружится, камни ловят и преломляют солнечный свет, разбрасывая по стенам цветные блики. И наконец — вуаль из белых кружев, столь тонких, что через них все видно. Когда она примеряет готовое платье при брате и сестрах, Эймон объявляет ее прекраснейшей невестой во всем Вестеросе. И Рейнис верит, глядя на свое отражение, а ее сердце поет от радости.

В канун свадьбы Эймон дарит ей кинжал из валирийской стали.

— Сомневаюсь, что он тебе понадобится с моим кузеном, — говорит он с тихо и серьезно. — Но ты моя сестра, и я хочу, чтобы ты была в безопасности и счастлива. — Он выглядит печальным в свете растущей луны. — Ты будешь счастлива? Если нет — скажи мне сразу, и я приеду за тобой.

Рейнис целует его в щеку.

— Как я могу быть несчастна, когда меня защищает мой доблестный рыцарь?

Эймон бормочет, что еще не принес рыцарских обетов, и Рейнис тянет его за руку:

— Пойдем, заберем близняшек и искупаемся в последний раз. Боюсь, это мой последний шанс окунуть тебя в Черноводную.

Сир Барристан Селми, тенью сопровождающий их сегодня, что-то говорит о прибывающей северной делегации, но Рейнис его игнорирует. Впервые она хочет быть эгоисткой.

Потом — свадьба. Робб Старк прибыл, когда Рейнис играла с братом и сестрами в «приходи в мой замок» на берегу реки, так что увидеть жениха она сможет только в септе. Теперь, когда тот получил все свои титулы, можно устроить столько же помпезных церемоний, как на официальной свадьбе отца с Лианной.

Счастлива та невеста, над которой сияет солнце, — день ясный и яркий. Рейнис удивляется, почему она несчастлива. Она пойдет к реке и откликнется на зов, когда свадьба, наконец, состоится; брат и сестры так рады за нее; весь город здесь, чтобы увидеть, как единственная дочь Элии Мартелл вступает в брак… и она рыдает, склонившись над тазом с ледяной розовой водой.

Отец даже позволил дяде Дорану, Арианне и Дейенерис приехать на свадьбу, а она все равно чувствует себя разбитой за несколько часов до венчания.

— Мама, — рыдает она, закрыв лицо руками, — ты мне нужна. Я не могу выходить замуж, когда тебя нет, это несправедливо, я не могу, не могу…

Она делает вдох, затем — выдох, плещет воду в лицо, пока краснота вокруг глаз не сходит, и вздыхает. У нее нет матери уже пятнадцать лет — не было, когда она впервые села в седло, выстрелила из лука, сочинила первое стихотворение на высоком валирийском. Когда в ее тринадцать Тирион Ланнистер разбил ей сердце. Мамы здесь нет, но Рейнис все равно выживет. У нее нет выбора.

Она держит песню реки в своем сердце, пока надевает свадебное платье. Пока леди Гвинет закрепляет в волосах опалы, а близняшки надевают венок из роз поверх легкой вуали; пока Лианна вручает ей тяжелый девичий плащ Таргариенов, а Эймон подает руку, провожая к открытой карете. Пока она встречается взглядом с Эртуром Дейном и Джоном Коннингтоном — и они отводят глаза. Пока она идет навстречу концу — и новому началу.

Септа переполнена простолюдинами и знатью, все рукоплещут принцессе, покровительнице сиротских домов, приютов и мастерских. Чествуют Драконицу Дорна, Солнечную Драконицу, Драконью Принцессу — все крики о драконах и про драконов. Только один крик — «за дочь Элии Мартелл» — она слышит от Арианны и Аурана, гордо стоящих у входа, и от этого у Рейнис на глаза наворачиваются слезы радости.

Отец помогает ей выйти из кареты, все еще не встречаясь глазами. Рейнис не может спросить его — почему Робб, почему Север, почему не сказал. Вместо этого говорит:

— Не дай мне упасть.

— Конечно, милая. — Голос тяжелый, подавленный меланхолией.

Печалится ли он, что она покинет его навсегда? Помнит ли он ее мать? Или же он просто всегда печален — только таким она его и помнит? Он берет ее под руку, и они входят в септу; ледяная прохлада его прикосновения вызывает тревогу.

Она смотрит на лица, на окна, фрески и статуи — и боится смотреть на жениха. За алтарем поет хор, голоса певцов заливают толпу, пока все не смолкают. Свет отражается в камнях на ее платье и осыпает бликами гостей, фрески и статуи. Свет играет на ее брате и сестрах — они так рады за нее; на знатных лордах и леди — те и довольны, и завидуют, что кто-то породнился с королевским домом; на строгом лице Тириона, которого Рейнис и не ждала — и ей и радостно, и больно.

Свет ложится на Робба Старка, и Рейнис видит его впервые.

Он высок, рыжеволос и голубоглаз. Голубые глаза Талли — яркие, как у нее, но светлее оттенком, и очень красивые. В нем красиво все: широкие плечи, форма рук и челюсти, густые ресницы; то, как он держится — не с кичливой гордостью, а грациозно и чуть нервно. Все это заставляет Рейнис улыбнуться и расслабиться. Он тоже нервничает. Он тоже ее не знает.

Они могут стать друзьями — если она позволит себе это.

Рейнис встает перед ним, и Верховный септон начинает. Слов она не слышит — шум крови в ушах заглушает все, кроме голоса сердца, плачущего по матери. А Робб выглядит напуганным, когда поднимает свой серо-белый плащ Старков. Что он слышит вместо речитатива септона, пения хора и всхлипов его матери в толпе?

С нее снимают девичий плащ, и на миг она безымянна. Без дома. Была бы она счастлива, если бы испарилась прямо сейчас и возникла где-то еще — без имени и без проклятой крови? Рейнис закрывает глаза и представляет на своем месте маму. Куда ушла Элия — туда может последовать ее дочь.

Потом Робб накидывает на нее свой плащ, и Рейнис приносит клятвы. Она его, а он — ее, с этого дня и до последнего вздоха. Он целует ее мягкими губами, и Рейнис жаль, что не было времени узнать его лучше. По крайней мере, это приятно. Толпа взрывается криками, и Робб шепчет:

— Для меня честь встретить вас, моя леди-жена.

— И для меня честь встретить вас, мой лорд-муж.

Он берет ее под руку, бережно относясь к камням и кружеву. Рейнис смотрит на него.

— Скажи, я все делаю правильно? Не думаю, что ты уже делал это прежде.

Он смеется — и это приятный звук. Венчание у сердцедрева куда тише и строже — без ликующей черни, без семи певцов и хрусталя в окнах. Рейнис спрашивает у богов, позволят ли они ей быть счастливой — и не получает знака. Но река поет — ее голос тянется от самой Черноводной — и Рейнис решает: если старые боги держатся в стороне, пусть. Семеро тоже мало что делают, а на Севере есть реки и источники — они и станут утешением.

Пир — куда веселее. Все великие лорды Семи Королевств и их главные вассалы приехали посмотреть на свадьбу старшей принцессы Таргариен. Рейнис принимает знаки почтения от гостей, танцует отстраненный танец с отцом и гораздо более теплый — с Эймоном, позволяет близняшкам навалить ей на тарелку самой разной еды.

Дейенерис подходит, целует ее в щеку, желает счастья и здоровья, и Рейнис отвечает тем же. Дейенерис выглядит куда счастливее и живее, чем та бледная и грустная девочка, уехавшая в Хайгарден годы назад, и Рейнис рада за нее. Она не забывает уделить внимание Тиреллам — дать понять, как благодарна им за то, что они вытащили Дейенерис из ее скорлупы. Она была не прочь, чтобы ее саму отправили в Хайгарден, а не держали в Красном Замке; или чтобы леди Маргери с ее мягким остроумием и красивой улыбкой могла стать ее компаньонкой. Беседуя, Дейенерис и Маргери берутся за руки, и Рейнис немного завидует их близости.

Когда, наконец, находится время, она бросается в объятия дяди Дорана, тонет в аромате сандала. Доран и Арианна держат ее крепко, и Рейнис болтает обо всем и ни о чем — ее не прерывают и не одергивают. Дядя Доран вытирает слезы и говорит, что она прекрасна, как ее мать в день свадьбы, и желает настоящего счастья. Потом Арианна берет ее за руки, и они говорят так, словно и не расставались в детстве.

— Ты беременна?

— Да, мы решили подарить нашей Сарии брата или сестру. Если будет мальчик — назовем Лусерин, если девочка — Дореза. — Арианна гладит округлившийся живот. — И пусть бы уж скорее — тот, кто назвал это «утренней тошнотой», сильно преуменьшил масштабы.

У Рейнис теперь есть муж. У нее будут дети — рано или поздно. Мысль заставляет ее теребить руки, и она давит в себе беспокойство.

— Как поживает твоя дочка, Арианна? Я не видела ее в септе. Наверное, она такая же мелкая, как ты?

В ответ на такую дерзость, Арианна щиплет Рейнис за руку.

— Была с кузенами. Вон они, с младшим Старками. — Арианна показывает на Сарию, племянницу Лейну и племянника Монтериса — они и правда играют в игру с какими-то сложными хлопками. Ауран присматривает, чтобы хлопки не превратились в кражу пирожных. — Удивляюсь, что ты не услышала, как Монти предлагал Сарии утащить твою свадебную вуаль, чтобы сделать паруса для их игрушечных кораблей.

Рейнис хихикает, воображая, как печально известная банда Мартелл-Веларионов ворует у леди ленты и вышитые платки, чтобы соорудить себе корабль и уплыть в Эссос. Ауран вместе с братом взялся строить для Дорна флот, способный соперничать с королевой Нимерией и ее десятью тысячами кораблей, так что теперь и Дорн, и Королевские земли кормятся от торговли с Летними островам, Пентосом и далеким царством Маали на Соториосе, о котором говорят, будто оно целиком выстроено из золота.

Рейнис думает — не бывала ли даже четырехлетняя Росарио в Эссосе, в то время как она сама ни разу не ступала за пределы Королевской Гавани. Может, они уже встречались с Визерисом и Ашей. Если, конечно, те еще не в пути к Асшаю-у-Тени.

Дядя Доран отходит поговорить с Бендженом Старком — тот выглядит куда добрее, чем можно было бы ожидать от человека, чью семью в клочья разодрала любовь отца к Лианне. Она наблюдает за их серьезным разговором, и Арианна вздыхает:

— Никогда не думала, что твой отец позволит тебе выйти замуж, мое солнышко. — Она кладет подбородок на плечо Рейнис. — Ты расскажешь мне все о муже, когда узнаешь его. Я не позволю моей дорогой кузине мерзнуть в холодной супружеской постели.

Рейнис возмущенно пищит, а Арианна смеется. Потом близняшки утаскивают ее — пришло время первого танца с мужем.

Робб — хороший танцор; его мать — сама учтивость — даже на Севере, должно быть, учила его. Вопросов так много — каково это, когда твой дядя тебе отчим? Скучает ли он по Эддарду Старку? Не тяготит ли его старшинство над четырьмя братьями и сестрами? Рейнис не может представить столько младших — и всех живых разом. И она не знает, как вести себя правильно и по-женски, поэтому говорит первое, что приходит в голову:

— Вы очень высоки, мой лорд-муж. Не уверена, что мне это по душе.

Робб улыбается, его руки на талии — теплые и уверенные.

— Моим сестрам это тоже не особенно нравится. И называй меня Робб, моя леди-жена. Я не намерен тобой руководить.

— Тогда зови меня Рейнис, Робб. — Она приподнимает бровь. — Хотя я намерена быть твоей леди. Надеюсь, ты привык мыться каждый день, и вместе разбирать домашние счета, и быть допрошенным моими братом и сестрами под угрозой оружия всякий раз, когда я пожалуюсь на твои северные холодные манеры. — Он смеется тем милым смехом, и Рейнис тепло. — Я, конечно, шучу. Я почти ничего не знаю о Севере, хоть моя мачеха оттуда. Расскажешь, какой он, Винтерфелл?

— Винтерфелл больше Красного Замка, хотя и не такой живописный. — Робб уводит ее к столам, чтобы Рейнис попробовала северного эля, который обожает Эймон. Это… интересно. Он улыбается в ответ на ее гримасу. — Да, мы любим эль и мед, а не вино. И вместо турниров у нас рукопашные бои, одежда из шерсти и кожи, а замок огромный, серый и довольно скучный снаружи. Боги упаси, если тебе нужны шуты и менестрели. — Рейнис фыркает, а он кладет ладонь на ее руку. Ее рука ложится в его, как жемчужина в створку раковины. — Но утром, когда встает солнце, снег сияет, как лунные камни. Внутри стен течет горячая вода, так что тебе не будет холодно; а матушка уже заказала целый шкаф плащей и мехов для тебя, на случай, если, все же будет. Есть у нас и песни, и забавы, и вот теперь — есть принцесса. Надеюсь, ты будешь счастлива с нами на Севере.

Рейнис думает, сможет ли полюбить Север. Но руки Робба — теплые, а значит, и сердце, возможно — тоже. Быть принятой и любимой целым королевством, больше не находясь в тени отца и войны, что убила ее мать и брата, — это мечта, которая может стать явью. Она сжимает его руку.

— Я тоже надеюсь. — Он краснеет, а она примеряет улыбку, которой научилась когда-то у Арианны и Аши. — А если плащей и мехов окажется мало? Как ты меня согреешь?

Робб открывает рот, чтобы ответить, но тут музыка меняется на «Снял король корону, а королева башмачок», и Рейнис скручивается в крошечный клубок панического страха. Она не целовала мальчиков со времен своей обреченной привязанности к лорду Тириону; все, что она знает о постели, — это звуки из покоев Лианны и непристойные истории Арианны про Аурана. Вокруг нее собирается хохочущая толпа мужчин, вокруг Робба — толпа женщин. Обряд провожания. Сейчас они разорвут в клочья ее прекрасное платье, — и Рейнис хочется шипеть от ярости. Никто не тронет ее платье! Не после всего труда, что в него вложили! Но Эймон проталкивается вперед и подхватывает ее на руки. Он и вправду ее доблестный рыцарь. Рейнис говорит ему об этом, пока тот несет ее в брачные покои. Платье осталось целым.

— Я серьезно, Несса. — Он целует ее в щеку. — И кинжал я положил на столик у кровати.

— Спасибо, Джон, — говорит Рейнис, и они тихо смеются над детскими прозвищами. Никакой одинокой принцессы Рейнис и наследного принца Эймона — только леди Несса и сир Джон, исследующие Красный Замок в поисках драконьих яиц и призрака Эйгона. Она не скучает по своему печальному детству, но будет скучать по брату. Даже гвардейцы, ходившие за ними тенью, не смогли отнять этой близости.

Она входит в покои с огромной кроватью, покрытой подушками, и наливает себе вина. Оно пряное, крепкое, но, при этом — мягкое. Наверное, из Арбора.

Рейнис осторожно снимает свадебное платье, расплетает косы и вынимает опалы из волос, складывая их в миску на столике. Садится на кровать в нижней сорочке. Отпивает вина, а затем залпом опрокидывает весь кубок, когда тишина тянется слишком долго и, кажется, что сердце вот-вот выпрыгнет на пол и в огонь камина. Допивает добрую часть второго кубка, чтобы занять руки.

Сквозь дверь доносится гогот и советы, от которых у нее вспыхивают щеки, — перед тем, как вваливается Робб. На нем только нижнее белье и один шерстяной носок — на левой ноге. Он смотрит на нее, она — на его ноги, и потом смеется. Смеется до слез и пытается объяснить:

— Жаль тебя — один носок потерян, и его уж не вернуть. И как же нелепо — потерять носок в брачную ночь, когда я вот-вот потеряю невинность.

Робб мнется, и они слушают, как Эймон с близняшками у двери приказывают толпе расходиться, если не хотят испытать остроту меча Эймона. Он садится рядом и спрашивает:

— Хочешь ли ты быть со мной сегодня? Я не настаиваю… — Рейнис всхлипывает, и его глаза расширяются. Он что, боится? — Не то чтобы я не хотел… Конечно, хотел бы, ты прекрасна. Но ты моя жена, и я должен чтить тебя, и я не хочу… принуждать к…

Она целует его. Целует дважды и мягко говорит:

— Ко мне годами никто не смел приближаться. Единственный, кто осмелился, теперь за сотни лиг — со своей женой. И я боюсь, что даже мой государь-отец не любит меня. Как думаешь, ты однажды сможешь полюбить?

Робб в свете огня сперва выглядит печальным, потом — решительным. Он подносит ее руки к губам и целует. Рейнис дрожит от тепла, что разливается внутри. Оно наполняет ее и отражается, словно солнечный свет от поверхности реки.

— Единственной женщиной в моей жизни будет та, которой я принес клятвы. Может, не сегодня, да, но полюблю. Я твой, если ты примешь меня.

Рейнис кладет их руки себе на сердце.

— Расскажешь мне о своей семье, Робб? — Она приглашает его лечь рядом. На самом деле, она оставила свое девичество в седле много лет назад, а отец упорно не желает признавать, что она уже женщина. Сомнительно, что завтра утром на всеобщее обозрение будут вывешивать окровавленные простыни. Всегда можно порезать руку и списать рану на тренировку в стрельбе. Нет, ей не хочется думать о простынях и консумации, а хочется узнать своего мужа. Лианна и отец — страшное предупреждение о том, что случается, когда похоть ставится выше разума.

Робб устраивается рядом. Он теплый, и Рейнис удивляется, почему представляла северных мужчин ледяными. Она воображает будущее, где ей всегда тепло и солнечно у него под боком, — и вздрагивает. Робб накидывает еще одно одеяло сверху и улыбается, когда Рейнис возится, как малыш, ища удобное положение.

— С чего начать?

— Для начала — как ты терпишь трех младших сестер? — Он смеется, кровать дрожит, и Рейнис смеется вместе с ним. — Младшие сестры по утрам — сущие чудовища, когда всем нужно в купальни, им и в голову не приходит поторопиться. Эймон лучше лишь тем, что моется ночью — но и он засиживается там почти на час.

У него четверо братьев и сестер: Санса, Арья и близнецы, Эдвин и Бранда. Санса — такая же безупречная леди, как Рейнис, — вышивает платки и платья. Умеет играть на арфе и колокольчиках, охотится с ястребом в лесах близ Винтерфелла и принимает просителей в их собственном Великом чертоге, когда Робб, лорд Бенджен и леди Кейтилин заняты. Робб надеется, что она выйдет за Мандерли, который станет достойным мужем для северной леди, а, быть может, оснует собственную боковую линию Старков.

Арья, если слухи правдивы — настоящая дикарка. Но у нее острый ум, и она лучше всех считает среди братьев и сестер. Еще она очень любопытна: сама выучила высокий валирийский, только чтобы читать книги, которые не читал даже их мейстер. Рейнис предлагает обучить ее материнскому языку, и Робб говорит, что Арья будет в полном восторге. Потом шепчет, что Арье надоели сравнения с Лианной всякий раз, когда она рвет платье или играет с местными детьми. Однажды она собирается уехать в Эссос и прославить собственное имя.

У Эдвина пару лет назад был буйный период — нет ни дерева, ни башни в Винтерфелле, на которые он бы не залез. Как-то раз он едва не погиб, сорвавшись с гнилой ветки в богороще и упав в холодный ключ. Все думали, что он умер, но кто-то спас его и положил у сердцедрева — там его и нашел лорд Бенджен. Теперь он то проказник, как прежде, то неожиданно становится слишком серьезным для десятилетнего ребенка. Лорд Бенджен думает восстановить Ров Кейлин, а может, построить новую крепость или же сделать Эдвина кастеляном Винтерфелла.

Его близняшка Бранда — напротив, веселая, легкая девочка — любит метать топоры и помогать Роббу и леди Кейтилин с делами замка. Если переговоры с домом Амберов сложатся, Бранда выйдет за младшего сына лорда Амбера, Неда, и заложит новую боковую ветвь Старков. Робб надеется, что сможет выделить Бранде земли близко к Винтерфеллу.

Его голос убаюкивает, и Рейнис клюет носом, слушая, какая прекрасная у ее мужа семья. Они лежат бок о бок, а потом оказывается, так, что грудь Робба у нее за спиной, а его руки обнимают талию. Она просыпается спустя пару часов — так — и пытается понять, нравится ли ей это. Странно, что кто-то был так близко, кроме брата и сестер, когда те забирались к ней в постель во время грозы. Рейнис делает размеренный вдох, затем — выдох и расслабляется в его объятиях. Его грудь поднимается медленно и ровно, как волны прилива.

Рейнис спрашивает реку, сюда ли ведет ее путь, к мужу, который говорит, что полюбит ее. Она закрывает глаза и видит сон: мама расчесывает ей волосы, говорит, что любит, что знает ее, что гордится ею.

На следующее утро Рейнис открывает свадебные подарки вместе со своей семьей и свояками. Они с Роббом сидят во главе стола, Лианна и отец — на другом конце. По ее правую руку сидят Эймон и близняшки, а также Дейенерис, Арианна и дядя Доран. Со стороны Робба — его мать, дядя и братья с сестрами. Арья и близнецы уже успели подружиться, тогда как Эймон и Санса вздыхают вместе о том, как бы удержать эту троицу, пока за дело не взялись их матери. По крайней мере, милая Бранда поддерживает разговор с Лианной, тогда как прочие Старки избегают ее, словно серой хвори.

От Лианны и отца — набор серебряных гребней с лунными камнями; великолепно иллюстрированные книги по истории Севера и Старков; и лук из златосерда с Летних островов. Рейнис гладит ладонями гладкое дерево и переплеты и рассыпается в благодарностях. Это лучший дар, что она получала от них. Она говорит об этом Лианне, и у мачехи в глазах стоят слезы.

От новой родни — целый сундук шерстяных платьев и меховых плащей, удивительно мягких на ощупь; бархатное платье с такой изящной вышивкой, что сама Рейнис завидует мастерству, и с удивлением узнает, что всю вышивку сделала Санса; крепкие кожаные сапоги для верховой езды и бриджи; и резной колчан из сердцедрева, полный стрел.

— Лия сказала, что вы любите стрельбу и верховую езду, — охотно объясняет лорд Бенджен. — И мы не хотим, чтобы жена нашего Робба била оленей дурными стрелами.

Рейнис тронута. В семье только Лианна проявляла настоящий интерес к ее увлечению — может, это у Старков такая традиция?

От Эймона у нее уже есть кинжал, но он и близняшки дарят еще переплетенный в кожу сборник стихов; тонкое ожерелье из чередующихся сапфиров и рубинов, ограненных в маленькие солнца, и серебряные шпильки — тоже в форме солнц. Она тут же просит Робба застегнуть ожерелье, а сама закрепляет в волосах гребни и шпильки. Украшения не совсем сочетаются, но, все равно, очень красивы. Руки Робба — теплые, и, кажется, Рейнис уже давно столько не улыбалась. Лизелла подтрунивает над Эймоном, что хоть у кого-то из них есть вкус к подаркам, и Эймон соглашается — из них троих это Висенья.

От Дейенерис, а, следовательно, и от Тиреллов — шелковый веер, расписанный разноцветными драконами; седло с лукой, сделанной на просторский манер, такое, что можно было быстро запрыгнуть на лошадь даже с дамской посадкой; бочонок арборского золотого «чтобы не скучала в краю эля»; и, наконец, письмо, которое Дейенерис велит открыть, когда Рейнис останется одна. Рейнис благодарит, надеясь, что они смогут подружиться теперь, когда обе будут вдали от Красного Замка.

От гувернантки Рейнис получает целую стопку книг о том, как управлять замком. Это толстые тома с подробными схемами внутри, и ее охватывает тревога при мысли, что вскоре она станет леди Винтерфелла. Она занимается благотворительностью, но вот как вести хозяйство, оказывается, совсем не знает. Однако для того и книги. Рейнис смотрит на первую страницу — и, к своему удивлению, находит среди авторов Г. Бардвелл. Леди Гвинет подмигивает, и Рейнис надеется оправдать доверие своей дорогой наставницы.

Далее — дары со стороны материнской семьи. Арианна дарит дюжину затейливых флаконов с духами: каждый аромат накрывает Рейнис смутными воспоминаниями о визите в Дорн, когда она была ребенком. Три из них — жасминовые, и она сглатывает ком в горле: теперь на Севере с ней будет мамин запах. Хоть что-то от мамы. Арианна улыбается — кузина понимает, какой это драгоценный дар. Робб сжимает ее руку — и Рейнис гадает, понял ли он, почему ей на глаза навернулись слезы. От Аурана — небольшой маневренный корабль в Черноводной бухте, что сначала отвезет ее в Эссос, потом на Север и останется в ее владении. Его назвали Солнечная Дева, и Ауран говорит, что он сконструирован для хождения и по крупным рекам. Рейнис готова его расцеловать. От дяди Дорана — тяжелый фолиант по истории Дорна, с уже отмеченными для нее главами.

— Ты должна знать свою историю, — говорит он серьезно. — Уверен, это тебе пригодится.

Она слегка вздрагивает, ведя пальцем по корешку; песня реки в сердце звучит громче.

Есть дары и от прочих знатных лордов и леди. В основном украшения; тонкие ткани на платья; серебро и фарфор. Ничего страшного — ей нравятся красивые вещи, и в Винтерфелле все пригодится.

Дары Роббу гораздо практичнее. Безымянный валирийский меч от отца — это будет новая реликвия дома Старк. Пара породистых лошадей от Лианны, сочетающих северную мощь и дорнийскую резвость. Охотничьи снасти и оружие от братьев и сестер Рейнис. Огромный вытканный золотой нитью гобелен с изображением северных гор от Дейенерис. Дорнийские копья от Мартеллов вместе со свитками, где показаны стойки. Все прочее — в том же духе, и он ухмыляется Рейнис:

— Похоже, мне больше в жизни не потребуется заказывать себе сапоги. Так что моя леди-жена избавлена от вечной починки и штопки.

— Опрометчиво с вашей стороны предполагать, что я не позаимствую половину, мой лорд-муж. Вон те выглядят чрезвычайно удобными. — Робб и его братья с сестрами смеются, и Рейнис замечает одобрение в глазах леди Кейтилин. По крайней мере, свекровь не возненавидела ее с порога. Бедную женщину на Юге зовут Трижды Купленной Форелью, хотя она не выходила за Брандона Старка, а Эддарда отправили на Стену за поддержку восстания. Винит ли она Рейнис в поступках отца? Деда? Рейнис бы не осудила.

Завтрак проходит в непринужденных разговорах, хотя Рейнис видит, что дядя Доран не говорит с отцом, а лорд Бенджен крайне скован в общении с Лианной. Она молча злорадствует, что отец явно чувствует себя не в своей тарелке, и жалеет Лианну. Она не может представить себе разлада с Эймоном — или с Эйгоном, будь он жив. Но его нет, Лианна — королева, а Рейнис — будущая леди Винтерфелла. Боги никогда не были справедливы, а Лианна сделала свой выбор много лет назад.

Рейнис смотрит в окно — воды Черноводного залива искрятся на солнце. Через три дня она отплывет в Эссос. Покинет Красный Замок и родных и будет возвращаться лишь на свадьбы, коронации и похороны и станет по-настоящему замужней женщиной, а не только нежеланной дочерью от забытой первой жены. Она закрывает глаза и вслушивается в песню реки. Та звучит точь-в-точь как мамин голос, прогоняющий страх в сумрачных покоях. Рейнис отдала бы все, чтобы эта песня обрела плоть Элии Мартелл. Чтобы мать и брат снова были рядом, они все вместе поехали в Винтерфелл и были счастливы.

Рейнис делает вид, что чихает, чтобы объяснить слезы, выступившие в уголках глаз. После завтрака она ведет Робба и новую семью на прогулку по Красному Замку. Замок не так велик, как Винтерфелл, если верить книгам, но едва ли в Вестеросе найдется более вычурный. Гобелены от стены до стены, золоченые потолки, мозаики, выложенные драгоценными камнями — содрать бы отделку с одной стены, и хватит, чтобы прокормить всех нищих в Королевской Гавани. Разве что Утес Кастерли мог бы тягаться в роскоши, но его разграбили при пожаре в Ланниспорте во время Восстания Грейджоя. Сложены песни о том, как Старый Гордый Лев Тайвин Ланнистер отдал жизнь, чтобы убить Вороньего Глаза, Эурона Грейджоя. Очень печальные песни. А Тирион — очень здравомыслящий человек и не любит выставлять напоказ остатки семейного богатства. Рейнис думает — не устроить ли встречу с ним и его женой, Алиссой Леффорд, спросить о здоровье… но некоторые вещи лучше оставлять лежать тихо. Она замужем, он — женат; что бы там ни было между ними когда-то, ничего хорошего эта встреча не принесет. Кто она такая, чтобы беспокоить призраков?

Позже леди Кейтилин подтверждает, что Санса и Арья останутся в Королевской Гавани с близняшками.

— Невестка сказала, что вы близки с младшими принцессами. Она надеется, что общество моих дочерей будет им утешением в ваше отсутствие, — говорит она, беря Рейнис под руку, пока все смотрят тренировочный поединок Робба и Эймона.

Королевские гвардейцы наблюдают, чтобы никто не пострадал всерьез, и Рейнис сомневается, что Эймон ранит Робба, если только она не прикажет. Надеется, что его скоро посвятят в рыцари. Близняшки, а также брат и сестры Робба сидят рядом с лордом Бендженом, слишком уж воодушевленные перспективой, что чей-нибудь меч соскользнет и отрубит ухо. Из-за жары оба пренебрегли броней, так что уши под угрозой. Рейнис обмахивает себя и леди Кейтилин подаренным веером — лишь бы занять руки. Мускулы под кожей Робба она уже видела в брачную ночь, но видеть, как он владеет мечом… ее взгляд мечется между Роббом, Эймоном и Черноводной за замковыми стенами. Им предстоит отплыть через три дня, и ей кажется, что это одновременно очень долго и ужасающе мало.

Леди Кейтилин тихо вздыхает:

— Тяжело отпускать девочек на юг, но Санса создана, чтобы блистать при дворе. И Арье пойдет на пользу усвоить хорошие манеры до того, как придет время заключать помолвку или… как-то еще выбрать свою судьбу.

— До того как она присоединится к моему дяде и тетушке в Эссосе, бороздя моря и сражаясь с пиратами? — Рейнис улыбается, и леди Кейтилин выглядит так, будто ей срочно нужен глоток вина. А лучше целый кувшин. — Мачеха позаботится о них, а близняшки уже с ними сдружились. И мой брат, принц Эймон, не позволит, чтобы с кузинами что-то случилось.

Эймон выигрывает поединок — к радости близняшек и разочарованию Арьи. Не то чтобы Робб не заставил его попотеть — нет, ее муж, судя по всему, отличный воин. Она воображает его с двумя мечами — когда он станет крупнее с возрастом, или с тем новым безымянным валирийским. Он уже довольно высок и мог бы сражаться копьем. От мыслей ей становится жарко. Рейнис облизывает губы и тихо спрашивает:

— Вы знаете, что любит Робб… в леди? Я хочу быть ему хорошей женой, — и, к своему ужасу, начинает мямлить. Гувернантка была бы шокирована.

Леди Кейтилин улыбается и похлопывает ее по руке:

— Я спрашивала себя об этом, когда выходила за отца Робба. — Эддард Старк, человек, которому не позволили воспитать такого прекрасного сына. Прежде многих других отец Рейнис виновен перед ним. — А когда брала в мужья Бена, мне было страшно, что тот будет сердиться на меня за наше печальное прошлое. — Она смотрит куда-то сквозь. — Мне понадобился год, чтобы почувствовать, будто я действительно его знаю, — лишь потому, что позволила себе быть открытой с ним. Открыла ему сердце.

Рейнис вздрагивает и обмахивается сильнее, скрывая внезапный страх. Кейтилин поворачивается обратно:

— Будьте открыты с ним, принцесса. Честность и добрый нрав творят чудеса в браке. Думаю, больше ничего и не потребуется — он уже, похоже, вами увлечен.

Рейнис прячется за шелковым веером и мучительно краснеет, мысленно благодаря Дейенерис за такой полезный подарок.

— А в путешествии вы сами узнаете, что он любит в леди, а вы — в лорде.

Что же она любит в лорде? Рейнис обдумывает это, пока Солнечную Деву готовят к отплытию. Сначала — Браавос, затем — вниз по Ройне. Рейнис не уверена, стоит ли рисковать и идти до Волантиса: там могут быть пираты, или же тащить корабль в Пентос по одной из валирийских драконьих дорог. Она ведет пальцем по карте и дрожит от волнения. От Верхней Ройны к Гойан Дроэ, к Ни Сар, к Крояне. Все это — города, в которых она никогда не бывала, но там ее корни. Действительно, «в час, когда домой придешь».

Последние дни в Красном Замке она проводит на турнире в честь ее свадьбы; наглаживая Балериона; гуляя с Арианной и дядей Дораном в садах; и за шитьем с Лианной и леди Кейтилин, разговоры которых натянуты и скупы.

Арианна, на правах замужней женщины, дает ей советы. В основном — шепотом. И Рейнис кажется, что она сгорит от смущения. Советы Аурана куда практичнее: спать на двух сдвинутых кроватях и с двумя одеялами — чтобы, если муж перекатится во сне, можно было спастись и не быть раздавленной. Или, скорее, чтобы Рейнис не вертелась у него под боком до тех пор, пока он не сорвется и не сбежит в Эссос.

Тириона и его жену она тщательно избегает, но с радостью общается с Ширен Баратеон. Та прекрасна: длинные черные волосы, заплетенные в изысканные косы, синие штормовые баратеоновские глаза и точеная фигура, как у ее матери. Даже тонкий белый шрам от виска к щеке, оставленный разбойником, что пытался похитить наследницу Штормового Предела, лишь придает чертам изюминку. Ее родители, Станнис Баратеон и Серсея Ланнистер, не желают иметь с Железным Троном ничего общего сверх положенного вассалам, но Рейнис всегда считала Ширен очень умной и приятной леди. Та всего на три года младше Рейнис — ей пятнадцать, — так что им есть о чем поболтать. До Восстания Грейджоя Ширен жила в Красном Замке, но отец никогда не хотел, чтобы Рейнис переписывалась с наследницей Баратеонов. И вот, в тени садов они вновь сходятся; Рейнис надеется, что отец образумится и обручит Ширен с Эймоном. Было бы чудесно с ней породниться.

Празднества особенно забавны: лорд Денис Аррен из Долины по чистой случайности побеждает в общей схватке. Сир Сандор Клиган, сильнейший из всех, неудачно поскальзывается в грязи и налетает на булаву лорда Дениса. К счастью, никто не ранен — и самолюбие цело после того, как сир Сандор заявляет: «сука, которая крепко держит оружие, и должна забирать этих чертовых золотых драконов». Приз за второе место тоже недурен, так что он вполне доволен.

Рейнис с нескрываемой завистью смотрит состязания лучников, мечтая испытать свой новый лук из златосерда. Но, ясное дело, это было бы совершенно неприлично, так что она держит руки чинно сложенными на коленях. К ее радости, кузен Квентин Мартелл еле-еле, но выигрывает у стрелка с Марок. Арианна говорит, что Квентин намерен отстроить замок для себя и своей нареченной, Гвинет Айронвуд, хотя у самой Арианны все уже распланировано.

— Будто я позволю своему братцу голодать, — фыркает Арианна. — И это отлично заткнет рот Айронвудам — те все еще киснут, что мой Ауран лучше любого их прыщавого сынка.

Робб не участвует в рыцарских поединках, зато шепотом выдает Рейнис и близняшкам такие комментарии, что они заливаются хохотом. Кто бы знал, что Молодой Волк из Винтерфелла столь остер на язык насчет беззащитных южных воинов.

Эймон выступает в поединках на копьях со знаком благосклонности Рейнис, но в конце вылетает из седла. Побеждает сир Лорас Тирелл. Он коронует свою сестру, Маргери, венком из роз и фиалок. Позже Рейнис с Арианной видят, как Дейенерис и Маргери вынимают фиалки из венка, чтобы украсить платья, а из роз собирают букетики для детишек простолюдинов. Рейнис срывает лучшие садовые цветы, чтобы сделать еще, а Арианна перевязывает их золотыми лентами. Даже Ширен присоединяется. Радость на лицах детей — получить цветы от целой компании принцесс и благородных леди — стоит того, чтобы пожертвовать венком.

Ночью она читает книгу о Старках вместе с Роббом, который доволен точностью приведенных там сведений.

— Этот мейстер Уиллис, похоже, жил на Севере, — говорит он, ведя пальцем по корешку. — Интересно, что напишут через век обо мне.

— Ты намерен прославиться? — Рейнис вспоминает знаменитых Старков из Винтерфелла: Криган Северный старец; Брандоны — Строитель, Корабельщик и Факельщик. Столько Брандонов — и ни одного Робба. — Робб Рыжий — за бороду? Нет, слишком очевидно. Робб Мудрый или Справедливый — неплохо. Тебя уже кое-где зовут Молодым Волком.

Робб ловит ее взгляд.

— Быть может, Робб Поцелованный Солнцем. В веках известный как лорд, что привел на Север драконью принцессу и, вместе с ней, лето.

Честность и добрый нрав — вот что, решает Рейнис, ей нравится в лорде. И его слова, такие приятные и теплые.

— В нас воплотится союз Льда и Пламени. Похоже, мой долг — привезти тепло с собой, чтобы не окочуриться от холода.

Робб усаживает ее к себе на колени, Рейнис смеется и извивается, пока он перечисляет все способы, которыми будет обеспечивать ее дровами и сорока одеялами поверх сорока перин. Она надеется, что северные реки окажутся достаточно теплыми, чтобы купаться с ним. А если нет — согревать ее теперь будет он. Позже она рассказывает это Арианне, и та только откидывает голову и хохочет.

В день отплытия она встает до рассвета, чтобы посидеть с Дейенерис, которая крутит свои серебристые волосы в пальцах, пока цвет не размывается в белесую дымку. Она избегает прямого взгляда — и на миг Рейнис закипает: прямо как отец! Но замечает, что фиалковые глаза Дейенерис мечутся, как у самой Рейнис, когда она нервничает, — и злость сменяется сочувствием. Ей не хочется пугать тетю. Наконец, Дейенерис выпрямляется и говорит:

— Я хочу дружить, Рейнис. Я люблю Простор и хочу остаться там, но мир шире Хайгардена. И моя семья — тоже. Если позволишь, я бы хотела поехать с тобой в Эссос. — Она поднимает письмо — то самое, из свадебных даров. — Хочу быть настоящей семьей для тебя и нашего Визериса.

Рейнис открывает письмо. Дейенерис краснеет и бормочет:

— Просто прочитай все. Уверена, ты и так догадывалась.

Моей дорогой сестре,

Я рад, что мои советы насчет твоей Маргери принесли тебе утешение и помогли определиться. Я знаю, каково это — любить, быть любимым в ответ и, все же, быть лишенным этого из-за предрассудков общества. Мое предложение приютить вас с Маргери по-прежнему в силе, если ты сможешь расстаться с красотами Хайгардена ради моего скромного корабля. Передай привет Уилласу и старой леди и скажи им, что миэринцы не умеют готовить теплое вино с пряностями, так что стоит отправить арборское золотое из Простора на Восток — его несомненно оценят по достоинству. Аша и Кварл клянутся, что здешние гискарские вина годятся разве что краску растворять — и я склонен с ними согласиться.

Не удивлен, что Король-говнюк не сообщил нашей дорогой Рей о ее скорой свадьбе. Когда я жил в Красном Замке, он держал ее под стеклянной крышкой, снять которую можно было лишь ценой жизни. Но теперь крышка открыта, и мы увидим, достоин ли этот Робб Старк быть хранителем ключа.

Пишу тебе из Лиса, но через две луны мы будем в Браавосе. У меня есть для тебя подарок — не представляю, как переслать его с вороном, но что-нибудь придумаю. Твой старший брат — дурак, но упрямый.

Покажи это письмо нашей дорогой Рей или раздели пополам и передай ей только ее часть. Вот мои слова для нее:

Моя дорогая Рей,

Прости, что не ответил раньше. Переписка между Вестеросом и Квартом — задача не из легких, куда проще нам самим обогнать ленивые почтовые корабли и написать тебе уже из порта в Узком море.

Надеюсь, твой брак принесет тебе ту же радость, что и мой — мне. Боюсь, твой отец мог не предупредить тебя заранее о своих намерениях — Дейенерис узнала об этом только благодаря шпионам леди Оленны Тирелл. Боюсь, мы все знаем, что только леди Лианна способна склонить твоего отца к иному решению — и то лишь наполовину. Как бы то ни было, брак может стать проклятием и бременем, а может — благословением, которое спасет твою душу. Я помолюсь богам, чтобы твой союз даровал тебе утешение, здоровье, безопасность и любовь. Истинная любовь — не то, о чем поют менестрели. Она куда больше, чем все мимолетное и наносное.

Я жажду увидеть тебя, как и Аша с Кварлом. Ты еще не встречалась с ним, но он уже считает тебя частью нашей семьи. Мы направляемся в Браавос — отсюда недалеко до Белой Гавани, может, седмица или две пути с попутным ветром. Если пожелаешь, мы отправимся на Север и будем надеяться, что твоему отцу не взбредет в голову изгнать нас из Семи Королевств окончательно. А, может, встретимся с тобой и твоим супругом в Вольных Городах? Только если ты этого сама пожелаешь, разумеется. Если же ты возненавидишь своего мужа и захочешь спастись из ледяного плена, беги в Браавос — и мы увезем тебя к Нефритовому морю, где будем до конца дней есть сладкие апельсины и проматывать пиратские сокровища.

Со всей моей любовью,

твой безумный дядя Виз

Рейнис откладывает письмо и вытирает слезы. Дядя так близко — она увидит его в Браавосе раньше, чем дойдет ответное письмо. Какая удача! А может, песня реки привела Визериса и Ашу в Браавос, чтобы она встретилась с ними. Рейнис шлет благодарности Семерым, реке и даже Старым богам за дарованное ей счастье.

Она поворачивается к Дейенерис и улыбается, все еще растирая глаза:

— Я буду рада взять тебя с собой, Дейенерис. Жаль, Маргери не может поехать тоже. Она чудо.

Дейенерис вспыхивает так, что становится не видно бровей, и Рейнис беззастенчиво хихикает. Они смеются вместе, сквозь слезы, и над ними поднимается солнце.

В полдень они отплывают. Дейенерис и Эймон плывут с ними, вместе с командой. Отцу не по душе отпускать единственного наследника мужского пола из Королевской Гавани, но Эймон, как всегда, находит слова. Рейнис обнимает плачущих Висенью и Лизеллу, целует и обещает им чудесные истории и подарки при встрече. Прощается с мужниной семьей, обнимает милую Бранду, когда та просит об этом. Ее едва не сбивает с ног Арианна — в отчаянии, что не может отправиться с ними из-за своего положения. Потом она замирает и неуверенно обнимает Лианну. И вот — отец. Она ждет, когда он встретится с ней взглядом, и выдыхает, когда он делает это впервые за долгие годы.

— Прощай, дочь моя, — шепчет он.

— Прощайте, отец, — Рейнис кланяется настолько низко, насколько позволяет простое дорожное платье. К ее изумлению, он целует ее в лоб. Потом отстраняется — и ей пора уходить. Она прикусывает губу, чтобы не расплакаться.

Рейнис остается на палубе, пока Солнечная Дева отходит, машет собравшейся толпе. Робб — по правую руку, Эймон — по левую, их присутствие поддерживает ее. Королевская Гавань медленно тает за кормой. Рейнис дрожит. Она идет к реке, поющей ее имя. И боится, что еще очень нескоро вернется назад.

Большая часть луны уходит на путь до Браавоса. Каюты Солнечной Девы уютные, они завалены подушками, но Рейнис не может в полной мере их оценить. Чем ближе они к Эссосу, тем громче песня реки в ее крови. Ночами она почти не спит. Под луной ходит взад-вперед и молится о попутном ветре, чистом небе и спокойном море. Возможно, ей не дано все сразу, но если бы могла, она отрастила бы крылья и немедленно полетела к реке. Даже тренировочные поединки с Эймоном не помогают унять тревогу. Она заполняет воздух историями про Арианну и Визериса, вспоминая, как они шокировали Красный Замок до того, как Визерис сбежал с Ашей. Дейенерис и Эймон ничего не замечает, а вот Робб, она видит, тревожится, но не знает, что сказать. Ночью, когда они ложатся спать, и Рейнис смотрит в стену, она обязательно прижимается к нему. Кажется, он расслабляется, когда они лежат рядом, и ей не хочется, чтобы Робб тоже страдал от бессонницы.

Иногда они даже целуются — когда их единственный ночник — это луна, а все, кроме ночного рулевого, спят. Это так странно и так чудесно — когда одна его рука лежит на ее талии, а другая — путается в волосах. Так тепло, так мягко, так много покалывающих разрядов, бегущих по конечностям, словно молния без грома. А когда она осмеливается слегка прикусить его нижнюю губу, звуки, которые он издает, откликаются у нее в груди… и это пугает. Пугает, как ей это нравится — и как легко в этом потеряться. Разве не потерялась ее мать в отце, пока он не выбил почву у нее из-под ног? Она не может ослабить хватку вокруг сердца — вдруг отдаст, и его разобьют. Но тело жаждет его прикосновений. Каждую ночь она мечтает о том, что шептала ей Арианна про брачное ложе; наслаждается тем, как темнеют его синие глаза, когда она вздыхает ему в губы. Ей так ей нужна эта тьма…

Словно видение, Браавос поднимается на горизонте. Рейнис вытаскивает сонную Дейенерис из постели, чтобы вместе смотреть, как медленно приближается берег. Дыхание перехватывает, когда они, наконец, проходят под могучим Титаном. Он рычит, и рык эхом отдается в чистом голубом небе, разносится по воде и вибрирует внутри нее. Рычит, рычит — ее тело рычит, потому что река так близко — она чувствует в воздухе ее вкус. Эймон сжимает ее плечо, и она опирается на него, чтобы удержаться.

Они говорят об аренде дома, о встрече с Морским владыкой Браавоса, и Рейнис понимает, что надо соблюсти приличия — но тело кричит о реке.

— Еще чуть-чуть, — шепчет она себе.

Всего лишь день — что такое день после целой луны? Надо лишь быть хорошей принцессой, поспать в мягкой постели с красивым мужем, и на следующий день она увидится с любимым дядей и свояченицей и, наконец, отправится к реке. А у Морского владыки, говорят, есть свадебный дар для нее и Робба. Было бы чудовищно заставлять важного человека ждать из-за песни реки, которую никто, кроме нее, не слышит.

Они сходят с Солнечной Девы в наемную лодку. Браавос прекрасен. Воздух пахнет солью и свежей рыбой, а не экскрементами и гнилью. Бесконечные серые каменные дома тянутся к небу, но каждый дом — со своим лицом, кладкой и узорами. Город каналов, а не конных дорог, и Рейнис устраивается между Роббом и Эймоном, пока их лодка скользит к дворцу Морского владыки. Робб кладет подбородок ей на макушку, будто Рейнис ростом с Арианну, и она тыкает его в бедро. Не такая уж она маленькая!

— Винтерфелл и Зимний городок выглядят похоже, — говорит он. — Все дома из камня, чтобы защитить от ветра, и резьбы на стенах столько же, сколько вышивки на твоих платьях.

Если Север и правда похож на Браавос, Рейнис уже наполовину в него влюблена. Она понимает, что городу каналов не место в земле, которая зимой замерзает, но эта мысль все равно согревает.

— А правда, что снег у вас бывает и летом? А на лугах растет вереск, и по утрам он покрывается инеем и блестит как хрусталь? — Она легко это представляет — и вдруг чувствует тоску по месту, где еще не была.

Робб кивает, невольно покачивая ее голову.

— Я сам тебе покажу.

Дейенерис усмехается, и Рейнис показывает ей язык:

— Возьмем мою тетушку с собой, а то она считает, что лучшие цветы растут в Просторе. Есть ли в Просторе сверкающий вереск, Дейенерис?

— Ты удивишься, но лед есть не только на Севере. Если хочешь, посыплю весь Хайгарден инеем и пришлю тебе картину. — Она кивает на Эймона. — Да и уверена, если Эймон достаточно долго посмотрит на кувшин воды, та запросто замерзнет.

Они шутят по пути к Дворцу Морского владыки, и сердце Рейнис то взлетает от счастья, то падает от тревоги. Морской владыка хил и немощен, но глаза у него острые, как у дяди Дорана. Целый час они говорят о стеклянных садах, стрельбе, новых торговых путях между Семью Королевствами и Браавосом. Эймона и Робба завораживают водные танцоры, а Дейенерис мечтает увидеть фрукты из Простора на столах браавосийцев. Рейнис чинно держит руки на коленях, а ступни — на полу, и не сдается рыку в крови. Дейенерис косится на нее, но молчит. Потом Морской владыка выпрямляется:

— А теперь — ваш свадебный дар. — Слуги вносят лакированный ларец, и он проводит пальцами по крышке. — Однажды, леди-принцесса, Морской владыка задолго до меня поклялся королю, который царствовал задолго до вашего отца, что сохранит три прекрасных камня. И пока камни не треснут, они останутся у него.

Он поднимает крышку, и Рейнис слышит, как ее спутники ахают. Внутри — три драконьих яйца. Одно — густо-янтарное с золотисто-зелеными крапинами; другое — лиловое с завихрениями синего и белого; последнее — радужно-серое, как перламутр, меняющий цвет от света. И на каждом — сеть мелких трещин.

— Похоже, — говорит Морской владыка, — им место у принцессы из Дома Таргариен, а не у меня. И, хотя многие пытались, только те, в ком есть кровь дракона, стали всадниками.

Рейнис понимает. Три окаменевших яйца — сокровище; три готовых к вылуплению — риск сжечь Браавос, если драконов не убить немедля. Кто, как не Браавос, знает кровавую историю драконов и пламени? Рейнис берет одно яйцо в ладони — и чувствует жар, пробирающий до нутра. Как миска с горячим супом, как вода реки, когда она поет. Рейнис протягивает яйцо Дейенерис — не мерещится ли — но та тоже дивится теплу.

Рейнис спрашивает:

— Полагаю, если Волантис или иные Вольные города выступят против Браавоса, вы ждете помощи от союзников?

Морской владыка улыбается:

— Браавос — друг Вестероса и Семи Королевств, леди-принцесса.

В особняке, щедро предоставленном Морским владыкой, Рейнис кладет яйца у огня и обращается к брату:

— Эймон, тебе предстоит написать отцу. Ты знаешь, как подать знак так, чтобы шпионы не поняли про яйца.

Губы у нее кривятся — она думает о том, как близки Эймон с отцом, тогда как ее отец едва выносит. Но она разглаживает юбку и лицо. Не время для ревности, когда тут практически вылупились драконы.

— Я напишу, — говорит он. — Это… странно. — Он осторожно трогает фиолетовое яйцо и отдергивает руку. — Уверен, отец перерыл все библиотеки Семи Королевств. Он будет знать, что делать.

Дейенерис долго смотрит на яйца, и лишь когда Эймон подает ей руку, отвлекается.

— Пойду, набросаю черновик, — говорит Эймон. — Дени, ты выглядишь усталой.

Дейенерис согласно бормочет что-то, и они уходят. От повисшей тишины у Рейнис закладывает уши, и она усилием воли заставляет себя не ерзать. Робб выглядит задумчивым, и она, наконец, спрашивает:

— Тебе холодно, Робб? Здесь теплее — присядь со мной.

Он садится рядом и молчит. Через несколько минут, глядя на блики на скорлупе, спрашивает:

— Что ты имела в виду нас

чет помощи Браавосу? Почему владыка отдал их тебе, когда мог бы иметь трех драконов?

— Люди и раньше пытались укротить драконов, но это удавалось только тем, в ком есть валирийская кровь — потому Танец Драконов почти уничтожил Таргариенов. Это стало началом упадка моего Дома. — Рейнис прислоняется к нему. — Морскому владыке не нужна красивая безделица, способная неожиданно разрушить его королевство. И это выгодный обмен для обеих сторон. Мой государь-отец получает драконов — доказательство превосходства Таргариенов; Браавос — гарантию, что в будущей войне с Волантисом, Лисом или кем угодно мы придем и поджарим их врагов.

Робб медленно кивает:

— И в Вестерос никто не сунется при трех живых драконах — разве что кто-то очень сильный. Или очень глупый.

Рейнис закрывает глаза. Подступает мигрень. Этого ли хочет от нее река? Стать драконьей всадницей из легенд — сжигать лордов в их замках и спать с собственным братом? Нет. Никогда. Значит, возрождение драконов — это ради будущего. И почему яйца трескаются именно сейчас, после века в окаменении?

— Не думал, что когда-нибудь увижу такое, — говорит Робб. — На Севере всегда была магия — и Старые боги. Но теперь магия возвращается и в остальной мир.

И волшебство та песнь таит…

Рейнис вздрагивает. Мамин голос отзывается в комнате — и все становится чуть яснее. Робб спрашивает, что случилось, но Рейнис молчит. Она решается довериться ему целиком, сгорая от страха, надежды и осознания, как хрупко ее сердце. Если он не поймет — она погибнет; она должна заставить его поверить.

— Робб, я должна рассказать, почему так хотела в Эссос.

Робб слушает молча, пока она объясняет то, что знает. Река в песне — Ройна, и она зовет ее, с тех пор как Рейнис пела на Черноводной. В воде Ройны есть магия. И быть может, эта магия — и есть то, что возвращается в мир и заставляет рождаться драконов?

— Я узнаю наверняка, только если мы дойдем до истока Ройны. Край суровый в море льда… забавно, правда? Услышав о нашей свадьбе, я боялась возненавидеть Север и думала, что Север возненавидит меня. А река тоже течет с севера. — Она обвивает руками его плечи, а его руки ложатся ей на талию. — Пойдем со мной к Ройне. Может, и тебе она споет?

— Куда ты — туда и я, — говорит он. Целует ее в лоб, и она краснеет. Ей все еще неловко от такой близости, и, вероятно, это не пройдет до самого Винтерфелла. Рейнис прикусывает губу и спрашивает — верит ли он ей. Иначе все пропало. Робб вздыхает:

— Признаю, я услышал много всего, и это сложно уложить в голове. Но и мне есть что рассказать.

Рейнис склоняет голову и слушает. У него, его брата и сестер в Винтерфелле есть щенки лютоволков, первые, кого видели южнее Стены за века. Волка Робба зовут Серый Ветер — он свирепый, но верный, воет и на луну, и на солнце. И порой, ночью, когда Робб вымотан или не находит себе места после замковых дел с дядей и уроков мейстера, ему снятся странные сны. Сны, где он — лютоволк: охотится в лесу или сворачивается клубком у очага с братьями и сестрами. Глаза у Рейнис расширяются, и песня реки вторит словам Робба волчьим воем. Ее муж — варг-перевертыш; на свадьбу ей подарили готовые вылупиться драконьи яйца; и кто знает, что готовит им река.

— Магия возвращается, — шепчет Рейнис. — Песня, твои сны, драконы — все возвращается. И, думаю, это из-за тьмы, которую я увидела тогда в реке. Тьмы на далеком севере, которая…

— …которая уничтожит все на своем пути и поднимет мертвых, чтобы захватить землю, — шепчет Робб в ответ.

Его голубые глаза, такие же, как у нее, и при этом — совсем другие, полны тысячей чувств. Страх. Тревога. Решимость. Забота. Мягкость, которую чувствует и она, глядя на него. Робб водит ладонью по ее спине, успокаивая.

— Старая Нэн рассказывала нам о Долгой Ночи в детстве. Я не придавал значения — сказки… но сказки откуда-то появились. Если все это правда — всем грозит опасность. — Он зажмуривается, и она целует его, стараясь успокоить. Робб вздыхает и подхватывает ее на руки. Они падают на постель, обнимаются, ищут тепла. Некоторое время только целуются и отпускают страх через простую телесную близость. Он выдыхает ей в губы:

— Споешь мне эту песню о реке, Рейнис? Я хотел бы ее услышать.

Она поет на общем, чтобы он понимал; он вздыхает так, будто с его плеч свалился огромный груз. Она перебирает пальцами его густые рыже-каштановые волосы, чувствует его дрожь. Робб засыпает, и она смотрит на него. Потом устраивается рядом — голова под подбородком, руки переплетены. Так тепло, и она чувствует себя в безопасности, даже при том, что магия кипит вокруг. Он — безопасен, понимает она. Он ей верит.

Рейнис ослабляет хватку и засыпает. Ей снится вереск в инее и горные реки, прозрачные и теплые, как горячие ключи, — и большой серый волк, воющий на луну.

Она просыпается с первыми лучами солнца — от ворчания Робба во сне о том, что это не он стащил буханку хлеба. Ее смешок будит его, и они завтракают вместе с Эймоном и Дейенерис. Тетушка выглядит бледной, но с удовольствием выпытывает у Робба все позорные байки из его детства. Дейенерис и Рейнис хохочут, пока Робб рассказывает, как обвалялся в муке, чтобы напугать сестер, но напугал септу; и как вместе с законнорожденным сыном лорда Болтона вывалил бочонок тухлой рыбы на противного лордова бастарда. Потом Рейнис заговаривает с Эймоном, а Робб начинает выспрашивать Дейенерис о ее собственных детских глупостях, и три белых слона в комнате на время забыты.

Рейнис слишком боится оставлять яйца в особняке, поэтому заворачивает их в одно из своих платьев и укладывает на дно сумы. Робб и Эймон вооружены, Рейнис внимательно следит за сумкой — едва ли какой-то карманник унесет столь смертоносную добычу. Дейенерис мутит от нервов, и Рейнис сжимает ее руку:

— Закончим дела у Морского владыки, а вечером встретимся с Визерисом и Ашей. Они умрут от зависти, что у нас скоро будут драконы. Сегодня мы будем гулять вдоль берега, болтая только о приятном. — Рейнис глубоко вдыхает и выдыхает. — Все будет хорошо. Вот увидишь.

Визерис и Аша живут на своем бриге под названием Веселый Кракен, вместе с их возлюбленным, Кварлом Девицей, и разношерстной командой, состоящей из летнийцев, квартийцев и уроженцев И-Ти. Там даже есть женщина из Тайного Города Нефера, что расположен на далеком севере Эссоса.

Порт расположен далеко от их особняка, и в нем очень людно. Рейнис видит впереди длинные серебряные волосы Визериса — и сдерживает себя, чтобы не броситься ему в объятия, как маленькая девочка. Ей было всего двенадцать, когда он уехал, и она едва помнит его лицо…

— А вот и моя дорогая Рей, — говорит Визерис, и его голос отзывается у нее в груди. Он стал выше — почти как отец — и, наконец, перерос подростковую нескладность. Объятия у него такие же крепкие и надежные, как она помнит. А пахнет он пряностями, названия которым она не знает, этот запах окутывает Рейнис. — Как же так? В последний раз я мог носить тебя в кармане — и еще бы осталось место для мелких монеток.

Она легонько пинает его в голень:

— Попробуй сейчас, Виз. Тогда и жена тебя не спасет.

Визерис хохочет своим грудным смехом, и Рейнис поворачивается к Аше. Та тоже выросла — с острыми скулами и короткими волосами она похожа на сказочную сирену — наполовину женщина, наполовину хищная птица. Аша ухмыляется, и Рейнис, вывернув руку из объятий, тянется к свояченице:

— Может, ты спасешь меня? А то я сейчас тресну пополам, и мой муж останется вдовцом.

Аша становится за спиной Визериса, целует его в щеку и прикладывает нож его к горлу:

— Я забираю принцессу. — Она подмигивает Рейнис — та прыскает — и Роббу, который, кажется, в ужасе.

Визерис ухмыляется, сжимает Рейнис напоследок — и отпускает. Потом идет к Дейенерис и делает то же самое. Та смеется и брыкается, пытаясь вырваться из мертвой хватки брата. Аша приветствует, а если точнее, пугает Эймона, и тот изображает статую, если не считать замечания, что Аша будто стала ниже. Робб издает недоверчивый смешок и откидывает прядь со лба.

— У вас в семье всегда так? — спрашивает он у Рейнис.

— Только с теми, кого любим, — отвечает та. Он смотрит на нее, как на сумасшедшую. Она берет его за руку и ведет к Веселому Кракену. — И это они пока трезвые. Ты еще не видел, как мой милый дурной дядя пытается перепить свою жену.

В этом смехе и шуме вокруг Рейнис на миг удается заглушить песню реки и просто вдохнуть радость присутствия близких. Ни отца, ни Лианны, ни теней в замке — только ее самые любимые люди в городе за морем и ее муж — рука об руку. Если это и есть настоящее счастье, пусть оно будет с ней всю жизнь. Рядом с ними.

Примечания автора:

Теперь компания в Эссосе вместе с Визерисом и Ашей. Восстание Грейджоя в этом AU было куда более жестоким, чем в каноне. Крайне. В результате, когда Визерис предложил Аше сбежать, она ухватилась за этот шанс обеими руками и больше не оглядывалась. Здесь она не замышляет стать королевой Железных островов — свое счастье она нашла, ходя по Нефритовому и Летним морям, — но и она, и Визерис будут важными фигурами в грядущем конфликте.

Три яйца, которые Морской владыка дарит Рейнис, — это те самые три яйца, которые Элисса Фарман/Алис Вестхилл украла с Драконьего Камня и продала прежнему Морскому Владыке примерно за столетие до событий этой истории. Это не Дрогон, Визерион и Рейгаль — для ясности. Яйца вылупляются потому, что магия возвращается в мир в ответ на пробуждение Короля Ночи; если их оставить, они, возможно, вылупятся через год? Три года? Трудно сказать, но это очень неудобно. Интересно, кто ускорит процесс и как…

После того как Визерис и Аша велят команде заняться личными делами, все собираются в капитанской каюте Веселого Кракена. Он похож на пиратский корабль из песен, только оружия, прислоненного к стенам, куда больше, и стол весь в зарубках от ножей.

Рейнис с радостью знакомится с Кварлом, о котором знала лишь из писем Визериса. Он железнорожденный, как и Аша. Когда Пайк пал, ему со стайкой других мальчишек удалось уйти на корабле в Пентос, где он нанялся грузчиком в порт. А когда Визерис и Аша сбежали из Вестероса и прибыли в Пентос, они встретились — и больше не смогли расстаться.

Кварл красив настолько, что позавидовала бы любая леди — со светлыми волосами и длинными ресницами — и невероятно добр. Пожалуй, поэтому Визерис и Аша обожают его: втроем они дополняют друг друга. Визерис с его харизмой и непростым характером; острые углы и юмор Аши; очарование Кварла.

Рейнис вспоминает старую песню о том, как Серебряный Принц пожелал взять в жены солнце и луну. Лианна и отец тогда едва не приказали вырвать певцу язык, и Рейнис вздрагивает от мысли, что мама и Лианна могли бы делить отца. Словно это честь — быть одной из двух жен: быть опозоренной перед половиной королевства из-за венка из роз, а затем принять другую женщину в собственной семье.

Рейнис выдыхает и смотрит, как Аша бесстыдно флиртует и с Визерисом, и с Кварлом. Она кладет ноги на колени Визерису, а Визерис тянет один из песочных локонов Кварла. Нет, с ее дядей и свояченицей все совсем не так. Для Визериса и Кварла — честь быть одним из двух мужей; а для всех троих — разделять любовь, данную свободно и поровну. О таком не поют в песнях. А ведь Визерис говорил, что истинная любовь — вовсе не баллада.

Будет ли их с Роббом любовь такой, как в лживых песнях? Или они полюбят друг друга так, что никто и ничто не сможет это запятнать?

Она слышит, как Эймон жалуется Визерису на непоследовательные замыслы отца:

— То он планирует женить меня на Маргери Тирелл и переселить Дейенерис из Хайгардена в Утес Кастерли, чтобы она обольстила какого-нибудь ланнистерского отпрыска. Потом решает, что мне лучше взять Ширен Баратеон, а близняшек хочет выдать за Эдмара Талли и Джоннела Аррена. Потом опять заговаривает о пророчестве про трехглавого дракона и хочет, чтобы я женился на собственных сестрах. Я не понимаю, почему он не может выбрать путь и держаться его.

— Увы, мой брат всегда был таким, дорогой племянник. Ничем и никем он не был доволен, — Визерис делает долгий глоток вина и морщится, но, все же, проглатывает. Мало что устраивает Визериса, даже собственная коллекция драгоценных вин. — И, боюсь, сбежав с Ашей, оказал тебе плохую услугу. Все еще ходят слухи о тайном эдикте короля Эйриса?

Рейнис фыркает:

— Ты давно не был дома и, должно быть, забыл, что лорды всегда предпочтут сговорчивого второго сына наследникам неприятного им первого. Думаю, отец даже обрадовался, когда ты исчез — это избавило его от опасности смуты. — Она поворачивается к Аше и Кварлу: — Собираетесь предъявить права на Железный Трон и скинуть отца в море? Это измена, но я никому не скажу.

Она видит, как Эймон дергается, — и тут же жалеет о сказанном. Затем делает еще глоток отличного вина. Эймон знает, что все они думают об отце; это не должно быть неожиданностью.

Аша ухмыляется, постукивая по топору на бедре:

— Моя корона при мне. Всякий раз, как я вижу дверь, что не распахивается перед моей царственной персоной, достаю корону — и прохожу свободно.

Рейнис хихикает. Аша приподнимает бровь, глядя на Робба:

— А вы, лорд Старк? Имели удовольствие лицезреть Короля-говнюка собственными глазами, — Рейнис едва не выплевывает вино, — а о цареубийстве речей не ведете. Даже против его Подхалима-десницы не злоумышляете. Как благородно.

— Мы, северяне, дорожим своей честью, — говорит Робб, чуть помедлив. Рейнис понимает, отчего сын Дома Старк и Севера — извечного врага железнорожденных — чувствует себя неловко рядом с последней дочерью Дома Грейджой: отец истребил остальную линию. Даже маленький Теон Грейджой, девятилетний мальчик, был убит. Робб делает глоток меда. — Только она и законы гостеприимства удержали меня от того, чтобы спустить короля с лестницы прямо в септе после нашей с Рейнис свадьбы.

Глаза Рейнис расширяются, Аша заливается смехом:

— Позор! Но хорошо, что сдержался: я хочу присутствовать, когда Юный Волк все-таки оскалит клыки. — Она косится на Эймона и обрывает себя. — Но хватит об измене — ночь только начинается. Пробовал когда-нибудь черное рисовое вино из Лэнга? Посмотрим, из чего вы, северяне, сделаны.

И они пьют. Играют в дурацкую йи-тийскую игру на выпивку: показывают один из трех знаков рукой. Кулак бьет два пальца; два пальца бьют раскрытую ладонь; раскрытая ладонь бьет кулак. Кто проиграл — делает глоток лэнгского черного рисового вина, которое поднимет мертвеца и уложит его обратно. Щеки Робба наливаются алым, Эймон икает на каждом втором вдохе. В какой-то момент Рейнис валится на Кварла и Дейенерис, и они втроем распластываются на полу, хихикая и промакивая разлитое драгоценное вино шелковыми платками.

Потом Визерис достает лютню — и, с большей помпой, чем бывает, когда сир Лорас выходит на турнир, начинает играть. Голос у него приятный, хоть и прерывающийся от того, что он пьян. Он распевает баллады на языках, которые Рейнис не узнает. Она смотрит, как Аша и Кварл подпевают — фальшиво — лишь бы заставить Визериса фыркать и ворчать — и воображает на их месте маму, отца и Лианну. Потом картинка меняется — и она видит маму рядом с сиром Джейме. Потом — себя и Робба. Моргает и понимает, что и впрямь поет с Роббом. У него прекрасный голос; они сбиваются, когда замечают, что смотрят друг на друга, и оба краснеют.

Дейенерис выдергивает лютню и требует у Визериса обещанный в письме подарок. Кварл приносит лакированный ларец — почти как тот, что подарил Рейнис Морской Владыка. Сердце замирает. Теплая пелена опьянения слетает, оставляя холод. Нет, не может быть… какова вероятность?..

— Мы нашли их в Асшае-у-Тени, — тихо говорит Визерис. — Одна хитрая заклинательница теней буквально всучила их нам. Сказала: нам предназначено отдать их матери без отца, невесте огня, что обручена с розами. — Аша и Кварл фыркают, сам Визерис ухмыляется. — Трудно разобрать, что бормочет женщина в глухой маске, а мы никогда не годились для высоких пророчеств.

— Мы решили, что это для тебя, — говорит Дейенерис Аша. — У меня-то двое мужей, у дорогой Рей тоже есть муж, а принцессы-близняшки и без того избалованы.

Дейенерис осторожно открывает ларец — и точно: в нем три драконьих яйца. Одно — черное, как обсидиан, с алыми разводами; другое — светло-кремовое с золотыми прожилками; третье — поровну зеленое и бронзовое, словно расколотый жеод. Как и на тех, что принадлежат Рейнис, на них сеть мелких трещин. Рейнис будто со стороны видит, как достает свои яйца из тайника и ставит рядом. Визерис, Аша и Кварл переполняются вопросами — как пенится Черноводная после шторма.

Рейнис пробирает дрожь: дремавшая песня реки становится громче и зовет — к воде. Она не может радоваться этим драконам, этим мрачным напоминаниям о валирийской крови, что воюет в ней с дорнийской; она чувствует, как напрягается тело Робба — он тревожится. И, пока Дейенерис с Эймоном вслух гадают, как разбудить драконов, Рейнис выводит Робба на палубу Веселого Кракена. Браавос не спит, огни отражаются воде каналов. Дыхание вырывается легким паром.

— Винтерфелл будет таким? — спрашивает она. — Огни, а снег как море?

— Зимний городок не так велик, как Браавос, и Винтерфелл — всего один замок, хотя и размером с половину этого города. Летом поля — изумрудные, — он становится у нее за спиной и обнимает за талию. Она приваливается и закрывает глаза. — А ночью, когда небо ясное, видны звезды — разных размеров и цветов. Целое море звезд.

Рейнис воображает такие звезды, какие никогда нельзя увидеть за дымом и гарью Королевской Гавани. Она могла бы жить счастливо под таким небом — плевать на холод. Робб ненадолго замирает и шепчет:

— Когда я впервые увидел тебя идущей ко мне в септе, в сиянии драгоценных камней, и с твоими темно-синими глазами… Ты показалась мне богиней далекого Севера, что спустилась с небес.

Она разворачивается лицом к нему. Достаточно близко, чтобы пересчитать его темно-рыжие ресницы. Достаточно близко, чтобы увидеть все в его глазах. Привязанность. Обожание.

Любовь.

Как он может любить ее, если она все еще крепко держит свое сердце, вцепившись изо всех сил?

Рейнис прижимается к нему:

— Я была не лучшей женой эти недели. Прости. — Он хочет возразить, но она качает головой: — Нет, я берегла от тебя сердце. Ты должен знать, почему я боялась. — Она кладет щеку ему на плечо, чувствуя подъемы и падения его груди. — Знал ли ты, что раньше я любила другого?

— Тириона Ланнистера. — Рейнис кивает, сжимая и разжимая пальцы на его дублете. Робб лишь обнимает ее крепче. — Он подошел ко мне на свадьбе. Сказал, что ты бесценное сокровище, ради которого не жаль положить жизнь. И что я должен чтить тебя. Или умереть.

Она улыбается сквозь внезапные слезы:

— Мы были детьми, когда встретились. Лорд Тайвин привез его в Красный Замок — в товарищи Визерису и чтобы убедить моего отца обручить с ним принцессу. Ходили слухи, отец хотел выдать за Тириона Дейенерис — угодить лорду Тайвину, но держать Ланнистеров подальше от трона, — но мне он этого не говорил. А мы с Тирионом подружились. Стали лучшими друзьями.

— Что случилось?

Рейнис притирается еще ближе, он гладит ее волосы. Ей так хорошо, что кружится голова.

— Лорд Тайвин понял, что мы лишь становимся ближе. И, хотя наследник Железного трона — Эймон, я его наследница. — Она кривит лицо: — Конечно, некоторые пытались поставить меня после Висеньи и Лизеллы. Много кто ненавидит Дорн — хоть и скрывает это за витиеватой полуправдой — а я выгляжу весьма по-дорнийски. Но есть и те, кто считает, что Эймон вовсе не наследник. Что лорду Станнису Баратеону следовало бы отослать свою полупустую жену Серсею Ланнистер и жениться на мне — соединить наши «истинные» права.

Как, например, лорд Сангласс, гниющий на Стене за попытку силами наемного войска посадить лорда Станниса на трон. Бедняга: от отца и его Мастера над шептунами ничего не укроется — особенно если угрожают его драгоценному сыну. Отец отхлестал Рейнис за то, что та «плела интриги», позволяя лордам ставить ее над Эймоном. Будто она могла это контролировать!

Она делает глубокий вдох и продолжает:

— А если не Станниса — то посадить меня на трон, как символическую фигуру, а истинным королем сделать моего мужа. Когда все видели нас с Тирионом, становилось лишь хуже; а лорд-десница сказал отцу, что… что раз его брак с моей матерью «хуже» брака с Лианной, то и меня следует поставить после Дейенерис в линии наследования. Чтобы держать Ланнистеров подальше от короны.

Робб напрягается. Она вздрагивает — не оскорбила ли, упомянув его тетю. Но он говорит:

— Сволочь. Аша верно назвала его подхалимом — зачем он так?

Рейнис пожимает плечами:

— Ненавидит мою мать даже мертвой. А отец ненавидит всякое напоминание, что она существовала. Я же говорила: он не любит меня по-настоящему. — Это преследует ее, однако, сказать об этом, оказывается, неожиданно легко; она слышит, как он втягивает воздух. — Они строили планы, как лишить меня прав на трон, и лорд Тайвин узнал. И очень любезно напомнил, что если меня «отодвинут», как ходили слухи, будто отец пытался отодвинуть мою мать, дядя Оберин вернется из мертвых и выпустит ему кишки. — Рейнис тоскует по дяде — где бы он ни был. — Он сказал: «Кто решится гневить призрака?» — и отец взбесился. Но не знаю, чем кончилась бы их ссора: началось Восстание Грейджоя, лорд Тайвин погиб — и все оборвалось. Тирион стал лордом Утеса Кастерли.

— И ты все еще любила его?

— Мне было тринадцать. С ним случился мой первый поцелуй — в библиотеке. Он был всем, что я знала. Но когда он стал лордом Утеса — после того, как его отец погиб страшной смертью, а сестра отказалась с ним говорить и отняла у него единственную племянницу… — он изменился. Он посмотрел мне в глаза и сказал, что больше не сможет меня любить. — Рейнис не любит вспоминать тот день, когда ее сердце разбилось вдребезги, словно стеклянная игрушка; как добр был Тирион. — Что он женится на богатой и знатной леди, чтобы удержать земли. На Алисанне Леффорд. — Рейнис знает, что это неправильно — у нее есть Робб, — но не может не злиться на Алиссану. — Что мне нужно забыть его, чтобы полюбить того, кто на мне женится — и не быть преследуемой мыслями о «недостойном полумуже». — Она шмыгает. — Он уехал домой, и с тех пор мы больше не говорили. Поэтому я не открывала тебе сердце. Я не выдержу такой боли снова — теперь, когда я старше, но все еще остаюсь хрупкой.

Они молчат. Мерно покачивается на спокойной воде бриг, огни отражаются в воде каналов. Потом Робб целует ее в лоб — и от этой нежности она готова расплакаться.

— Мне так жаль, Рейнис. Скажи, как сделать, чтобы тебе стало легче, — я сделаю все.

— Будь честным. — Она зажмуривается, собираясь с силами: — Ты любишь меня?

— Да. — Голос хриплый; он гладит ее по спине. Она, словно бухты канатов, пропитана солью и неподатлива. — Я люблю тебя. С самого начала знал, что полюблю. И был наполовину влюблен к тому времени, как мы отплыли в Эссос. Как могло быть иначе? — Рейнис дрожит, и он держит крепче. — Ты добрая, хорошая, ты была так мила с моими сестрами и кузинами, несмотря на то, какое зло тебе причинила моя семья — позволь договорить, моя радость. — Рейнис захлебывается возражениями. Она — его радость. Слезы, наконец, прорываются. — И тебя так больно ранили те, кто должен был любить и защищать. Я уже ненавидел твоего отца — скажу прямо. Он отправил моего отца на Стену, хотя тот хотел лишь, чтобы его пропавшая сестра вернулась. Я не успел его узнать — из-за войны, которая началась со лжи. А потом я увидел, как великий король Рейгар обращается со своей дочерью — и этого оказалось довольно, чтобы сделать из меня цареубийцу.

Он чуть отстраняется и стирает ее слезы большим пальцем:

— Тебя ранили — а ты все равно старалась, чтобы моим сестрам было хорошо. Ты идеальная принцесса, любимая всеми от Дорна до Стены. Ты забавная, остроумная — и мне становится жарко от одной твоей улыбки, потому что смотреть на тебя — как видеть восход. А прошлой ночью, когда ты доверила мне свою тайну, а я тебе — свою… Я понял, что люблю. Что доверяю. И что положу жизнь к твоим ногам — лишь бы ты была счастлива и благополучна.

Голос Рейнис срывается:

— Ты уже делаешь меня счастливой и защищенной. Я не могу спать без твоих объятий. — Его взгляд плавит лед вокруг ее сердца. Она дрожит и шепчет: — Ты сказал, что будешь моим, если я приму тебя. — Он кивает, и она решается: — А ты примешь меня? Я — твоя. Я твоя, если примешь мою любовь.

— Я твой, а ты моя — навсегда.

Он целует ее. Она любит его.

В пекло все — они любят друг друга. И она все устроит так, чтобы они не стали как отец с мамой — или отец с Лианной. Они будут лучше, чем герои песен; как Арианна и Ауран; как Визерис, Аша и Кварл. Будут тем, чем могли бы стать Эддард Старк и леди Кейтилин, будь судьба добрее; тем, чем стали Кейтилин и лорд Бенджен, когда пыль осела.

Но, прежде всего, они будут собой. Роббом и Рейнис. И это обещание прокатывается как вспышка света по всему ее телу, заставляет кровь петь, словно реку, мчащуюся к морю. Она целует его раз, два, три — а он скользит ладонями вверх по ее спине, к волосам.

Рейнис шепчет его имя в поцелуй, и он стонет. Жар вспыхивает в животе, и вдруг ей до дрожи хочется войти в воду и увлечь его за собой, как русалки увлекают моряков. Но, нет, нельзя: они должны плыть к Ройне. Робб целует ее шею — и под веками вспыхивают звезды. Его зубы касаются пульса — и только его руки удерживают ее.

— Прости, любовь моя, — выдыхает он. — Но я бы предпочел консумировать наш брак на кровати, а не на открытой палубе. Я хочу, чтобы тебе было хорошо.

Ее охватывает досада и одновременно восторг. Как теперь терпеть? И, все же, мысль о нем — на мягкой перине, в тиши браавосийского особняка…

— Сначала — река. Потом — наша брачное ложе.

Обнявшись, они вдыхают хрусткий воздух, заставляя сердца утихнуть. Потом, рука об руку, возвращаются вниз. Дейенерис спит, свернувшись под боком у дремлющего Эймона. Аша вопросительно вскидывает брови, но ничего не говорит. Вместо нее вопрос задает Визерис:

— Когда отплываем к Ройне? Уверен, Веселый Кракен сможет пройти по верховью. Разве что вы захотите плыть на своем корабле?

— А можем мы вместе поплыть на Солнечной Деве? Я не хочу втягивать свою команду — они не знают моих намерений.

— Я и сам едва знаю твои намерения, милая племянница. Но моя прекрасная Аша справится с любым судном, а твоей старательной команде, смею думать, не помешает отдых от вашего эпического похода, — Рейнис на это лишь фыркает, а Визерис, уже на пути к своим покоям, говорит: — На рассвете или когда проснемся. Что случится раньше. А теперь идите греть нам постель: у Кварла вечно ледяные ноги, и я этого не потерплю!

Каким-то непостижимым образом им всем хватает одной кровати. Локти к плечам, колени к бедрам. Безнадежные и поломанные — они словно совпадают. И Рейнис удается уснуть — с эхом «я люблю тебя» в сердце.

С первыми лучами рассвета они отплывают на Солнечной Деве к северному побережью. Кварл решает остаться — присматривать за командами обоих кораблей и держать связь на случай, если что-то пойдет не так и им понадобится помощь. Рейнис обещает привезти ему сокровище в подарок.

Как и говорил Визерис, Аша без труда берет командование Солнечной Девой на себя. Они плывут уже долгие часы, и Рейнис почти что корчится от нетерпеливого, сдерживаемого стремления. Словно она пытается выплыть после падения в Черноводную: воздух в легких кончается, поверхность так близко — и все же еще не здесь. И вот наконец, наконец, Рейнис видит свой путь.

Там, где северный ветер дует над Студеным морем, стоят холмы — упрямые, непокорные. Между ними течет и впадает в море короткая, но широкая река, и разум Рейнис очищается от всех прочих мыслей. Это путь к истокам Ройны. Ей нужно быть там.

Солнечная Дева прижимается к берегу, входя в дельту, и, несмотря на течение, корабль скользит по воде так же легко, как лодка по браавосийским каналам. Аша широко раскрывает глаза.

— У этого корабля нет весел. Как мы идем вверх по реке, да еще так ровно?

Все смотрят на Рейнис, которая садится на носу. Отсюда она видит, как цвет воды меняется с синего на серый, смешиваясь с прибрежной. Она вглядывается — и различает зеленые искры. Золото. Красный. Белый. Фиолетовый. Целая радуга под носом корабля, закручивается и рассыпается искрами. Здесь холоднее, чем в Королевской Гавани, но Рейнис жарко — и она сбрасывает плащ.

Робб садится рядом.

— Тебе что-нибудь нужно?

Нужно ли? Река ведет их между холмами, и те вздымаются вокруг Солнечной Девы почти отвесно. Она берет его за руку, и он сжимает ее ладонь в ответ. Тени играют на лицах, вода светится. Робб сглатывает.

— Ты… ты могла бы спеть? Спой нам песню реки.

Рейнис вдыхает, выдыхает — и поет по-ройнарски:

Край суровый в море льда.

Есть река там — помнит все она…

Холмы начинают дрожать — сперва едва заметно, потом так, что в узкой речной долине это звучит как гром. Визерис и Аша кричат, Эймон и Дейенерис зовут Рейнис укрыться с ними в каютах, но она не двигается.

…Засыпай скорей, мой свет,

И в той реке найдешь ответ…

Вспышка света — и река оживает тысячей цветов. Вода вздымается вокруг корабля, а после — тянет их вниз, между холмами, пока те не смыкаются, и они оказываются под землей. Мраморные стены сверкают алмазами, аметистами — всеми возможными цветами, пока вода не устремляется дальше и все не начинает светиться синим. Голос Рейнис уже не только ее — он эхом разносится по пещере, отражаясь от стен, и к нему примешивается голос мамы, сливаясь вновь.

…Ее воды — лишь нырнуть,

Все расскажут и укажут путь…

Рейнис оборачивается к Роббу; его голубые глаза так широко раскрыты, будто готовы поглотить море. Она проводит свободной рукой по его щеке.

…Так доверься глубине,

Но лишний шаг — и ты на дне…

Они мчатся быстрее, глубже, — к истоку. Вода закручивается вокруг них, и Рейнис видит в ней обрывки прошлого. Книга, которую она когда-то потеряла. Лианна и отец, смотрящие друг на друга с ненавистью. Тирион в библиотеке. Висенья и Лизелла, приходящие к ней ночью, испуганные бурей. Воспоминания — ее и чужие. Семья ахает, охваченная ужасом и восторгом, видя картины собственного прошлого. Серый Ветер тащит бесчувственного Робба к воротам Винтерфелла после того, как конь сбросил того в реку. Аша вскрывает пирата от шеи до паха прежде, чем тот успевает всадить кинжал ей в сердце. Визерис с Арианной, сговариваются, чтобы разорвать помолвку. Дейенерис, стоящая перед отцом — яростная, сломленная…

…Она поет для тех, кто слышит,

И волшебство та песнь таит.

Лишь тем, кто страхов своих выше,

Дано узнать, что река хранит…

Рев драконов вырывается из уст Рейнис, к нему присоединяются лютоволки и вечный грохот моря о ледяную тишину. Дейенерис ахает — ее шепот тонет в песне реки. Рейнис видит чудовищ всех форм и размеров из детских сказок, идущих разорять землю. Они уничтожают все на своем пути; человек с серебряными волосами сражается с ними, но этого мало — слишком мало без… Рейнис вздрагивает, когда по спине прокатывается жар, будто она сама горит. Затем — тьма, на одно страшное, сжимающее мгновение. И в это мгновение Рейнис видит маму.

Та стоит в тронном зале Красного Замка; Рейнис прячется за ней, а Эйгон спит у нее на руках. Мама прижимает его голову к груди, закрывая уши, чтобы он не проснулся. Рейнис не больше трех лет — потому что жалкая фигура, скорчившаяся на Железном троне, — это Безумный король Эйрис. Он кричит, называет их предателями и дорнийскими шлюхами. Мама кричит в ответ: он может делать с ней что угодно, но по священным законам богов он обязан оставить ее детей в покое. Нет греха страшнее, чем убийство родни, и боги поразят его на месте. Эйрис бросает ей вызов.

— Вы не драконы! — визжит он. — И я это докажу!

Их окружают золотые плащи, Рейнис плачет. Мама сражается — выхватывает кинжал из потайного кармана, перерезает одному глотку от уха до уха, другому рассекает лицо от брови до подбородка. Но их слишком много, и маме нужно защищать детей — она не может победить. Под ногами — погребальный костер. Мама кричит:

— Убийство! Убийство! Король — детоубийца!

В зал врывается окровавленный, избитый сир Джейме Ланнистер, рубя всех на своем пути. Эйрис визжит, приказывая сжечь их всех: сжечь дорнийскую шлюху и ее щенков, сжечь всю Королевскую Гавань.

— Сжечь их в домах! Сжечь в постелях! Пусть мой сын-предатель станет королем обугленных костей! Но сперва — сжечь ее!

Кто-то зажигает дикий огонь под ногами мамы. Она вырывается из пут ровно настолько, чтобы схватить Рейнис за спину ночной рубашки и отшвырнуть. Это все, что она успевает сделать, прежде чем пламя поглощает их с Эйгоном. Рейнис падает, ударяется затылком об пол. Над ней нависает золотой плащ, занося меч, и мама кричит. Но Джейме уже там — его клинок насквозь пронзает стражника. Джейме убивает всех: золотых плащей, пиромантов, и, наконец, короля. Эйерис умирает, крича о пламени. Эйгон не кричит вовсе. А Джейме кричит, обжигаясь, и вытаскивает маму из костра.

Мама лежит у него на руках — почерневшая, обгоревшая — и все равно прекрасная. Джейме плачет.

— Прости меня, Элия. Прости.

Он целует ее — лишь один раз.

— Все будет хорошо. Вот увидишь, — шепчет мама.

Она тянется к Рейнис обугленным обрубком руки. Джейме осторожно подносит маму к ее бессознательному телу. Мама кладет обрубок руки ей на грудь, чувствует дыхание — и умирает.

Рейнис открывает глаза и заходится рыданиями, сотрясающими все тело. Она сворачивается, сжимая грудь — сердце вот-вот разорвется и выплеснется в реку. В реку. В реку. В реку. Рейнис вскакивает и, прежде чем Робб успевает ее остановить, бросается в Ройну головой вперед. Она тонет — и приходит новая, еще более мучительная память. Мама плачет после слов Эйриса, что от Рейнис «воняет Дорном». Мама держится за щеку после того, как Эйрис дал ее пощечину в тронном зале. Мама ждет отца. Мама ждет отца — с женщиной, которая заменит ее. Мама рожает Эйгона, крича, разрываемая на части. Эйрис рвет платье с ее спины. Мама в огне. Мама сгорает заживо. Мамина боль, ужас, отчаяние.

Рейнис окружена болью — ее слишком много, она тонет и не может всплыть. Рот раскрывается, но воздуха нет.

…Край суровый в море льда

Есть там Мама — помнит все она.

В час, когда домой придешь,

Утратив все — ты все найдешь…

Кто-то хватает ее за спину платья и тянет вверх. Рейнис выныривает в каком-то водоеме, задыхаясь и выплевывая воду. Но «водоем» — неподходящее слово: он тянется во все стороны, насколько хватает взгляда, в сверкающей пещере, наполненной волшебным светом. Она держится на воде, пока та же рука не вытягивает ее на каменный островок. На нем почти ничего нет — лишь пустой кувшин и сломанная, давно заброшенная ройнарская лодчонка. Рейнис откашливается и поднимает взгляд.

— Мама?

Мама улыбается. Оливковая кожа, темные волосы — живая. И все же это не только мама, но и Мать. Глаза — одновременно тысяча цветов и бездонная чернота. Матерь Ройна. Она берет Рейнис за подбородок.

— Моя милая, ты дома. Я, наконец, нашла тебя.

Рейнис тонет в ее объятиях. Она теплая, пахнет жасмином, перебирает пальцами спутанные волосы Рейнис. Та плачет. Мама здесь. Мать здесь. Она больше не потеряна и не одинока. Рейнис плачет, кажется, тысячу лет — пока сердце наконец не освобождается от бремени целой жизни.

— Ты была такой храброй, мой маленький солнечный лучик. — Мама целует ее в лоб. — Я знала, что ты найдешь дорогу и отыщешь в себе смелость заплатить цену памяти.

— Это… это было то, что мне нужно было узнать? — Рейнис смотрит на маму, сжимая кулаки, пока та мягко не останавливает ее. — Ты и Эйгон… это не был несчастный случай. Вас убили. Почему отец это скрыл?

— Скоро узнаешь.

Мама указывает на горизонт, туда, где Солнечная Дева медленно движется к ним.

— Ты пришла сюда коротким путем. Будь терпелива.

С губ Рейнис срывается влажный смешок; Мать вытирает ее слезы.

— Тебе нужно было узнать правду о прошлом и правду о грядущем.

— Долгая Ночь? — тихо спрашивает Рейнис.

— Так ее называют на Севере. Чума холода и смерти, что однажды уже охватила весь мир — Вестерос, Эссос и земли далеко отсюда. И теперь она возвращается, вместе со всеми чудовищами, которых считали исчезнувшими. Вы должны подготовиться.

— Как? — Рейнис не представляет, как смертным победить смерть. Да, человек с серебряными волосами дал отпор чудовищам, но он был всего лишь одним человеком. Неужели это и есть ее путь?

Мать улыбается, и все вокруг становится солнечным светом, преломляющимся сквозь тело Рейнис. Она набирает светящейся речной воды в кувшин и вкладывает тот в руки Рейнис.

— С помощью песни. Есть песнь Льда и Пламени, что ведут битву за Рассвет. Есть песнь драконов, что пробудит их из камня. Есть серебряная песнь людей и чудовищ — и о том, как они становятся равны. А еще есть песнь солнца и воды, что идет от Матери Ройны. Слушай, мой солнечный лучик, моя драгоценная дочь, и храни мою песню в сердце — теперь и всегда.

Рейнис слушает. Рейнис учится. Рейнис знает.

Время, за которое Солнечная Дева с пассажирами достигает островка, — и миг, и вечность. Рейнис говорит с мамой о братьях и сестрах, спрашивает, не больно ли ей видеть, как они живут. Мама рада, что они выросли добрыми и славными — совсем не такими, как их родители. Рейнис спрашивает, гордится ли мама тем, что она сделала и еще сделает. Мама отвечает, что всегда ею гордится. Она спрашивает, одобряет ли мама Робба и семью, которую они создадут. Мама уверена: их любовь продлится столько же, сколько будет жить их род.

Наконец, Рейнис спрашивает, уверена ли Мать, что они смогут спасти человечество от Долгой Ночи. Та в ответ целует ее в лоб и оставляет с благословением. Вся вода, пропитавшая ее платье, и вся вода вокруг, становится теплой, как суп.

Вспышка — и она видит Мать, затем ее дочь. Тысячу дочерей, от древнейших ройнаров, через Нимерию и соленых дорнийцев. Она видит маму; видит себя; видит девочку с ярко-рыжими волосами, затем с серебристо-золотыми; с кожей — то оливковой, то по-северному светлой; с глазами — то яркими, как инеистый вереск, то темными, как Матерь Ройна. Рейнис теряется в улыбке этой дочери — ненадолго.

— Рейнис! — кричит Эймон с корабля, когда тот причаливает к островку.

Рейнис отрывается от видения, все еще сжимая кувшин.

— У тебя должна быть очень веская причина, чтобы прыгать в бурлящий водоворот, да помогут мне боги!

Они сходят на берег. Эймон дает ей подзатыльник, а потом сжимает так, что едва не душит. Он выглядит потрясенным — то ли ее прыжком, то ли тем, что показала ему река. Рейнис целует его в щеку — та на вкус как соль.

— Прости. Я не хотела вас пугать.

— Ты напугала всех, — голос Робба хриплый.

Даже Аша, не ведающая страха, бледна и тиха.

— Все погасло, потом я увидел… мы все увидели… а потом ты начала рыдать и бросилась в реку. — Его голос срывается. — Никогда так больше не делай. Прошу. Я подумал, что ты умерла.

Рейнис прижимается к его груди.

— Не буду. Обещаю. Прости.

Он прощает. Все прощают. Они садятся кругом на островке, освещенные сиянием Ройны и бесконечными самоцветами в сводах пещеры.

— Я начну, — говорит Визерис. — Река показала мне ужасные видения войны с Железными островами.

Вода рядом с ними оживает, и увечья лорда Тайвина так же страшны, как слова Визериса.

— Эурон Грейджой отравил его, отрезал веки и губы, вырезал язык. Но затем Тирион Ланнистер затопил залы Утеса Кастерли сточными водами. Все запаниковали, и умирающий Тайвин утопил Эурона в дерьме.

Визерис вздрагивает, кутаясь в плащ.

— А когда мой брат узнал, как умер Эурон, он сделал то же самое с его плененными братьями. Потом пригрозил Бейлону Грейджою: если он и его сыновья не сдадутся мечу, он сделает то же самое с его женой и детьми — и заставит смотреть.

Вода замирает на образе Аши — почти ребенка, — и маленького Теона, прижимающихся друг к другу. Рейнис едва может на это смотреть.

— Мое видение было не в Вестеросе, — говорит Аша, глядя в воду. — В Лэнге. Я люблю его. Высокие женщины, тигры, специи, черное рисовое вино…

Вода меняется, складываясь в картины прекрасного острова. Места, куда Рейнис хотелось бы попасть — хотя бы затем, чтобы увидеть эту красоту собственными глазами.

— Но там есть пещера, ведущая вглубь земли, куда нам запрещали входить. Помнишь, Визерис? В видении я увидела, что там внизу. — Она щурится. — Чудовища. Спящие чудовища всех форм, которых не должно существовать.

Дейенерис издает сдавленный звук, глядя на то, что показывает вода, и Рейнис самой становится дурно. Это невыразимо — она даже не может подобрать слов, чтобы описать, насколько неестественны эти… эти существа.

— И если снег и лед когда-нибудь покроют леса Лэнга, чары, удерживающие их во сне, разрушатся, и они пробудятся — чтобы уничтожить мир. Или то, что от него останется.

Робб тяжело вздыхает.

— Я видел Короля Ночи.

Вода показывает высокую фигуру с льдисто-бледной кожей и пылающими ненавистью голубыми глазами.

— Он далеко на Севере — так далеко, что я не понял даже, Вестерос ли это. И он идет с армией… армией мертвых.

Лица мертвецов меняются — от незнакомцев до любимых лиц Робба. Рейнис задыхается от ужаса: теперь она знает, что скрывается за темным горизонтом. Армия мертвых, вечно идущая к свету — и гасящая его. Она оглядывается и видит, что все вокруг побледнели и дрожат, словно призраки.

— Не знаю, сколько времени им нужно, чтобы дойти до Стены. Не знаю, как с ними сражаться. Но перед тем как видение оборвалось, я видел огонь. Наверное, он их и убивает.

Аша резко фыркает; Робб хмыкает:

— Убивает окончательно.

Эймон начинает неохотно, но под их взглядами решается:

— Я видел… слишком многое. Но прежде всего — то, что отец сделал с лордом Санглассом.

Вода показывает лорда Сангласса, плюющего на пол перед отцом и Лианной.

— Он распространял слухи, что брак отца и матери недействителен. Что я бастард — и мои сестры тоже. Что Рейнис должна занять трон вместе со Станнисом Баратеоном. И среди благочестивых лордов он получил поддержку, а Вера Семерых была в ярости из-за того, что мать молится сердцедреву.

Рейнис видит, как Рейгар поднимается с Железного трона с холодной яростью в глазах; как лорд Варис выскальзывает из-за угла с хитрой улыбкой.

— Он велел лорду Санглассy вернуться в свои земли и готовить обращение к Верховному Септону. А потом приказал Варису найти в его прошлом доказательства измены. Их нашли — и Сангласса отправили на Стену, на основании шепота и недомолвок. Его брата Тристиана привезли в Красный Замок в оруженосцы, а половину их земель отдали деснице.

Эймон сжимает кулаки.

— Это было неправильно. Это была ложь. Нам говорили, что лорд Сангласс пытался посадить на трон Баратеона!

Рейнис успокаивает брата. Она подавляет желание огрызнуться, что в слове «бастард» нет ничего ужасного, раз уж почтенный лорд-десница нередко зовет так ее саму. Когда Эймон стихает, она рассказывает, что видела. Визерис плачет о погибших невестке и племяннике. Дейенерис плачет тоже: крупные, тихие слезы текут по щекам. Робб и Аша в ужасе; Эймон едва не падает в обморок.

— Но отец говорил, что это был несчастный случай… наш дед сделал это?

— Я не удивлена, — тихо говорит Аша, прижимая голову Визериса к своей шее. — Он насиловал собственную сестру, как наемник — трактирную девку. Его сердце было черным как смола. Это проклятие погубит нас всех, если на него не будет ответа.

— Но он не мог! Должна быть причина, отец бы не солгал…

— Солгал бы. И лгал, — резко отвечает Рейнис; Эймон вздрагивает. — Он солгал моей матери о Лианне, солгал всем нам о ее смерти. Думаю, он ни разу не сказал мне правды за всю мою жизнь. Прости, если это тебя ранит. — Она переводит дыхание. — Но это правда. И мы должны принять то, что показала река.

Эймон кивает — едва заметно. Что-то внутри Рейнис словно ломается.

Дейенерис смотрит на Рейнис сквозь слезы.

— Рейнис… прости меня. Я годами хранила тайну. Это было неправильно.

Рейнис смотрит в воду — и видит отца и сира Эртура Дейна перед Джейме Ланнистером. Джейме держит Рейнис одной рукой, а рассыпающееся тело Элии — другой; на груди у той едва различимый комок обугленной плоти — Эйгон.

— Много лет назад сир Эртур пришел ко мне пьяным. Он принял меня за маму и рассказал, как погибли Элия, Эйгон и сир Джейме Ланнистер. Я сказала Рейгару — и он поклялся отправить меня к Молчаливым Сестрам, если я скажу кому-то хоть слово. Через неделю меня отправили в Хайгарден.

Голос Дейенерис срывается. И тогда начинает говорить вода.

— Ты клялся защищать мою семью! — кричит отец.

— Клялся, — отвечает тот. — И не смог. Мне жаль.

Рейгар мечется, как загнанный зверь, обвиняет Джейме в трусости, в сговоре с Эйрисом. Джейме поднимает подбородок — его губы в золе и крови.

— Нет, ваша милость. Я подвел ее. И принца Эйгона. И даже вашего мерзкого отца. Но не я оставил Элию и ее сына на милость безумца.

— Как ты смеешь? — сир Эртур кладет руку на рукоять меча.

— Смею! Потому что вы ее не слушали! — глаза Джейме пылают, как дикий огонь. — Она знала, что вы с Лианной спровоцируете войну. Знала, что вы хотите надругаться над брачными обетами ради похоти! Ради пятнадцатилетней девчонки! И все же она стояла здесь — королева до последнего! Стояла у трона! За вас! А вы оставили ее умирать!

Отец нависает над ним.

— Ты… ты любил ее? — Его голос обманчиво мягок и сочится ядом. — Посмеешь отрицать?

— Любил. Она была доброй, мудрой и такой… такой прекрасной. И заслуживала большего, чем мужчина, который не смог подарить ей даже венок из роз. Пусть ее дочь станет королевой, которой Элия так и не стала.

Крик отца — раздирающий, полный боли и ненависти. Он выхватывает меч и убивает Джейме. Тот падает, падает тело мамы. Пепел смешивается с кровью. Рейнис в его руках лишь волею случая остается невредимой. Рейгар поднимает ее.

— Все в этом зале погибли из-за несчастного случая с диким огнем. Никто не виноват. Ты понял?

— Да, ваша милость.

Видения исчезают, вода успокаивается и лучится тихим сиянием. Дейенерис рыдает, Визерис обнимает ее. Эймон смотрит в воду, будто надеется, что правда снова станет ложью. Аша и Робб шепчутся о том, что теперь все сходится. Рейнис устала — вся, до последней капли крови, каждого дюйма кожи, удара сердца.

— Я прощаю тебя, Дени. Прощаю.

Долгое время они молчат.

— Но что все это значит? — наконец спрашивает Аша. — Видения об этом ублюдке ужасны, но они не о демонах. Это как яблоки и лимоны.

— Все видения — о том, что угрожает Вестеросу, — отвечает Робб. — Твои — извне. Мои — тоже. А твои, — он смотрит на Рейнис, — изнутри.

Эймон бледнеет.

— Ты думаешь, мой отец — угроза?

— В гневе — да. В остальное время король Рейгар — просто посредственный правитель — это знаю я, знаешь ты и знает каждый житель Семи Королевств. Ученый, запершийся в библиотеке, или равнодушный угрюмец, одержимый пророчествами. Но когда его задевают… на Севере его зовут Убийцей Железа. Рейгар Убийца Железа. Демон-дракон. Прибрежные лорды обожают его — за победу над Пайком, это правда. Но остальное? — Он качает головой. — В нем столько жестокости, что лорды ходят по струнке, и это по-настоящему опасно. Ты видел, что он сделал с сиром Джейме и лордом Санглассом.

Теперь Рейнис видит все ясно. Отец плохо умеет справляться с болью и раздражением: ответом на убийство жены и сына — убийство, совершенное по воле его отца, спровоцированное его собственным безрассудством, — стало то, что он убил рыцаря, спасшего Рейнис жизнь, и полностью вытравил память о них из Красного замка. Когда лорд Сангласс поставил под сомнение законность его брака с Лианной, Рейгар привез его брата в Красный Замок «оруженосцем» и велел своему мастеру над шептунами найти «измену», чтобы раздробить его земли и отправить лорда Сангласса на Стену. Он изгнал Оберина из Вестероса, приказал Визерису и Арианне никогда не возвращаться в Королевскую Гавань — за оскорбления, которые сам же и спровоцировал. А когда железнорожденные осмелились подняться против него, он казнил всех Грейджоев, кроме Аши, сжег Пайк дотла и посыпал землю солью. И по сей день там никто не живет. И по сей день лишь немногие лорды по-настоящему высоко ценят Рейгара, а остальных удерживает от нового мятежа лишь страх. Но надолго ли хватит страха?

Рейнис обессиленно приникает к Роббу.

— Он не готов к Долгой Ночи. Он слишком долго пытался найти подходящее пророчество. Когда война придет в королевство, он станет обвинять всех вокруг в том, что никто не был готов.

Рейнис сжимает и скручивает пальцы, пока Робб не останавливает ее.

— А раз большинство лордов лишь терпят его, они поднимутся против — и государство распадется раньше, чем Король Ночи дойдет до Королевской Гавани.

— Война… — шепчет Дейенерис. — Мы не можем этого допустить. — Она поднимается и смотрит на другой край островка, туда, где лежит остов лодки. — Не можем позволить королевству погибнуть в холоде. И мне показали, что я должна сделать.

Дейенерис игнорирует вопросы и возвращается к Солнечной Деве. Она выходит оттуда с шестью драконьими яйцами и длинным кремнем и уверенным шагом направляется к лодчонке; ее фиалковые глаза сосредоточены на точке, которую Рейнис не может увидеть. Внутри Рейнис поднимается предчувствие как вода, отвечающая приливам, как магия, откликающаяся на магию…

Прежде чем Рейнис или кто-то еще успевает остановить ее или задать еще один вопрос, лодчонка вспыхивает. С Дейенерис внутри.

Они кричат и бросаются к лодке, но древнее дерево горит, как сухая растопка, огонь пылает так, как Рейнис никогда прежде видела. Она закрывает лицо руками и вскрикивает, но тело отказывается подчиняться. Визерис кричит: на Дейенерис, на богов, на всех сразу.

Шестикратный громкий треск разносится под сводами пещеры, и за ним следует вопль чего-то, долго сдерживаемого в камне и наконец вырвавшегося на свободу. Они отступают от огня, грозящего поглотить островок, и от этого жуткого звука. Пламя слишком близко — им бы вернуться на Солнечную Деву, пока не поздно… но нет.

Не поздно — потому что Рейнис знает песнь солнца и воды и будет хранить ее в своем сердце всегда. Она поднимает руки. Внутри нее поднимается сила — и укрепляет ее изнутри — словно костяк. И мягкая волна воды накрывает островок, смывая огонь и останки лодчонки.

Из поднимающегося пара выходит Дейенерис — нагая, как в день своего рождения, — и шесть драконов величиной с человеческих детей, жмутся к ее телу.

На Солнечную Деву они поднимаются в ошеломленной тишине. Визерис раз десять пытается что-то сказать — и всякий раз терпит неудачу, в конце концов, ограничиваясь тем, что качает головой. И, если честно, у Рейнис тоже нет слов.

Драконы. Дейенерис вошла в огонь, чтобы дать им жизнь. Рейнис смотрит в глаза «своим» драконам — но кто она такая, чтобы претендовать на них? На живое существо из легенд? Драконы из ее трех яиц подходят и обнюхивают ее, как Балерион, сбитый с толку новым запахом мыла. Рейнис представляет, как Балерион превращается в Черный Ужас, и срывается на истерический смешок, прежде чем успевает подавить его.

Дейенерис оглядывает всех, фыркает и скрещивает руки на груди.

— Ну? Я же не умерла! Скажите хоть что-нибудь!

— А чем их кормить? — спрашивает Аша. Она моргает, все еще оглушенная. — Драконы… едят, например, коз?

Эймон, бледный, как мертвец, идет на камбуз, искать мясо. Рейнис и Робб садятся на палубе, настороженно следя за кружащими вокруг них драконами. Исторические книги о древних драконьих всадниках почему-то никогда не уделяли внимания тому, как растить детенышей. Один из них — янтарно-золотой — тихо мурчит ей, как большой кот. Рейнис качает головой.

— Мы ведь ведем себя глупо, правда? — Она протягивает руку, и дракон обнюхивает ее ладонь, а потом трется мордой. — Они как мой Балерион. Сомневаюсь, что они начнут рвать нас на части, если мы будем хорошо к ним относиться.

Дейенерис улыбается своим драконам, — как мать улыбается детям. И разве она не их мать? Разве у нее не больше прав на них, чем у Рейнис, если именно она пробудила их из камня? Рейнис не возражает против того, чтобы делить драконов — делить драконов! — словно это домашние питомцы. Она смотрит на Робба и надеется, что его опыт поможет хоть как-то осмыслить происходящее.

— У вас в Винтерфелле есть лютоволки. Как вы с ними сближались?

Он пожимает плечами и позволяет фиолетовому дракону свернуться у него на коленях.

— Примерно так же. Кормим, даем укрытие, играем, учим, что есть назойливых конюхов — плохо. Нужно дать им имена. Сомневаюсь, что им понравится, если их будут звать «тварями» или «чудовищами».

— Говорят, драконы разумны, как люди, если не более. — Рейнис заглядывает им в глаза и гадает, как видят все это они. Рожденные в зачарованной пещере в самом сердце Ройны — благодаря принцессе, сжегшей себя и их. Она снова подавляет истерический смешок. — Им придется спать с нами в Винтерфелле, потому что, думаю, ваши лютоволки не оценят соседство с огнедышащими драконами.

Робб выглядит так, словно его ударили лопатой по лицу. А Рейнис разражается смехом: другого выхода у нее просто нет. Дейенерис берет у Эймона блюдо с приготовленным мясом — остатки еды корабельной команды — и предлагает его драконам. Те радостно набрасываются на еду, отпихивая друг друга, совсем как коты. Питомцы. У них есть драконы-питомцы. Или это они — питомцы драконов?

— Я назову своих троих, — объявляет Дейенерис. — И справедливо, чтобы ты назвала своих, раз уж они остаются у тебя.

— Это благодаря тебе они родились, — возражает Рейнис. — Думаю, из всех нас именно ты больше всего их заслуживаешь.

Дейенерис фыркает с видом жеманной принцессы, которой иногда притворяется.

— Я бы не посмела украсть свадебный дар! И посмотри, они уже полюбили твоего мужа — как я могу разлучить их?

Сытые и довольные, драконы Рейнис свернулись клубочками вокруг Робба, который выглядит так, будто предпочел бы броситься в океан. Рейнис улыбается и проводит рукой по чешуе жемчужного дракона.

— Они, должно быть, чувствуют, как сильно я его люблю, — поддразнивает она. — Или, может, все драконы, как и лютоволки, просто хотят свернуться на ком-то достаточно безумном, чтобы им это позволить.

Дейенерис называет черно-алого дракона Низерикс — в честь всех женщин рода Таргариен, осмелившихся оседлать дракона. Кремово-золотого — Визерионом, в честь Визериса, подарившего ей это чудо. А зелено-бронзового — Рейлаксес, в честь ее покойной матери Рейллы и самой Рейнис.

— Если бы ты не привела меня к реке, — объясняет она с застенчивой улыбкой, — сомневаюсь, это было бы возможным. Так что и за это ты тоже в ответе.

Рейнис склоняет голову на плечо Робба. Янтарно-золотого дракона она называет Солнечным Гонцом — потому что он похож на маленькое солнце. Все смеются над этим глупым именем — уж точно не в традициях Таргариенов, — и Рейнис показывает им язык. Фиолетово-сине-белая драконица становится Лунной Ловчей — потому что напоминает вечернее небо, когда луна скрыта за облаками. А радужно-жемчужную она называет Пламенной Мечтой, потому что до конца не уверена, что все это — не фантастический сон.

Когда с именами покончено и кувшин Рейнис с речной водой чрезвычайно осторожно поставлен на стол, они решают выйти из пещеры. Аше трудно править кораблем: в пещере нет ветра, который помог бы ей, но Солнечная Дева идет так же уверенно, как и прежде.

— Просто плыть вперед и надеяться, что мы не окажемся на дне моря?

Рейнис улыбается, чувствуя, как речная сила снова шевелится в ней.

— Обещаю, не окажемся.

Она смотрит на реку под ними и ощущает странную утрату. Едва ли она когда-нибудь вернется в сердце Ройны или вновь обнимет маму. Но, в отличие от болезненной тревоги, что она чувствовала, покидая Королевскую Гавань, эта скорбь тише. На этот раз она успела попрощаться. А впереди — будущее и далекая битва. Робб переплетает их пальцы, и она смотрит, как за ними исчезает маленький каменный островок.

Солнечная Дева идет к горизонту, и пещера постепенно сужается, а впереди уже виден дневной свет. Они выходят в туман, от которого Рейнис пробирает до костей. Вокруг — бледные руины некогда великого города. Изящные арки и резные колонны резко контрастируют с серым мхом и черными лозами, опутавшими их. Из мутной воды поднимаются утонувшие обелиски, а осыпающиеся мраморные лестницы ведут в никуда. Речная вода, прежде чистая и голубая, теперь белесая и мутная — от тумана, грязи и проклятия.

Проклятие. Горести. Глаза Рейнис широко распахиваются.

— Это Крояне.

— Как?! — Визерис потрясенно оглядывается. — Браавос же очень далеко от Крояне!

— Мы должны были сюда прийти, — тихо отвечает Рейнис. Она смотрит на могучий мост, рассекающий небо, словно в кошмарном сне. На одном его краю — тонкие, обломанные шпили и башни без крыш, слепо тянущиеся вверх. Дворец любви, обращенной в скорбь. В ее представлении Королевская Гавань выглядит также — разбитая, забытая, проклятая смертью и разложением. — Мы должны были увидеть, что с нами будет, если мы не остановим Долгую Ночь.

— Разве это произошло не по вине ройнарского принца? — Эймон с трудом вспоминает то, чему отец никогда их не учил. — Это было перед тем, как Нимерия пришла в Дорн. Принц призвал Горести, чтобы сокрушить валирийцев, которые его пленили.

Робб смотрит на Рейнис, а ее руки дрожат, сжатые в кулаки до побелевших костяшек. Он прав — она помнит это из истории, которую как-то рассказала ей Арианна. Гарин Великий — слишком гордый, чтобы бежать, взывающий к Матери с просьбой отомстить за него. Рейнис смотрит на свои кулаки и разжимает пальцы. Неужели и ей, и всему Вестеросу тоже понадобится возмездие? Королевская Гавань нависает над ее сердцем, покрытая мхом и лозами — неужели это то, что она, Рейнис, совершит?

Они проходят сквозь новый слой тумана — такого густого, что не видно ничего на расстоянии шага. Рейнис прищуривается и опускается на колени. Она находит, нащупывает внутри себя силу реки и чувствует, как вода устремляется вперед, выводя Солнечную Деву в безопасность. Она слышит, как вода бьется о борт, как клекочут драконы, и туман расступается.

Визерис с разинутым ртом смотрит на новый мост впереди.

— Это… мы же только что… мы в…

— Волантисе?!

Рейнис в немом изумлении смотрит на город, раскинувшийся у устья Ройны. Если Королевская Гавань огромна, а Браавос прекрасен, то Волантис каким-то образом сочетает в себе и лучшее, и худшее сразу. Воздух над зданиями дрожит от жара, будто мираж. Тысячи домов, украшенных лепными фасадами, с крышами из обожженной черепицы. На восточном берегу здания тонко вырезаны из камня, а из самого сердца города поднимаются знаменитые Черные Стены Волантиса. Длинный каменный мост с десятками домов по бокам пересекает речную дельту. Как и мост Крояне, он кажется сном или мифом — ничем не похожим на Вестерос. А на западном берегу — куда более пестрые здания, тесно сбитые, как в Королевской Гавани. Это красиво, но словно неестественно. В воздухе висит густой, приторный запах, от которого у Рейнис сводит желудок: рыба, цветы и дерьмо, что-то сладкое и что-то землистое, мертвое и гнилое.

Вот она, Первая Дочь Валирии. И вот она сама — валирийской и ройнарской крови, пришедшая томиться в его жарком величии.

Аша подводит корабль к частному причалу рядом с небольшим, но аккуратным особняком, и Рейнис массирует виски. Они на противоположной стороне Эссоса от Браавоса, Кварла и их команды. Как они здесь оказались? И как вернуться, прежде чем кто-нибудь узнает, что случилось? Она чувствует себя смертельно усталой, и ее мутит от тревоги. Рейнис поднимает взгляд на Дейенерис.

— Уведи драконов вниз. Никто не должен знать о них.

Дейенерис сглатывает, кивает и загоняет драконов обещаниями еды. Рейнис вытирает холодный пот со лба. Пожалуй, она перестаралась. В детстве она тянула мышцы в спине и руках, о существовании которых даже не подозревала, — лишь потому, что слишком рвалась попасть в еще одну мишень. Эта новая сила — еще одна надорванная мышца в ее хрупком теле; гувернантка бы ей голову оторвала за такое пренебрежение собой. Робб помогает ей встать и растирает руки. На его лбу тоже блестит испарина.

— Как тебе может быть холодно? Здесь же невыносимая жара. Ты заболела?

Она позволяет укутать себя плащом. Визерис говорит, что это тот самый особняк, который Кварл выиграл в карты, и где они останавливаются, бывая в Волантисе. Он ведет их внутрь — особняк столь же роскошен, как браавосийский, если не более, несмотря на то что он в три раза меньше. Здесь нет слуг — ни единого; Визерис презрительно морщится при мысли о покупке рабов, а Рейнис замечает, как темнеют глаза Дейенерис при мысли о том, чтобы быть купленной и проданной как скот. Преимущество маленького дома — возможность заботиться о себе самостоятельно, как это делает простой люд, — внезапно вспоминает Рейнис из книг по домоводству. Визерис распределяет комнаты: с балконами над рекой и лестницами, ведущими к огороженной части берега. Драконов осторожно загоняют в пустую кладовую рядом с кухнями — комната выстлана драконьим стеклом и достаточно просторна, чтобы вместить даже шестерых детенышей.

Визерис и Аша уходят на рынок за едой и вином к обеду, а Эймон и Дейенерис остаются сторожить драконов; Дейенерис яростно шепчет Эймону о несправедливости рабства.

Рейнис и Робб остаются одни в светлой комнате с чрезмерно мягкой кроватью, которая манит, потому что усталость, кажется, пронизывает ее до самых костей. Рейнис тянет Робба на постель и прижимается к нему. Она кладет голову ему на грудь и шепчет:

— Со мной все будет хорошо. Просто нужно отдохнуть.

Она рассеянно водит пальцами по его боку, вырисовывая круги.

— Ты знаешь о Нимерии из Ни Сара. А были ли на Севере королевы-воительницы?

Ей нужна история: что-то, не о драконах, проклятиях и вони города за окном.

Он целует ее в лоб и рассказывает северную легенду о Доброй Королеве Боди — колдунье, что разбила огромное войско захватчиков, имея лишь копье, верного белоснежного лютоволка и магию, обрушившую с неба пылающий лед. Она погибла вместе со старшими детьми из-за предательства Алого Короля, но ее младшая дочь, Кора, отомстила и вышла замуж за Короля Зимы, сохранив кровь Боди Королевы-ведьмы в Старках до нынешних дней. Рейнис представляет на ее месте Нимерию, а затем — безымянную дочь реки. Ей снится, как та мчится по снежным лугам на лютоволке с драконьими крыльями, оставляя за собой зимние розы и летний жасмин.

Она просыпается с головой на коленях Робба; он листает дорнийский том, подаренный дядей Дораном.

— Прости за любопытство, любовь моя, — улыбается он, проводя рукой по ее щеке. — Я подумал, вдруг здесь есть что-нибудь о речной магии.

Рейнис поворачивается и целует его ладонь, а ее сердце затапливает нежность. Потом она приподнимается и устраивается, опираясь на него.

— Ты проверил закладки?

Она открывает страницу с первой — и видит описание истории цитрусовых деревьев. Не совсем речная магия, но, возможно, будет полезно для винтерфелльских стеклянных садов. Робб говорит, что смотрел, но ничего подходящего не нашел. Рейнис замечает, что кто-то — вероятно, дядя Доран, — стер слово «нажать», так что оно стало бледнее остального текста.

Она хмурится и переходит к следующей закладке. Слово «за» тоже выцветшее.

— Он сделал это нарочно. Нажать за чем?

В итоге простой шифр складывается в: «Нажать за левым углом». Она проверяет книжный переплет — и, верно, левый угол сзади поддается, открывая спрятанную вторую обложку. Она осторожно разъединяет материал. Внутри — несколько писем.

Рейнис вынимает их и видит, что некоторые настолько старые, что почти выцвели, а самое новое все еще пахнет свежими чернилами. Она открывает его первым и читает:

Моя дорогая Рейнис,

Прости, что я никогда не говорил об этом прямо. Слова — ветер, а у каждой стены есть уши. К счастью, ты будешь либо в Эссосе, либо в Винтерфелле, когда найдешь эти письма, и там никакие маленькие пташки не смогут тебя подслушать.

Маленькие пташки? Почему Варису не хотелось бы, чтобы дядя Доран говорил с Рейнис, если он и так пишет ей каждую луну?

Я буду краток. Твой дядя Оберин жив.

Рейнис ахает, глаза наполняются слезами. Робб прижимает ее к себе, пока она борется с внезапным желанием разрыдаться. Он жив. Столько лет прошло — где он был?

Король изгнал его за угрозы, брошенные в гневе. В противном случае, Оберина ждала бы казнь, и я не смог противиться воле короля. Мне самому было запрещено говорить о нем с тобой под страхом за жизнь моих детей. Ты знаешь, коков король в гневе. Перед нами пример судьбы железнорожденных и тех, кто смел поносить его жену. Прости мне мою трусость. Оберин отправился в Эссос и за его пределы и собрал отряд наемников — Черный Клык. Он носит имя Лирио Сэнд. Если ты читаешь это в Браавосе — отправляйся в Волантис. Он должен быть там еще три луны, прежде чем уйти, боги ведают куда. Если читаешь в Винтерфелле — найди его.

Ты теперь леди Винтерфелла, но все еще истинная наследница трона. Король поступил глупо, отослав тебя прочь. Многие лорды не забыли доброту твоей матери — и жестокость короля и нынешней королевы. Когда ветры переменятся, я снова напишу тебе, и твой дядя тоже.

Рейнис и Робб замирают. По молчаливому согласию они решают не говорить об этом сейчас — позже, в другой, более темный час.

Письма в этой книге адресованы тебе и написаны его рукой. Я их не читал, но полагаю, в них сказано то же, что и здесь: мы любим тебя и готовы отдать за тебя наши жизни.

Доран, твой дядя.

Рейнис обмякает в объятиях Робба — от горя, радости и потрясения. Она смотрит на него.

— Я думала, он мертв, — шепчет она. — Я думала, что он и мама мертвы, и я больше никогда их не увижу. Но в реке я встретила маму, а теперь могу встретить и его…

Она всхлипывает и закрывает лицо руками.

— Я не знаю, что ему сказать. Что говорят тому, кого не видели с раннего детства?

Робб вздыхает — глубоко и печально.

— Если бы я мог встретить своего отца… не Бенджена, а Эддарда Старка… я тоже не знал бы, что сказать. Кроме того, что все еще люблю его, даже если почти не помню. И что хочу узнать его.

Его боль разрывает ей сердце. Рейнис поворачивается и берет его лицо в ладони. Она прижимается лбом к его лбу и смотрит ему в глаза. Синие, как река, небо и снег в ее снах. Синие как печаль.

— Я люблю тебя, — говорит она, касаясь его губами. — И я с тобой. Если ты захочешь увидеть отца, я помогу. Король не сможет отказать нам в том, что нам причитается. — В ней поднимается отчаяние. — Он причинил всем столько боли… как ты вообще можешь смотреть на меня?

Робб смотрит на нее с такой любовью, что ей хочется утонуть в ней.

— Ты не он, — говорит он так тихо, что она едва слышит. — Ты не похожа ни на кого. Из какого сна ты пришла, любовь моя?

Она целует его — легко, едва касаясь. Он наклоняет голову и втягивает ее в настоящий поцелуй — жгучий, горячий, отчаянный. Она вслепую отодвигает письма и книгу и молится, чтобы их никто не потревожил. Рейнис почти хочет встать и запереть дверь, но в этот миг его язык скользит по линии ее губ, и она вздыхает, впуская его. Он поглощает ее, и она тихо стонет, полностью растворяясь в его объятиях, осмеливаясь провести языком по его и вкусить его — тоже.

Он отстраняется с влажным вздохом; его голос — наполовину шепот, наполовину рычание.

— Эймон и Дейенерис могут войти… нам не стоит.

Нет. В его глазах снова вспыхивает то темное желание, а голос зажигает огонь под ее кожей. И она не желает брачного ложа на этой груде шелка и гусиного пуха. Истинная дочь Ройны жаждет иного. Она осторожно высвобождается из его рук и встает. Снимает льняное платье, оставаясь в сорочке, и сладкая дрожь поднимается от живота, когда он резко вдыхает, раздевая ее взглядом. Рейнис протягивает ему руку. Он молча раздевается до нижнего белья и следует за ней по лестнице к берегу.

Речная вода — как всегда, когда она рядом, — чистая и прозрачная, не тронутая ни человеком, ни лодкой. Даже когда прохладная вода касается щиколоток, кажется, что она вот-вот сгорит дотла — и все равно этого мало. Она жаждет его прикосновений, а он обещал согреть ее.

— На Юге тебя зовут Юным Волком, — шепчет она, играя со шнуровкой сорочки. — А на Юге мы боимся волков, что уносят овец, и мужчин, похищающих невинных дев в ночи.

Рейнис смотрит на него — как тяжело поднимается и опускается его грудь, как пылает кожа, как солнечный свет преломляется на его красивом лице. Он выглядит так, будто хочет овладеть ею. Как сильно она хочет, чтобы это случилось. Их брак все еще бел, но в синеве его глаз и в алости губ нет ничего белого.

— Так что скажи, — спрашивает она, — ты и правда волк? Ты унесешь меня?

Робб ухмыляется.

— Да. Но ты ведь не простая дева, верно?

Он подходит ближе, вдыхает запах жасмина и лимона в ее волосах.

— Ты богиня, пришедшая из реки, чтобы унести меня. Чего ты желаешь, любовь моя?

Она шепчет, что желает его язык — и говорит, где именно. Потом он тянет ее в воду, и вся печаль и горе разлученных семей и искалеченных судеб исчезают, выжженные его губами на ее коже, ее руками в его волосах и рекой, бурлящей вокруг них, затягивающей их все глубже — в страсть, желание, любовь.

Позже, когда она лежит обнаженная на берегу Ройны, а он шепчет о любви, уткнувшись лицом в ее живот, она чувствует себя наполненной, удовлетворенной и осененной благословением. Рейнис думает, вышла бы она за Робба в другой жизни? Если бы не было Восстания, если бы Брандон Старк женился на Кейтилин Талли, если бы мама увидела, как растут ее дети, если бы их судьбы не пронизывало столько горя. Она решает, что в любой жизни они нашли бы друг друга.

Они встретятся с дядей Оберином, будут растить драконов и лютоволков вместе и исправят то, что было сломано. Но все это — потом. Сейчас ей нужен лишь звук его голоса в солнечном свете и его кожа рядом с ее кожей.

Визерис и Аша возвращаются с подарком для Кварла — искусно сделанным волантийским кинжалом в ножнах — и с ужином. Корзины ломятся от дымящихся лепешек с травами, мясным соусом и мягким сыром; жареных артишоков, поданных с зажаренной козлятиной; дыни в меду и имбирном сиропе; а еще тирошийской грушевой настойки и темного красного дорнийского кислого вина. Рейнис, одетая в простое, тонкое желтое шелковое платье и легкую зеленую накидку, чувствует себя больше принцессой в этом маленьком особняке, чем за все годы в Красном Замке. Она записывает названия всех трав, специй и овощей, использованных в еде, чтобы попытаться вырастить их в оранжереях Винтерфелла. Робб спрашивает — зачем, и она приподнимает бровь.

— Королевская семья придерживается северного стола, когда мы едим наедине, Робб. Я больше этого не выдержу, даже если все достойные лорды и леди Винтерфелла вспыхнут и сгорят.

Визерис и Аша смеются, а Робб фыркает, что накормит Рейнис чем-то под названием «хаггис». По тому, как расширяются в ужасе глаза Эймона, Рейнис догадывается, что ей это не понравится. Ничего — хаггис в обмен на острый, как седьмое пекло, змеиный суп Арианны.

Когда ужин съеден и запит тем чудесным дорнийским кислым вином и грушевой настойкой, Визерис выпрямляется.

— Я спросил торговцев на площади, какой сегодня день. И сегодня тот же день, когда мы покинули Браавос.

— Что? — Робб роняет голову в ладони. — Но мы провели часы на Ройне, если не целый день!

— Боюсь, это выходит за пределы моего понимания, так что ответа нет. Только факты, — объясняет Визерис. — Я должен отправить письмо Кварлу и сообщить об этом. В Эссосе нет воронов, увы, но есть регулярная почта по драконьим дорогам. Но, Рей, прежде чем я отправлю письмо, не могла бы ты уговорить реку Ройну потечь назад, к Браавосу? Иначе нам придется плыть к нашим любимым через Летнее море длинным путем.

Рейнис закрывает глаза и думает о песне солнца и воды в своем сердце. Там много куплетов, некоторые нужно долго созерцать, чтобы понять их тайну — слова, не пропетые ни одной водяной ведьмой тысячу лет… она находит то, что нужно, и открывает глаза. Все заметно ерзают на местах от ее взгляда — кроме Робба, который, как всегда, смотрит с любовью.

— По правде говоря, мы можем подняться по Матери Ройне назад к Браавосу за день.

Аша кивает с одобрением.

— Жаль, что ты знатная леди — нам такая удача пригодилась бы в Нефритовом море.

Рейнис бормочет, что это не удача, а практика, Аша подмигивает и поворачивается к мужу:

— Мы наверняка обгоним твое послание. Курьеру понадобится две седмицы, чтобы добраться до Пентоса, не говоря уже о Браавосе. А Кварл думает, что мы все еще плывем в сердце Ройны.

Визерис соглашается: это пустая трата времени и денег, команда все еще слишком пьяна, чтобы заметить их отсутствие, а письмо могут перехватить и задать лишние вопросы. Рейнис поджимает под себя ноги и складывает руки. Вдыхает, выдыхает и не заламывает пальцы. Она больше не нервная девочка, ждущая, что мертвый родственник оживет; она взрослая замужняя женщина, ведьма, ожидающая возвращения того, кого считала погибшим. Она рассказывает семье о том, что Оберин жив, и Дейенерис ахает:

— Он наемник? Значит, наверняка встречал Виза и Ашу?

— Нет, Черный Клык держится дальних берегов Соториоса и Ультоса, — Визерис вздрагивает. — Говорят, в тех водах есть чудовища, милая сестра.

Рейнис шепчет, что эти чудовища станут правдой, когда придут Иные и настанет Долгая ночь — и все замолкают. Потом Визерис вскакивает и хватает еще бутылку вина.

— Не думай об этом, моя дорогая племянница! Сегодня мы пьем за Красного Змея!

— Скорее сегодня ты опять напьешься до беспамятства, — хихикает Дейенерис, и напряжение спадает. Эймон вызывается остаться с драконами, и Рейнис целует его в щеку. Она знает, как сильно он похож на Лианну, и что ненависть дяди к его матери стала притчей во языцех. Остальные облачаются в скромные, но изысканные шелка — достаточно, чтобы внушать уважение, но не привлекать лишнего внимания.

Валирийская кровь течет густо в Эссосе, особенно в Волантисе, так что Визерис и Дейенерис выглядят как чистокровные брат с сестрой. Люди дорнийской крови похожи на мирийцев, поэтому Рейнис с ее валирийскими темно-синими глазами — всего лишь еще одна привилегированная полукровка. Если уж кто и бросается в глаза, так это Аша и Робб с их откровенно вестеросской наружностью. Аша закрывает лицо полупрозрачной вуалью, как богатая женщина из Миэрина; Робб — надевает шелковый шарф и крепит его головным обручем. Шарф защищает нежную кожу его шеи и плеч от волантийского солнца, и в нем Робб похож на грабителя из Большого Морака.

Они едут в повозке, которую тянет карликовый слон, называемый хатхаем. Никому не по душе, что повозкой правит раб, особенно Дейенерис — ее сердце разрывается. Рейнис берет ее за руку и улыбается. Как только они встретят дядю Оберина, то смогут вернуться в Браавос и оставить Волантис, с его рабами и удушливым жаром, позади. Рейнис воображает, как ее милая тетя обрушивает драконье пламя на Черные Стены со спины дракона — и прикусывает губу. Да, Рейнис хочет оставить это место далеко позади, хотя Дейенерис вольна вернуться.

«Лирио Сэнд» и Черный Клык остановились в «Купеческом доме» — лучшей харчевне во всем Волантисе, по словам Аши. Она возвышается над борделями и тавернами, словно еще одно видение, пахнущее элем, розовой водой и дерьмом. Они входят в общий зал — огромный, почти как тронный зал Красного Замка. Рейнис едва различает что-то в дымном полумраке: взгляд скользит по десяткам ниш и укромных уголков, где кишат моряки и торговцы; капитаны и менялы; судовладельцы, работорговцы и мародеры — все ругаются и жульничают на полусотне языков. Она замечает, как у Аши глаза загораются от восторга, а улыбка остра и опасна, как ее топор-корона на поясе. Ах да, это место — последний оплот культуры железнорожденных, хоть и за полмира от Пайка. Аша берет под руки Рейнис и Дейенерис:

— Держитесь рядом, мои голубки. Только дурак тронет Леди Кракен и ее русалок, а дураков здесь не терпят.

Она усаживает их за стол, предварительно выставив двоих полубессознательных пьяниц. Те готовы драться, но Аша вытаскивает топор и велит им искать место по средствам. Один пьяный выкрикивает, что Ашу-то он как раз «потянет», — и тут Визерис вонзает ему в руку тонкий кинжал, который Рейнис даже не заметила. Пьяница воет, его приятель смеется и утаскивает его прочь. Робб сначала таращится на новую родню, затем пожимает плечами и садится рядом с Рейнис.

— Она же сказала, что дураков не терпят. Сомневаюсь, что им понадобится моя помощь.

Дейенерис спрашивает:

— Как мы узнаем, что он здесь? Может, спросить кого-нибудь?

Визерис отвечает:

— Два валирийца, дорнийская красавица и их якобы эссосские спутники заходят в постоялый двор, где останавливается каждый уважающий себя наемник, и тут же колют пьяного — куда уж яснее. Если мой дорогой шурин еще не понял, что мы здесь, то сейчас поймет.

Рейнис дрожит от нетерпения и тревоги и заставляет себя успокоиться, отпив местного пойла, называемого тут элем.

— Посмотри на меня, — ворчит она, обращаясь к Роббу. — Не прошло и двух лун после свадьбы, а у меня уже свое мнение об элях. Об элях! Ты меня совсем испортил.

Робб смеется и целует ее висок.

— Это только начало, ага. Скоро будешь есть кровяную колбасу и запивать темным пивом — как положено северянке.

Его северный выговор становится гуще — то ли от эля, то ли от волнения перед встречей с дядей Оберином, то ли оттого, что он теперь по-настоящему ее муж. Ей это нравится, и она говорит об этом.

— Рад, что нравится. У других северян он куда слышнее. Все же, у матушки мягкий южный говор.

Рейнис кивает в сторону Визериса с Ашей, которые учат Дейенерис правильно опускать крошечную рюмку настойки в кружку эля с помощью ложечки.

— Южане? Мягкие? Ты вообще встречался с Принцем и Принцессой Кракенстоуна и с моей милой тетей?

Он смеется, и она прислоняется к его плечу. Их стол — в уединенной нише, вдали от центра зала, и она размышляет, где же ее дядя. Может, в одной из комнат с товарищами-наемниками или с куртизанкой? Может, на площади, покупает лепешки? Она чувствует чей-то взгляд — поворачивается и видит пару обсидиановых глаз, впившихся в нее.

А может, он стоит прямо здесь, скрытый на виду.

Рейнис не знает, что сказать, и вместо этого хлопает по плечам Робба и Визериса. Робб открывает рот, Визерис встает.

— Боги, ты и вправду жив.

Дядя Оберин — высокий, как отец. Стройный и гибкий: подходя к столу, он не идет — скользит, как тень, как тихая речная вода по камням. Тот же «вдовий мыс», что у Дорана, та же теплая оливковая кожа и черные волосы, как у Рейнис, и те же темные глаза, как у мамы и Матери.

Рейнис тоже встает и позволяет дяде медленно приблизиться. Теперь, стоя всего в нескольких дюймах, она видит морщины на его лбу и шрамы на коже — метки опасного человека. И, все же, в этом лице нет угрозы: лишь надежда и боль.

— Это правда ты, мое маленькое солнышко? — его низкий голос течет, как вода, и все же трескается. — Это ты, Рейнис?

Первое, что приходит ей в сердце:

— Я люблю тебя.

И дядя Оберин сжимает ее в объятиях, полных горя, тепла и любви. Она обнимает в ответ изо всех сил и слышит смешок, что его «солнышко» уже совсем не маленькое.

— Дорaн отдал мне твои письма, когда я выходила замуж. Ему было запрещено говорить о тебе, — качает головой Рейнис. — Это несправедливо. Я думала, ты умер… Это несправедливо.

— Знаю, знаю. — Он садится рядом, прижимая ее к себе, как когда ей было четыре. — То, что случилось, было неправильно. То, что они сделали с тобой и твоей матерью. Но я здесь, и больше они не смогут навредить.

Рейнис улыбается так широко, что болят щеки, он щиплет ее за одну — и сам улыбается.

— Моя дорогая племянница — уже взрослая женщина. Нам есть о чем поговорить.

Она тянется за рукой Робба — тихого и зажатого — кладет ее к себе на колени и смело говорит:

— Ты должен помнить Визериса, я слышала истории, как он цеплялся за твое копье.

Кивает на Ашу и Дейенерис:

— Это Аша Грейджой, жена и хранительница Визериса.

Визерис фыркает, Аша улыбается уверенно.

— Это Дейенерис Бурерожденная, моя милая тетя. Она очень похожа на свою матушку.

«На матушку, а не на отца». — Эта мысль остается невысказанной.

Дейенерис краснеет, когда Оберин целует ей руку.

— И наконец, мой возлюбленный супруг — Робб Старк.

Она чувствует, как Робб напрягается, и как взгляд дяди черствеет. Нет — она этого не допустит.

— Если бы не он, меня бы здесь не было. Многое случилось на нашем пути, — она улыбается Роббу и целует его ладонь, — и именно его любовь неизменно согревает меня.

Оберин замирает. Напряженная тишина — и затем расслабляется, и жесткость в глазах тает.

— Не меньше того, что моя племянница заслуживает, — говорит он хрипло, пожимает руку Роббу и приподнимает бровь. — Много мозолей. Меч предпочитаешь?

— Да, — Робб прочищает горло и выпрямляется. — Принц Доран был добр и подарил мне копье и свитки с наставлениями. Вернемся в Винтерфелл — буду рад перемене.

Рейнис улыбается:

— Если нам посчастливится иметь детей, быть может, они станут Копьями Винтерфелла — будут охотиться в Волчьем лесу верхом на конях и с лютоволками.

И с драконами. Оберин смотрит на них с радостью и болью поровну. Рейнис шепчет:

— И на Севере нет «маленьких пташек» — слишком холодно. Только вороны с письмами выживают.

Он улыбается — Рейнис на мгновение кажется, что ее окутывает солнечный свет, — и зовет служанку за лучшим вином. Представляет смуглого, светлоглазого мужчину, стоящего рядом: Куорен Сэнд, его правая рука в Черном Клыке. Все теснятся, Рейнис — между Роббом и дядей, и она просто слушает.

Сначала он рассказывает о Черном Клыке. Бесстрашная наемная рота мужчин и женщин со всего света, с сердцем из дорнийского пламени. Множество его товарищей и любовниц последовали за ним в изгнание, и также — его четыре дочери. Песчаные Змейки дяди Оберина служили в Черном Клыке, каждая со своей судьбой. Обара, старшая и яростнейшая, отдала жизнь, спасая отца от нападения василиска длиной с баркас, и Рейнис оплакивает кузину, которую даже не помнит. Нимерия, самая грациозная, вышла замуж за знатного Йи-тийского лорда и пишет отцу письма о своих детях, исследующих древние руины в изумрудных джунглях. Тиена, кузина, о которой Арианна до сих пор вспоминает с нежностью, несмотря на десятилетнюю разлуку, теперь изучает мрачные культы в Асшае-у-Тени, будучи ученицей заклинателя. А Сарелла, младшая и самая умная, служит аколиткой в Цитадели в Староместе под мужским именем. Рейнис в восторге от хитрости Сареллы и оттого, что в Вестеросе есть ее родной человек.

Дядя Оберин и Черный Клык побывали далеко на Юге и Востоке, куда не заплывал даже «Веселый Кракен». Тайный город Нефер, считавшийся последним в своем царстве, имеет «побратима» на юго-западном побережье Соториоса, тоже подземный город. Он говорит, что между ними можно пройти за один миг — достаточно повернуть компас, полоснуть себя по ладони и принести добровольную кровавую жертву. Рейнис бы не поверила, если бы не путешествие Солнечной Девы через Крояне в Волантис — ведь они тоже находятся за много-много лиг друг от друга.

Соторийские царства, такие как Маали с горами золота, драгоценных камней и жрецами, и Илизвэнба, чей народ с кожей и темной, и светлой, в сложных, прекрасных узорах — как их искусство, и Эандан, где правят женщины и рождаются дети цвета темной глины, не тронутой киноварью, — все они щедро платят Черному Клыку за участие в войнах и торговых переговорах. В Вестеросе не знают об этих царствах: все, что мейстеры, рисующие карты, сочли достойным упоминания — Зеленое Пекло на северном побережье Соториоса, а сами царства предпочитают, чтобы так и оставалось. Меньше болезней и захватчиков. И, более того, ее дядя побывал в Ультосе и видел его сокровища и ужасы.

Куорен вынимает длинную нить крупных черных жемчужин, которые темно переливаются в свете свечей, и у Рейнис сводит желудок от их масляного, радужного блеска. Она не понимает почему, но чувствует нутром, что эти драгоценные камни достались нелегко.

— Не пугайся, — говорит Куорен и улыбается ей. Шевелит пальцами левой руки, где от трех остались одни обрубки. — Чудовище, которому эти жемчужины принадлежали, мы сами зарезали. Заработаны честно.

Потом дядя Оберин вспоминает, почему вообще стал наемником. Его изгнали из Вестероса за угрозы вспороть Рейгару брюхо, потому что тот позволил маме умереть. И за слова, что Рейнис лучше вырасти в Солнечном Копье, подальше от него и Лианны; и что боги покарают его за глупость; и что Железный Трон сам убьет человека, годящегося в короли не больше, чем крыса из сточной канавы.

— Возможно, я слегка перестарался, — размышляет он, пока Аша едва сдерживает смех, а Дейенерис яростно кивает. — Но это была правда. Я лишь рад, что ошибся в одном: ты прекрасно расцвела в той помойной яме, Рейнис. Если бы ты погибла в какой-нибудь нелепой «случайности», как твоя мать…

Рейнис обязана открыть ему правду. Это жестоко, но еще большая жестокость — промолчать. Она рассказывает, как Эйрис убил маму и Эйгона, как отец скрывал их смерть и казнил сира Джейме Ланнистера за то, что тот осмелился сказать правду. Куорен сжимает рукоять меча так, что его темные оливковые руки белеют. По щекам дяди текут слезы — он не рыдает, просто тихо плачет. Потом он делает медленный, отмеренный глоток эля и говорит:

— Я вонзил бы в него тысячу клинков — и этого было бы мало. Но решать тебе, моя дорогая. Он ведь твой отец, и это из-за него твоя благословенная мать и брат мертвы. — Дядя Оберин криво усмехается. — Скажи слово — и Красная Смерть окажется у него в супе.

— Красная Смерть, меч Робба в сердце, и топор Аши во лбу, и огонь Дейенерис, сжигающий то, что останется, — вздыхает Рейнис. — И мои собственные руки у него на горле, если он осмелится еще хоть раз причинить мне боль. Измена уж слишком легко приходит нам в голову, не так ли?

Дядя Оберин бросает пылающий взгляд на Робба:

— Твой меч — в его сердце?

Взгляд Робба пылает:

— Чтобы напомнить, что бросить собственную дочь — грех, достойный проклятия. И чтобы вежливо сообщить, что Север помнит.

Дядя долго и от души смеется, потом хлопает Робба по плечу:

— О, думаю, ты мне нравишься, лорд Робб. Есть у вас жилье в этом городе? Расскажешь мне, как полюбил мою племянницу, не в месте, где нищие пьяницы захлебываются дешевым элем и бегают за еще более дешевыми шлюхами.

Куорен возвращается к Черному Клыку, чтобы принять командование на вечер и на прощание дарит Рейнис жемчужины — то самое мрачное ожерелье.

— Самоцветы, каких нигде больше нет, для дочери Элии.

Он низко кланяется и целует ей руку:

— Не венок из зимних роз, но пойдет тебе куда больше.

Они возвращаются в особняк, и дядя Оберин крепко держит ее под руку. Рейнис переполнена радостью и потрясением оттого, что все это — правда: она идет по берегу Ройны с давно потерянным дядей, а тот шутит с Визерисом и Дейенерис об эссосских стереотипах, а его рука — крепкая, надежная опора. Свободная ладонь дергается, не зная, куда себя деть, и Робб перехватывает ее своей. Когда они подходят к дому, Рейнис вспоминает, что внутри Эймон с полудюжиной драконов, и ее трясет от радости, шока и смертельного ужаса.

К счастью, Дейенерис соображает быстрее всех. Она вбегает первой, объявляя, что они вернулись с принцем Оберином, и Эймону лучше бы привести себя в порядок. Дядя Оберин каменеет, а Рейнис шепчет ему:

— Он хороший человек. Он защищал меня в Красном Замке, когда отец и пальцем не пошевелил. Пожалуйста, не злись на него.

— Я злюсь не на него, солнышко, — говорит он и этим ограничивается.

И к его чести, когда Эймон выходит, чтобы официально поприветствовать дядю, тот не выцарапывает ему глаза и не пытается задеть словами. Лишь говорит:

— У вас с твоим кузеном крепкие руки. Рад это видеть. Рейнис нужны сильные мужчины рядом.

Они снова садятся за стол и продолжают беседу, Эймон осторожно задает вопросы, дядя спокойно отвечает. Рейнис замечает, как Визерис мечется взглядом между ними — быть может, это черта Таргариенов: никогда не быть по-настоящему спокойными, разве что усилием — потом он вытаскивает еще одну бутылку вина и спрашивает у дяди Оберина его мнение об иббенийском солодовом вине с лакрицей.

Возможно, их вечер и вправду прошел бы весело — все напились бы этого странного вина и забыли о напряжении, а Рейнис ломала голову, почему ей начинает нравиться столь мерзкий на вкус напиток. Но вместо этого, под крик Дейенерис «Нет!» из кладовой, наружу вырываются драконы. Они слишком рады вновь видеть Рейнис и явно заинтересованы заикающимся дядей Оберином, судя по тому, как нюхают его.

Аша роняет лоб на стол, а Рейнис тяжело выдыхает. И впрямь, совсем как коты. Если не считать, что ее Балерион вовсе не Черный Ужас, а, разве что, ужасно умилительный.

Оберин поворачивается к Рейнис и прерывающимся голосом спрашивает:

— И где ты их взяла?

— Скорее не «взяла», а «получила и дала жизнь». — Рейнис делает большой глоток отвратительно-прекрасного солодового вина с лакрицей и, с помощью Робба, начинает объяснять про песнь реки, позвавшую ее в Эссос. Как она услышала свое предназначение в водах Черноводной, как их всех унесло в реку памяти к югу от Браавоса, как в мир возвращается магия. Остальные подхватывают рассказ: видение Аши о Лэнге, видение Робба об Иных — и лицо дяди бледнеет до цвета золы. Рейнис признается, что истина о смерти мамы тоже пришла из той реки. И что теперь в ней самой живет песнь — сама не зная как, она перенесла всех из Браавоса в Крояне, а оттуда — в Волантис. Эймон завершает их рваный рассказ тихим:

— Все шестеро любят Рейнис и Дени, ваше высочество. Особенно трое, дарованные Рейнис. Вам больше незачем бояться за нее — кто осмелится поднять руку на драконов?

— Ты прав, Эймон. Кто же? — дядя Оберин трет лицо, выглядит вымотанным и задумчивым. — Но есть вещи похуже людей. Мы с товарищами думали, что сошли с ума, когда увидели; но раз уж есть твои слова и эти драконы…

— Дядя? — Рейнис кладет ладонь ему на плечо.

Дядя Оберин складывает пальцы домиком:

— Мы шли в Волантис обратно из Теневых земель через Шафрановый пролив. Погода была суровой, и мы высадились на острове Улос, чтобы переждать шторм. На острове никто не живет — только скалы и серые руины замка, вероятно, построенного асшайцами. — Он передергивается. — А потом оно спустилось с гор, и я понял, почему там не осталось ни души.

— Что — «оно»?

— Тварь с головой льва, телом птицы и восемью ногами с когтями, острыми как кинжалы. — Дядя Оберин расстегивает рубаху и показывает три зловещих рубца, прочертивших грудь. Рейнис ахает, боясь даже коснуться этой жуткой отметины. — Она убила дюжину моих людей, прежде чем мы одолели ее. Помогла только валирийская сталь, обычное железо отскакивало от шкуры. Потом мы сожгли труп и укрылись в Асшае, пока не окрепли, чтобы плыть дальше. Мы решили, что помешались и просто приняли какого-то местного тигра за монстра. — Оберин гладит щеку Рейнис и стирает слезу, которой она и не заметила. — Не горюй обо мне, моя дорогая. Умирать я пока не собираюсь.

Аша обхватывает себя руками:

— Долгая Ночь еще даже не началась, а чудовища уже просыпаются? Что, если видение оказалось ложным? Что, если я все увидела не так, и демоны под Лэнгом вот-вот вырвутся наружу и уничтожат мир?

Рейнис не видела, чтобы Аша так боялась, со времен, когда ту волокли в Красный Замок, а она умоляла отца пощадить ее и мать. Рейнис ненавидит это выражение — клянется, что больше его не увидит ни на лице Аши, ни на лицах остальных близких. Лунная Ловчая словно чувствует ее решимость и тихо клекочет, соглашаясь. Рейнис улыбается, гладит драконью голову и приглашает дядю сделать то же самое, чтобы они признали его и полюбили, как ее.

— Нам нужно скорее вернуться в Вестерос, — говорит Робб. — Подготовить королевства к грядущей войне. Запасти провизию, натренировать солдат, уговорить Пентос, Летние Острова или даже далекое Маали принять тех, кто не сможет сражаться, когда придут Иные… — Он протягивает руку, и Солнечный Гонец тычется в нее мордой. — Надо выдрессировать драконов и лютоволков, чтобы они не разнесли Винтерфелл. Хотя раз уж замок пережил Эдвина — переживет и их.

— А что насчет говнюка на троне? — Аша, все еще сбитая с толку воспоминаниями о чудищах под Лэнгом, мотает головой в сторону драконов, свернувшихся на полу. — Вы же знаете, что он сделал с моей семьей, когда возжелал их жизни. Знаете, как было, когда он увидел прелестную Лианну Старк и пожелал ее девство. Он ни за что не выпустит этих драконов из виду, будет пытаться прибрать их к рукам. Может заставить вас отдать их, скажем, Эймону, а то и себе. — Она фыркает. — Жадный ублюдок не успокоится, пока каждый из нас не окажется под его пятой. Король или нет — в первую очередь, он тиран.

Дейенерис поднимает подбородок:

— Они под моей и Рейнис защитой. Он не может их забрать…

— Попробует, — говорит дядя Оберин. — Сестра писала о его одержимости трехглавым драконом. Рейнис, Эйгон и Висенья. Он выкинул жизнь Эйгона на ветер, зато теперь есть Эймон и Дейенерис. А если не Рейнис с Дейенерис, то Висенья и Лизелла.

Робб хмурится и обнимает Рейнис за талию, тихое тепло против внезапной тошноты. Милостивые боги, а если отец захочет выдать ее и Дейенерис за Эймона, чтобы исполнить свое пророчество так? Отошлет Робба на Стену по надуманной измене, как лорда Сангласса? Или отнимет у нее драконов и отдаст их сестре с братом? Еще одна вещь, вырванная у нее ради них, — шипит давняя обида, где-то на самом дне сердца. А если драконы не захотят уходить? Притащит ли он ее обратно в Королевскую Гавань или попросту избавится…

— Дыши, — шепчет ей Робб.

Рейнис глубоко вдыхает, рывком выдыхает и заставляет себя перестать паниковать.

— Зная моего отца, он непременно попробует, — это чистая правда. — Но он сам оказался дураком, выдав меня за лорда Винтерфелла. Сына человека, которого уже сослал на Стену. Если он отправит Робба в Ночной Дозор, чтобы вынудить меня выйти за Эймона, или убьет нас, желая забрать драконов — война неизбежна. — Она не отводит глаз от дяди. — Если так случится, ты убьешь его ради меня?

Эймон резко втягивает воздух. Визерис и Дейенерис смолкают. Аша дрожит от напряжения, Робб целует Рейнис в висок. Дядя Оберин лишь кивает:

— Если он причинит боль тебе, твоему мужу или детям, ничто в этом мире не спасет его от моего гнева.

И Рейнис поднимает чашу за это.

Ей страшно ехать в Винтерфелл. О да, она хочет туда — хочет войти в его дом рядом с ним, как жена, и сделать его своим. Хочет заботиться о северных городах и основать новые. Построить стеклянные теплицы в каждой деревне, чтобы принести людям, знающим лишь зерно, плоды всего мира. Быть их леди и заслужить их любовь. Хочет стать сильной и больше никогда не быть вынужденной подчиняться отцу. Но она боится грядущей войны с мертвыми — и с собственным отцом за право распоряжаться своей жизнью и за благополучие тех, кого она любит. Боится оставить Эссос и то счастье, что нашла здесь, вдруг оно больше никогда не вернется.

«В час, когда домой придешь…» — звучит в ее сердце, напоминая: куда бы ни пришла, она принесет с собой песнь реки. Она принесет память о маме в Вестерос, даже если не сможет вернуть туда дядю.

Черный Клык должен отплывать к острову Мантикор на рассвете, значит, и Солнечная Дева вернется в Браавос на заре. Остаток ночи они с дядей говорят о маме. Оберин и Элия были близки и в детстве, и во взрослом возрасте; он устраивал для нее кукольные представления, а она заплетала его волосы в сотню замысловатых кос; он же учил ее высокому валирийскому, пока мама болела и лежала в постели в Солнечном Копье.

— И ты никогда не знала подобной болезни, мое солнышко? Ты будешь счастлива на этом ледяном Севере?

— Я буду в порядке, дядюшка. Мой дорогой супруг согреет меня.

Она обнимает его за талию, чувствует, как он чуть расслабляется. Как он рад, что она сильна. И что счастлива с Роббом.

— Скажи, что рад за меня. Робб любит меня, и я его люблю, и клянусь, это ничем не похоже на маму и…

— Тебе не нужно оправдываться. Я вижу, как он смотрит на тебя, как сидит рядом, когда ты близко.

Дядя Оберин улыбается, и вид этот не хуже улыбок Дорана, Арианны, Росарио, и маминой — в водах реки. Он выскальзывает из ее объятий и опускается на колено.

— Я приношу клятву — перед всеми богами, известными и нет — тебе. Мой меч — твой, как и моя жизнь, и смерть. Когда придет Долгая Ночь, Черный Клык и Красный Змей сразятся за Солнечную Драконицу и ее Юного Волка.

В его глазах стоят слезы, и в глазах Рейнис — тоже. Он целует ей руку и шепчет:

— Да хранят тебя боги, мое маленькое солнышко. И да проживешь ты жизнь, которой хотела для тебя мать.

Занимается рассвет, но луна еще висит низко, а воздух до сих пор пропитан сладостью и гнилью. Рейнис не плачет, когда приходится расставаться с дядей. У нее есть его старые письма и обещание новых — теперь отец и лорд Варис не смогут помешать; он жив, и никто не отнимет его у нее. В качестве прощального подарка он вручает Роббу прочное копье из странного, легкого, но крепкого дерева из Йи-Ти, с наконечником из валирийской стали, и велит использовать с толком. Рейнис достается золотое кольцо с рубином, снятое со шнура у него на шее.

— Оно принадлежало твоей матери, — говорит он. — Она бы гордилась тобой.

С последними объятиями и поцелуем он уходит в края, где ей, возможно, никогда не доведется побывать. А Солнечная Дева со всеми пассажирами — людьми и драконами — поднимается по Ройне против течения. Рейнис закрывает глаза и воображает, как они скользят по воде, будто камешки по глади пруда, будто круги по Черноводной, будто песня, льющаяся с ее губ:

О, шире лиги лунная река, и радужный нас манит край, что за излучиной сокрыт…

Волантис тает за кормой, как утренний туман, и они идут дальше — навстречу судьбе.

Визерис, Аша и Кварл прощаются с ними в Браавосе и направляются в Моссовию, чтобы торговать с ее правителем. Эймон и Дейенерис вызваны отцом в Королевскую Гавань. Тот получил письмо Эймона во время их пребывания в Волантисе. Им предстоит столкнуться с его жадностью и гневом, потому что Рейнис, если только сможет, никогда не вернется в Королевскую Гавань. И пусть он попробует отнять у нее мужа и драконов на Севере!

Дейенерис плачет, прощаясь с братом, и Рейнис тыльной стороной ладони утирает собственные слезы. Но Визерис уверяет ее, что будет писать им обеим, и что формально его еще не изгнали ни из Белой Гавани, ни из Староместа, и они скоро устанут от его скучного присутствия. Аша вручает ей две сумки неприлично красивых украшений и стилетов из И-Ти и велит самые уродливые отдать сестрам.

Губы Рейнис дрожат, когда она обнимает Эймона и Дейенерис.

— Не дай отцу погубить ее драконов, — шепчет она брату на ухо. — И береги себя. Я разгневаюсь, если узнаю, что ты зачах от забот раньше своих восемнадцати.

Они обещают беречься и заставляют ее пообещать, что она не замерзнет насмерть. И вот, нагруженная подарками, Солнечная Дева уносит Рейнис и Робба в Белую Гавань. Солнечный гонец, Лунная Ловчая и Пламенная Мечта встречают ошеломленную команду криками, которые были бы свирепыми, если бы не их тоненькие голоса. Драконы греются на палубе и хватают зубами рыбу, пойманную матросами. Рейнис тренирует их, говоря «дракарис» на высоком валирийском, чтобы научить своих новых… питомцев? детей? готовить мясо. Те мурчат у нее под боком в благодарность.

Половину пути Робб проверяет ее знания о северных домах, лордах и сельском хозяйстве. Лианна научила своих детей всему, что знала о родной земле, но Робб — правитель Винтерфелла, и знает много больше. Рейнис узнает о сообщении — или его отсутствии — между деревнями и большими городами; о том, как жители зимнего городка и близлежащих деревень переселяются в Винтерфелл весной и летом; имена всех лютоволков — Серый Ветер у Робба, Леди у Сансы, Нимерия у Арьи, Лето у Эдвина, Кора у Бранды и Бродяга — не взятый никем альбинос; Леди и Нимерия сейчас в Королевской Гавани со своими хозяйками — и обо всех причудах северян.

Рейнис спрашивает его и о мелочах, которых не успела узнать в их стремительном браке. Его любимая еда — мясные пирожки винтерфелльского повара Гейджа. Любимые цвета — зеленый и синий, и, хотя он стесняется признаться, еще и розовый. Она дает ему понюхать все свои духи, и ему по душе жасмин, лимон и сандал. Она запоминает все это так же, как запомнила веснушки на его скулах и плечах.

Они изучают книгу дяди Дорана о Дорне в поисках песен реки и водного колдовства и находят кое-что.

— Хотя известно, что Гарин Великий и сын Нимерии Доран умели повелевать водой, — читает она вслух, — подавляющее большинство водяных ведьм были женщинами. Поскольку более сильные заклинания требуют крови, а женщины проливают ее чаще других. — Она смеется намеку, а Робб морщится. — Не бойся, любовь моя, — говорит она, садясь к нему на колени и целуя впадинку у горла, — я не буду перерезать тебе горло ради темного колдовства: уж очень мне нравится твоя шея.

Пользуясь тем, что на корабле только команда и нет гостей, они познают друг друга как муж и жена. Она узнает, что нравится ему, и показывает, что нравится ей, и очень трудно оставаться тихой из уважения к команде, когда он такой усердный ученик. Теперь она чуть-чуть понимает тех, кто бросает семьи ради такого наслаждения. Не то чтобы она собиралась оставить Робба — он единственный, кого она может желать и любить. И они празднуют эту любовь часто; беременность — вполне вероятный исход, если они будут проводить столько времени наедине. Она надеется, что дитя, если оно им суждено, будет зачато и рождено в Винтерфелле; дитя зимы, рожденное летом. Быть может, так новый народ полюбит ее.

К тому времени, как они сходят в Белой Гавани, Рейнис чувствует себя и переполненной знаниями, и ужасно неподготовленной. На ней темно-рыжее шерстяное платье, бледно-желтая сорочка и кожаный пояс — скромно и в цветах ее дома. Оказывается, головные уборы здесь носят только пожилые замужние женщины, чему она рада: сетки и вуали с ее кудрями — мука. Робб заплетает две прядки ее волос в косы и скрепляет их сзади белым шелковым цветком.

— Мы, северяне, любим видеть наших прекрасных леди, — подшучивает он.

Рейнис с тревогой смотрит на драконов — как их доставят в Винтерфелл? неужели здесь нет реки? Робб же долго смотрит на нее и поднимает подбородок:

— И мы любим сразу видеть силу этих леди. Возьмем драконов с собой.

— Это не вызовет паники?

— Все равно вызовет, когда они вырастут и не смогут оставаться в конюшне. Уж лучше сейчас. Иначе король и лорды решат, что мы их обманули. Ты доверяешь мне, Рейнис? Мандерли преданы Старкам, они важные союзники. Если показать им драконов и сказать, что они первые, кому доверили тайну, их верность окрепнет. Нам нужны щиты от жадности твоего отца, если он решит забрать драконов.

Рейнис медленно кивает.

— А еще я планирую увеличить флот. Отчасти за это решение стоит поблагодарить тебя, мой штурман. Нам нужна поддержка Белой Гавани. Да и торговля с Вестеросом, Эссосом и Летними островами будет им интересна. — Он целует ее в лоб. — Верь нам. Мы никому не дадим причинить им вред.

Они сходят на пристань, и Рейнис оглядывает окрестности. Север в расцвете лета такой густо-зеленый, что в это трудно поверить. У самого края горизонта, виднеются заснеженные горы; море по-прежнему свинцового цвета, но поблескивает под солнцем, как темные алмазы. Огромные, прихотливые облака громоздятся в бледном небе, как непряденая кудель, во всех оттенках белого, серого и голубого. Север прекрасен, как она вообще могла счесть его замерзшей пустошью? Она кружится, вдыхая холодный соленый воздух, и видит, как Робб смотрит на нее с мучительной нежностью. Она краснеет под этим взглядом, особенно когда он смеется. Он предлагает ей руку, она целует его в щеку, — и они идут к встречающим. Робб меняется, как только оказывается перед людьми Мандерли. В нем появляется сталь там, где прежде была мягкость, а суровость в линии челюсти вызывает у Рейнис чувство защищенности. Только что он был Роббом. Теперь перед ней лорд Старк из Винтерфелла.

Лорд Виман Мандерли приветствует их пышно, кланяется настолько низко, насколько позволяет его полнота, и целует Рейнис руку:

— Белая Гавань и Новый замок в вашем распоряжении, милорд и миледи.

Он представляет сыновей, Вилиса и Вендела, таких же веселых и тучных; жену Вилиса, леди Леону — воплощение мягкой учтивости; и внучек, Винафрид и Виллу. Винафрид ровесница Рейнис, с проницательными карими глазами; ярко-зеленые волосы Виллы напоминают ей Арью и Висенью. Она знает по собственному дому, что северные леди редко держат при себе свиту компаньонок, но она хочет видеть сестер Мандерли у себя и мысленно отмечает, что стоит спросить лорда Мандерли, согласится ли он на время расстаться с внучками. Ей нужно их присутствие, чтобы закрепить свое в Винтерфелле, и ей надо готовиться к надвигающейся Долгой ночи; заводить друзей — один из способов укрепить оборону.

Робб смотрит на Рейнис, вопросительно приподняв бровь: пора ли. Рейнис кивает и делает шаг назад, ближе к пристани.

— Мои лорды и леди, я искренне благодарю вас за теплый прием. На Юге редко встречаются дворяне, достойные своего титула, но мой супруг уверил меня, что люди Севера честны и надежны. Так что… — она вдыхает и выдыхает. — Я отплачу ответным доверием. Знайте: драконы вернулись в мир и будут жить здесь, на Севере. И вы первые, кто об этом узнает.

Она зовет своих детей, и, пронзительно взвизгнув, те скользят с палубы Солнечной Девы и приземляются у ее ног. Лунная Ловчая все еще неуверенно держится в воздухе и едва не падает, но она ловит ее, как ловят ребенка, прыгающего на руки. Рейнис смеется, когда Ловчая лижет ее щеку в благодарность.

Эффект незамедлителен. Все люди в порту замирают, кое-кто ахает и кричит от шока. Челюсти лорда Мандерли и его сыновей отвисают, леди Леона вот-вот упадет в обморок. Но Винафрид и Вилла, будучи, судя по всему, куда смелее большинства их ровесников, и выходят вперед.

— Но где вы нашли драконов, моя леди-принцесса? Неужели вам довелось побывать в Асшае? — Вилла заглядывает в глаза Солнечному Гонцу, и любопытство пересиливает страх. — Я читала, что драконы живут в Сумрачных землях.

— У принцессы Дейенерис есть свои три дракона, и они действительно с Востока, так что вы недалеки от истины, — Рейнис осторожно подносит руку Винафрид к мордочке Лунной Ловчей, чтобы драконица могла ее обнюхать и запомнить. — Эти яйца попали в Браавос из Вестероса, с Драконьего Камня, если я правильно помню историю. Магия возвращается в мир, и теперь у лютоволков Винтерфелла появятся новые товарищи.

— Они ручные? — спрашивает лорд Мандерли.

Рейнис качает головой:

— Осмелюсь сказать, что нет, милорд. Как не являются ручными лютоволки и люди: все они обладают сходным умом. — Ловчая фыркает и трется темными, как полночь, чешуйками о ладонь Винафрид. — Что ж, кажется, драконы и впрямь не лишены здравого смысла. Они решили, что вашим внучкам можно доверять. — Она улыбается. — А кто мы такие, чтобы спорить с драконами?

Это срабатывает. Мандерли гордо приосаниваются: их признают лорд и леди Винтерфелла, и живые драконы. К тому же драконы явно не собираются нападать. Их ведут в Новый замок, драконов несут в паланкине — Рейнис боится, что «их потревожит восторг народа» или что они учуют запах жарящегося мяса и разнесут лавку бедного мясника. Винафрид и Вилла расспрашивают ее о Браавосе и Волантисе, о Королевской Гавани и ее благотворительных начинаниях.

— Мы слышали, что вы ходите по улицам и раздаете милостыню сиротам, хотя там все в дерьме? — Виллa получает выговор от лорда Вилиса и закатывает глаза. — Простите, моя леди-принцесса. Все там в… отбросах?

— Не за что извиняться, миледи. — Рейнис пожимает плечами. — Королевскую Гавань и правда проще сравнить со свинарником, чем с Белой Гаванью. Отец никогда не отпускал меня далеко от Красного Замка, — признается она, — но мои сестры, принцессы Висенья и Лизелла, еще малы для таких дел, а королева всегда занята, вот я и уговаривала его отпустить меня.

Ни сестры, ни их семья не выглядят особенно расположенными ни к детям Лианны, ни к самой Лианне. Робб говорил правду: Север помнит. И она помнит, как Старки едва смотрели на Лианну на свадьбе. Это холодная и жестокая мысль, но Рейнис невольно думает, как равнодушие северян к ее братьям и сестрам может обернуться ей на пользу. Возможно, ее «южная изнеженность» и дорнийская внешность будут прощены, если ее предпочтут близнецам? А еще было письмо дяди Дорана… нет, сейчас нельзя думать о такой черной измене. Она молча просит у богов прощения за свою завистливую натуру.

В Новом замке устраивают пир, и Рейнис знакомится с настоящей северной едой. Курица в меду с печеным картофелем и морковью; свежий темный овсяный хлеб с теплым медово-сливочным маслом; котлетки из трески, выложенные вокруг запеченной зимней тыквы; хаггис с брюквой и каштанами; мясной пирог с говядиной и беконом, пирог с говяжьей печенью и почками, пирог с миногами — столько пирогов; хрустящие яблоки и терпкие ягоды. К ее облегчению, ей нравится почти все — тяжелая, сытная, сливочная пища оказывается утешением. Больше всего ей по вкусу курица в меду, зимняя тыква, пирог с почками и черная смородина. А кое-что идет с трудом. Робб смеется, пока Рейнис с усилием проглатывает котлетки из трески и хаггис.

— Они вовсе не плохи, — возмущенно оправдывается она, — просто… не хватает специй.

Пара унций молотого драконьего перца и мускатного ореха сильно улучшили бы хаггис. Зато драконам хаггис нравится. Лорд Мандерли грохочет смехом:

— Эдак они станут севернее моей вьючной лошади.

Рейнис облегченно выдыхает.

Когда приходит пора продолжать путь в Винтерфелл, Рейнис получает то, чего хотела: верность, принятие драконов Севером и сестер Мандерли в свиту. Она прямо говорит лорду Мандерли, что ей нужны северные леди, надежные и крепкие, — помогать управлять Винтерфеллом и заключать браки, которые удержат Север сплоченным, особенно с угрозой, идущей из-за Стены. О самом воинстве мертвых она пока не говорит, это разрушило бы и без того зыбкое доверие, но упоминает голод и смерть от холода вместе с неизвестными врагами. И лорд, убежденный самим фактом существования драконов, уступает. Вилла отправляется с ними сразу, туманным утром, а Винафрид обещает присоединиться через месяц, когда закончит дела наследницы Нового замка.

Рейнис спрашивает:

— Винафрид — наследница вашего отца или дяди?

Ответ она знает, но хочет понять, как ее новая леди воспринимает такой порядок вещей.

Вилла морщит нос:

— Если бы у моего лорда-отца была хоть капля ума, наследницей была бы Вин, но мужская кровь, стало быть, ценнее.

Рейнис гримасничает в ответ, и Вилла берет ее под руку:

— Уверена, мы станем самыми близкими подругами, моя леди-принцесса.

— Если позволишь звать тебя Вилла, можешь звать меня Рейнис. — Она вздыхает. — Думаю, «моя леди-принцесса» я наслушалась на всю жизнь.

— Тогда Рейнис, — решает Вилла и тут же записывает себя в ближайшие подруги Рейнис в Винтерфелле.

Они плывут по Белому Ножу к пристани неподалеку от Винтерфелла, и Рейнис внезапно озаряет мысль: дорог на Северe мало, а что насчет рек? Белый Нож — главная река Севера, есть еще Рыдальница и Сломанная Ветвь, которые тянутся к большим поселениям, но мелких водных путей между глухими деревнями почти нет. Чудесно бы было создать на Севере систему каналов, как в Браавосе!

Винтерфелл вырастает перед ними, и у нее перехватывает дыхание. Во имя богов, он огромен! Красный Замок и добрая четверть Королевской Гавани уместились бы внутри его стен. И как он построен: серые башни из сланца вздымаются к небу, а на их острых крышах лежит снег. В просветах тумана видно главный замок, Большой чертог Винтерфелла и малые, распускающиеся вокруг него, как зимние розы. Она даже различает богорощу за внутренней стеной, зеленые верхушки и красную крону чардрева.

— И ты, значит, убеждал меня, что северяне — жестокие варвары? — спрашивает Рейнис Робба. — Пожалуй, Брандону Строителю стоило бы накидать Эйгону Завоевателю парочку чертежей.

— Боюсь, он жил за тысячу лет до того, как ваши Таргариены высадились на Драконьем Камне.

— Ладно, ладно. Все равно мог бы оставить чертеж.

Вилла смеется ее дерзости. Рейнис уговаривает драконов быть паиньками и не есть лютоволков, потому что иначе она очень огорчится. Солнечный Гонец отвечает ей трелью — она принимает это за хороший знак.

Лорд Бенджен и леди Кейтилин встречают их у ворот с Эдвином, Брандой, домашними слугами и Серым Ветром. В ее представлении Серый Ветер должен быть размером с крупного волкодава, не больше; в действительности он ростом с пони. Рейнис таращится на лютоволка так же, как Старки таращатся на ее драконов. Потом Серый Ветер радостно воет, приветствуя Робба, а драконы вскрикивают в ответ не со злостью и не с яростью, а тоже приветственно. Рейнис чувствует это кожей, как песнь реки, и уже не удивляется, когда лютоволк и драконы сходятся посередине и принимаются обнюхивать и теребить друг друга. Робб шагает вперед и обнимает ошеломленных мать и отчима:

— Нам есть о чем поговорить.

Серый Ветер облизывает глаз Пламенной Мечте, маленькая драконица недовольно фыркает и кашляет; если лютоволки вообще способны выглядеть шкодливо, то сейчас Серый Ветер похож на Висенью, когда она покрасила все исподнее Эймона в розовый.

— Но сперва — богороща.

Робб ведет Рейнис по широким коридорам Винтерфелла, и воздух внутри теплый, как весной на Юге. Она знала, что внутри стен по каменным трубам текут горячие ключи, но одно дело знать, а совсем другое — чувствовать. Рейнис кивает служанкам и работникам, кланяющимся ей, и старается запомнить их лица.

Они подходят к богороще — ее отделяет от остального замка великолепно вырезанная дверь, от вида которой по спине пробегает дрожь. А что, если Старые боги не примут ее — с ее водяной магией? Они входят в богорощу, и звуки замка мгновенно стихают, превращаясь в далекий гул. Стоит середина дня, но под кронами темно, как в сумерках. Она чувствует запах сырой земли и прелых листьев, мокрого мха на деревьях; запах древний, чуждый ей, выросшей в сердце Семи королевств. Рейнис поеживается, и Робб предлагает ей свой плащ.

Богороща занимает три акра, и в ее сердце стоит чардрево. Красные листья пылают среди зелени, белая кора словно светится в полутьме. На стволе вырезано лицо, из глаз которого сочится красный сок; зрелище и мерзкое, и величественное. Здесь, перед Старыми богами, Рейнис крепко вцепляется в песнь реки у себя в груди. Она не может склониться, согнуться, сломаться пополам, но здесь, в этой чужой и прекрасной земле, ей страшно.

Они с Роббом опускаются на колени перед чардревом, в сырую землю, местами липкую от древесного сока. Робб берет ее за руку и говорит твердо:

— Рейнис из домов Таргариен и Старк предстает перед чардревом. Женщина расцветшая и замужняя, рожденная в браке и знатного рода, она просит благословения богов.

Потом они склоняют головы и молятся.

Рейнис уже молилась Семерым и Матери, и даже один раз — в богороще Красного Замка, накануне свадьбы. Но сейчас зажмуривается и молится отчаяннее, чем когда-либо.

— Старые боги Севера, прошу, примите мой брак с Роббом. Он хороший и сильный человек, я люблю его всем сердцем и хочу быть хорошей женой и хорошей леди Винтерфелла. Не держите зла на песнь Матери Ройны в моем сердце, на дорнийскую кровь в моих жилах. Благословите наш брак и наших будущих детей. И благословите ту магию, которая мне подвластна, и любое колдовство, что мне суждено творить во имя Севера и всех королевств.

Дочь солнца и дракона, радость Ройны, жена волка — будь здесь желанна.

Ветер бьет ей в лицо и наполняет легкие воздухом с запахом влажной земли, мха и жизни. Она украдкой смотрит на Робба — его губы шевелятся в беззвучной молитве — и сжимает его руку. Когда они поднимаются, Робб объявляет семье:

— Теперь она истинно обвенчанная Старк.

Леди Кейтилин улыбается и обнимает Рейнис:

— Еще одна дочь для нашей семьи, мы и впрямь благословенны.

Она велит звать себя просто Кейтилин, а отчим — просто Бендженом.

— В семье мы не используем титулы, у нас все по-простому. А теперь идем в Большой зал, расскажете нам, чем кормить драконов.

Семья Робба — ее новая семья — вместе с Виллой собираются в Большом зале, чтобы Робб и Рейнис могли все объяснить. Столы убраны, драконы и лютоволки носятся по свободному пространству, иногда щелкают зубами друг на друга — играют. Рейнис ахает, когда Бранда приносит ее любимого кота Балериона; пока Балерион мяучит, словно отчитывая Рейнис за то, что посмела оставить его, Бранда улыбается, а на ее щеках появляются ямочки:

— Санса сказала, что вы можете скучать по коту, и велела взять его с собой. Боюсь, он уже успел объявить вашу кровать своей.

— На моей половине он точно спать не станет, — поддразнивает Рейнис Робба.

Балерион довольно урчит у нее на руках, и она едва сдерживает смешок. Драконы, кажется, и вправду наполовину коты, наполовину ящеры: когда не греются на солнце и не охотятся на мышей, ведут себя точь-в-точь как ее жирный кот. Рейнис встречает добрые, но настороженные взгляды свекрови и свекра.

— И драконы, скорее всего, тоже будут спать с нами, когда им вздумается. Хотя история их появления гораздо более увлекательна, чем обсуждение кошачьих привычек.

Она рассказывает о пути, что привел ее к Роббу и к Матери Ройне. О том, как Дейенерис пробудила шестерых драконов из окаменевших яиц. О том, что лютоволки и песнь реки — предвестники возвращения магии, чудовища восстают даже за морями, и всем им нужно готовиться к войне с самой смертью. Робб дополняет, рассказывая о снах, в которых он становится Серым Ветром. Кейтилин бледнеет как полотно, когда Эдвин и Бранда подтверждают, что им тоже порой снятся такие сны. Вилла заявляет, что видела у берегов Белой Гавани кракена, светящегося мертвенным светом.

Магия вернулась в мир. Но Рейнис видит: набожная Кейтилин и уставший от жизни Бенджен им не верят, точнее, верят не до конца. Она крепко сжимает руки, стараясь не заламывать пальцы, потому что знает, как это тревожит Робба, но не в силах полностью скрыть раздражение. Драконы живут. Драконы играют в их же зале с их лютоволками. Каких еще доказательств им надо?! Кейтилин извиняется и уходит в септу, Бенджен уводит Робба на разговор, а Рейнис остается кипеть от гнева. Эдвин похлопывает ее по руке:

— Я верю тебе, Рейнис. Я ведь уже видел это во сне.

— Что ты видел? — Она благодарна за веру, за эти серые глаза; у Эдвина и Бранды одинаковые серые глаза и рыжие волосы, идеальное смешение черт их родителей, и ей мучительно хочется ребенка, который выглядел бы так же. Волосы Робба, ее кожа, глаза — их собственные…

— Сон был странный, с трехглазым вороном на голове у девочки. Ворон показал мне, как ты колдуешь. Ты станешь первой водяной ведьмой в длинной череде ведьм. — В его голосе такая уверенность, что по спине Рейнис бежит холодок, а сердце начинает биться чаще. Эдвин улыбается беззаботной мальчишеской улыбкой: — Не знаю, как ты это сделаешь, но мне интересно. Думаешь, сможешь провести реку от нас до Перешейка? Мои друзья Мира и Жойен Рид живут там, а я терпеть не могу трястись верхом так далеко, чтобы их увидеть.

Ночью, когда Робб и Рейнис падают в их новую супружескую постель, и весь замок уже спит, слова Эдвина продолжают крутиться у нее в голове. А что, если она и правда соединит Белый Нож с Горячкой? Сделает Север похожим на Браавос — даст людям чистую воду, рыбу и дороги-реки? Тогда уж Кейтилин и Бенджен точно не станут сомневаться.

Она тихо выскальзывает из постели и задерживает взгляд на спящем Роббе. Медлит, стоит ли будить. Если магия не сработает, она только заставит его зря волноваться… но он ей верит. Такую веру нужно беречь, а значит, показывать ему эту свою странную, непонятную сторону. Рейнис трогает его за плечо. Он просыпается мгновенно, протирает глаза:

— Рейнис? Что случилось?

— Ночью я буду колдовать, — шепчет она. — Тебе стоит пойти со мной, на случай, если что-то пойдет не так.

В лунном свете он выглядит напуганным, но она целует его в лоб, разглаживая морщинки.

— Тише. Со мной все будет хорошо. Я больше переживаю, что… — она морщится, — случайно что-нибудь подожгу. Я в этом новичок. Где твоя одежда?

Они быстро одеваются — в нательные рубахи и простую одежду для уединенных часов, и при свете свечи идут по темному коридору. Поднимаются в библиотечную башню — по пути прихватывают кувшин священной воды Ройны, все еще чуть светящейся в стекле; глубокую миску, в которой раньше лежали фрукты; и ее валирийский кинжал. Вряд ли в ее новом замке водятся грабители и насильники, особенно при живом муже, но после того, что сделали с мамой и Эйгоном в их собственном доме, она ничему не удивится. Робб вздрагивает от этих слов и крепче обнимает ее за талию. В библиотеке, к счастью, свободной от мейстера и ночных читателей, он показывает ей огромную рельефную карту Севера, вырезанную на столешнице, похожую на Расписной стол Драконьего Камня. На ней виден каждый дюйм Севера, вплоть до полузаброшенных деревушек у гор. Видно, как люди стянуты вокруг крупных центров и как мало, в отличие от Королевских земель, дорог и рек между ними. Она проводит ладонью по дереву, чувствуя, как стекленеет взгляд. Она уже видит, где бы построила дороги, мосты, плотины. Но сегодня — другое.

— Робб, помолись за меня, — просит она. — Я никогда так не делала, мне нужна опора.

Робб быстро целует ее, потом опускается на колени и молится Старым богам и Старице, чтобы вели ее. Зрение Рейнис мутнеет, все расплывается по краям, и ей кажется, что вокруг его губ слабое сияние.

Она приступает к колдовству; помнит заклинание наизусть, хотя еще луну назад не слышала о нем. Рейнис выливает священную воду Ройны в миску до половины. Скривившись, режет кожу на внутренней стороне предплечья. Всего два дюйма, неглубоко — она надеется, что не останется шрама. Робб дергается, видя, как она ранит себя, но не прерывает шепот молитвы и ее расплывчатый свет. Рейнис дает крови смешаться с водой, пока в миске их не становится поровну, ни каплей больше. Вдыхает, выдыхает и шепчет песнь в ночь. Песнь древнюю — о Матери, соединяющейся со своей дикой дочерью Нойной и темной дочерью Койной; песнь матерей и дочерей, воды, земли и крови.

Она опускает правую руку в миску, а указательным пальцем левой с мучительной медлительностью и осторожностью, ведет по карте. По руслу Белого Ножа, от Винтерфелла к Темнолесью; на запад — к Быстринке; вниз — к Торрхенову Уделу. От Дредфорта — к Хорнвуду; от Последнего Очага — к Дредфорту; от Последней Реки — к Ледовому заливу и обратно к Белому Зубцу. И, наконец, от Винтерфелла через Курганы к Перешейку, где встречается с Горячкой близ Рва Кейлин и болот, в которых вода и земля — одно.

Закончив, Рейнис моргает и смотрит в миску. Та совершенно суха, и ничто не выдает в ней магический сосуд. Зато ее рука бела как мел, а кровь на бледном предплечье — странно светлая. Кровоточит и палец — а на карте повсюду, где она чертила пути, кровь уже засохла. Тихая, тяжелая уверенность в том, что она ошиблась, оседает в животе свинцом. Для этой магии нужно было больше крови, не так ли? Холодный пот выступает у нее на лбу, руки трясутся. Свинец в животе скручивается, переворачивается — и кровь брызжет на пол у ее ног. Это уже точно плохо. Она смотрит на карту, на кровь — и больше ни на что. Робб кричит ее имя, когда она падает на пол.

Очнувшись, она видит, что уже раннее утро; ее укутали одеялами, а в камине жарко горит огонь. Робб сидит в кресле и говорит с кастеляном Винтерфелла, сиром Родриком Касселем, о… она почти не понимает слов, в ее голове лишь песня Ройны, но слышит твердость в голосе Робба и тревогу в голосе сира Родрика. Тело ощущается как тончайшее мирийское кружево, выстиранное в щелоке и пропущенное через каток десяток раз — выжатое, разлохмаченное, перекошенное. В костях ломит так, что зубы, кажется, готовы вывалиться из челюстей, а сами кости — выскользнуть из кожи. Кто-то догадался положить ей на живот завернутый в ткань горячий камень, и он немного снимает боль, но камни и одеяла бессильны перед жаждой.

Она кашляет и вздрагивает от боли в пересохшем горле. Робб мгновенно оборачивается и оказывается рядом:

— Слава богам, ты жива.

В его голосе страх, ярость и облегчение. Он бросает сирy Родрику:

— Скажите матери и отцу, что она очнулась.

Рейнис просит воды, и он подносит к ее губам кружку с горячим медом. Там даже лимон и имбирь — и от этого ей больнее всего, так она тоскует по Арианне. Она осушает три кружки, чуть не захлебываясь. Он поднимает ее на руки, как рыцарь из сказки выносит бесчувственную деву из башни, и это не так далеко от правды, судя по ее слабости.

— Рейнис, что ты натворила?!

— Получилось? — Она моргает, прогоняя мутную пелену, и мечтает о ванне с розовой водой и жасминовым маслом. Сквозь утреннюю дымку за окнами ничего не видно, но она слышит крики снаружи — про реки, магию, леди-ведьму и лютоволков, плавающих там, где им не место. — За стенами теперь река? Надеюсь, я не смыла зимний городок.

Робб качает головой, будто разрывается между желанием накричать и поцеловать. Он несет ее, вместе с одеялами, прямо во двор, к воротам.

— Ты бледна, как чардрево, и едва можешь ходить. Почему ты не сказала, что задумала? Когда я увидел, как ты рухнула на пол, словно обескровленная, — его голос ломается, — я решил, что ты тяжело ранена или… хуже.

Она заставляет себя подняться достаточно, чтобы дотянуться до его щеки и поцеловать.

— Прости. Я не поняла, моей крови недостаточно… Я бы не стала, если бы знала. Прости меня.

Робб бурчит, что это уже второй раз, как она извиняется за то, что рискует жизнью, и она заливается краской стыда. Глупо было полагать, что одна ведьма сможет создать полдесятка рек. Возможно, петь и проливать кровь должны несколько женщин, или нужен не кувшин, а сама Ройна во всей ее силе. Рейнис злится на себя за то, что встревожила мужа и домочадцев, — теперь они, наверное, думают, что она безрассудная дурочка.

Но слуги и домочадцы смотрят на нее не с порицанием и не с гневом, а с благоговейным страхом. Робб наконец ставит ее на ноги у ворот, где Кейтилин и Бенджен спорят с охотниками и разведчиками:

— Река тянется аж до Торрхенова Удела, — говорит один разведчик. — Вода чистая, рыбы — тьма, а дно — с илом, что для полей впору. Благодать, ежели честно, но откуда она взялась — не скажу.

Кейтилин замечает Рейнис и смотрит на нее, словно та не просто женщина из плоти и крови, а что-то жуткое. Неужели она, изможденная, закутанная, как слабое дитя, и правда вселяет такой ужас? Бенджен мрачнее молчаливой сестры, бледный, словно призрак. Кейтилин дрожит.

— Это ты сделала? Это и есть твоя песнь реки?

Рейнис кивает:

— Всего шесть новых рек, семь, если считать Белый Нож, разветвляющийся к Темнолесью, Торрхенову Уделу и Быстринке. Старые боги благословили это.

Разведчики и охотники поминают Старых богов, и Рейнис морщится.

— Я видела карту. Север огромен и нуждается в еде и путях к ней, чтобы подготовиться к грядущей войне. А река — лучшая из дорог. — Голова и тело болят, и она просит Робба: — Отведешь меня к ней? Я хочу увидеть, что получилось.

Робб ведет ее туда вместе с родителями, а шепот вокруг только крепнет: ведьма-принцесса, дорнийская ведьма, драконья кровь и магия Ройны, принесенная Северу леди-ведьмой Юного Волка. Глаза Рейнис жжет. Нужно было догадаться, что так она только все испортит. А если лорд Мандерли заберет Виллу и откажется от клятв? Она все погубила? Что она натворила?!

Робб, должно быть, чувствует ее дрожь, потому что замедляет шаг и целует в висок:

— Что с тобой, милая?

— Они меня ненавидят.

Он смеется — так же неверяще, как тогда, когда Дейенерис пробудила драконов из камня:

— Ненавидят? Рейнис, да они тобой восхищаются.

— Но они зовут меня ведьмой. Ведьм ненавидят, Семеро говорят…

— Ага, но Семеро здесь правят только в матушкиной септе, — он обводит рукой людей, шепчущихся у дороги.

Рейнис заглядывает им в лица и не видит подлинной ненависти; распознавать скрытую злобу ее научили с детства. В их глазах — благоговейный страх, изумление и… неужели радость?

Робб говорит:

— Всем им снилось, как старые боги шепчут о Долгой ночи и даре Реки. И все они, прямо в ночных рубахах, выбежали посмотреть на этот дар. — Он замолкает на мгновение, в голосе поровну тревоги и удивления. Потом целует ее в шею и шепчет: — Когда я уложил тебя и умолял богов сохранить тебе жизнь у чардрева, они ответили. Сказали, что мне придется выучить язык Первых людей и руны, смысл которых мы давно забыли. Это мои долг и честь, как песня реки — твоя.

Они, наконец, доходят до реки, и Рейнис видит, как лютоволки и драконы плещутся в воде и ловят свежую рыбу. Эдвин и Бранда визжат от смеха, играя у берега с детьми простолюдинов. Вилла сидит босиком в воде, и, заметив Рейнис, улыбается с чистым восхищением. Земля под ногами жирная, полная обещаний — еще можно успеть что-то посадить, хоть лето и клонится к осени. Вдоль берегов цветет вереск, сиреневый, с инеем на хрупких лепестках. Серый Ветер подскакивает к ним, тявкает, обнюхивает Рейнис и слизывает засохшую кровь с ее руки.

Робб снова ее целует — теперь в губы:

— Они зовут тебя ведьмой, да. Но Добрая королева Боди тоже была нашей Королевой-ведьмой.