Хоть ядовито, но так сладко на языке (гет)

Лиза даже не подозревала, что у неё гемофобия, пока не увидела, как Дотторе вскрывает хиличурла.

Он привёл её в операционный зал — небольшое помещение с холодным белым светом, пропитанное запахом антисептиков и ещё чем-то металлическим, от чего у Лизы сразу засосало под ложечкой. В центре стоял стол, на нём пристёгнутый ремнями хиличурл. Существо дёргалось, издавало гортанные звуки и вращало единственным глазом. Дотторе, облачённый в хирургический фартук поверх сюртука, невозмутимо раскладывал инструменты. Его движения были точными и почти ласковыми, так опытная хозяйка раскладывает ножи перед нарезкой праздничного пирога.

— Сегодня у нас небольшой урок анатомии, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты должна понимать, с какими биологическими структурами работают порталы. Теория без практики мертва, моя дорогая.

Лиза сглотнула и прижалась спиной к стене.

— А обязательно на живом?

— Абсолютно, — Дотторе взял скальпель, и лезвие блеснуло под лампами. — Мёртвые не дышат, а мне нужно, чтобы ты увидела, как работают органы в реальном времени. Не бойся, это просто хиличурл. Низшая форма жизни. Даже не кричит громко.

Она хотела сказать, что дело не в крике, но Дотторе уже сделал первый разрез. Кожа разошлась, и наружу хлынула кровь, густая, тёмно-красная, почти чёрная в резком свете операционных ламп. Она запузырилась на краях раны, потекла по серой шкуре, закапала на металлический стол.

У Лизы перед глазами всё поплыло.

Звук капель стал оглушительным. Стены операционной покачнулись, пол ушёл из-под ног. Она почувствовала, как желудок сжимается в ледяной комок, и всё исчезло: свет, звук, запах. Только красный. Красный, красный, красный.

Она очнулась на полу. Над ней склонился Дотторе, но не с тревогой, а с любопытством. В одной руке он всё ещё держал скальпель, с которого капала кровь. Лиза снова чуть не провалилась в темноту, но он заметил это и, усмехнувшись, положил скальпель на поднос.

— О, — сказал он. — Вот оно что.

— Что, что случилось? — прошептала Лиза, пытаясь приподняться. Голова кружилась, во рту стоял металлический привкус.

— Ты потеряла сознание при виде крови, — сообщил Дотторе тоном лектора, описывающего погодный феномен. — Классическая гемофобия. Интересно. У тебя раньше такое бывало?

Лиза замерла. Она вспомнила, как в детстве упала в обморок, когда разбила коленку и увидела, как течёт кровь. Вспомнила, как её тошнило на уроках биологии при виде картинок с кровеносной системой. Вспомнила, как отводила глаза от любого экрана, где показывали кровь. Всегда. С самого детства. И почему-то сейчас, в теле Люмин, этот страх никуда не делся.

— Да, — призналась она. — Всегда.

— Потрясающе, — выдохнул Дотторе, и его глаза загорелись тем самым огнём, который Лиза привыкла ассоциировать с его научным интересом. — Ты уникальный образец, Люмин. Межмировая путешественница с портальной способностью, перепрограммированным сознанием и гемофобией в комплекте. Если бы я верил в судьбу, я бы сказал, что ты создана для моих исследований.

Он помог ей подняться и усадил на стул подальше от стола, где всё ещё подёргивался хиличурл. Лиза старалась не смотреть в ту сторону, но запах крови уже заполнил комнату, и её снова мутило.

— Придётся это исправить, — сказал Дотторе задумчиво.

— Исправить? — Лиза с надеждой подняла глаза. — Ты можешь вылечить гемофобию?

— Разумеется, — он усмехнулся. — Я могу вылечить что угодно. Вопрос в методе. Нейрохирургическое вмешательство дало бы стопроцентный результат: пара надрезов, корректировка миндалевидного тела, может быть, лёгкая лоботомия на всякий случай.

Лиза побледнела.

— Лоботомия?! — ужаснулась Лиза.

— Я пошутил, — Дотторе улыбнулся, но как-то слишком плотоядно, — насчёт лоботомии. Но хирургия в целом вариант. Проблема в том, что ты слишком ценный образец. Твой мозг уникален. Портальная способность завязана на нейронные связи, которые я ещё не изучил до конца. Если я начну копаться в твоей голове скальпелем, я могу повредить то, что делает тебя тобой. А второй такой, как ты, хрен найдёшь. Придётся искать альтернативу.

Он произнёс это так буднично, что Лиза не сразу поняла: он только что сказал, что её мозг для него ценнее её чувств. Ценнее её страха. Ценнее её самой. Но потом подумала:

— Он назвал меня уникальной. Он сказал, что второй такой не найти. Он правда мной дорожит.

Она ухватилась за эту мысль как утопающий за соломинку

— Что же ты будешь делать?

— Я попробую скорректировать твоё восприятие, — ответил Дотторе, вытирая руки полотенцем. — Не трогая мозг. Только сенсорные настройки. Грубо говоря, я заставлю твои глаза видеть кровь другим цветом. Синим, например. Тогда твой страх исчезнет, потому что триггер пропадёт, а нейронные связи останутся нетронутыми.

— Это это возможно?

— Для меня — да. — Он бросил полотенце на стол и подошёл к шкафу с приборами. — У меня есть прототип устройства для коррекции цветовосприятия. Изначально я разрабатывал его, чтобы видеть магические сигнатуры в ультрафиолете. Но если немного перенастроить... Дай-ка мне ошейник.

Лиза вздрогнула и инстинктивно прижала руку к горлу.

— Зачем ошейник?

— Потому что через него проще всего передавать сенсорные команды в твою нервную систему, — объяснил Дотторе, не оборачиваясь. — Он уже синхронизирован с твоей биометрией. Я просто добавлю новый модуль. Это не больно. Почти.

— Почти? — прошептала Лиза.

Он повернулся и посмотрел на неё. В алых глазах блеснула мягкая, почти нежная усмешка.

— Ты же хочешь избавиться от страха? Хочешь быть полезной? Хочешь стоять рядом со мной и не падать в обморок при виде любой царапины?

— Да, хочу.

— Тогда доверься мне. — Он протянул руку и погладил её по щеке. — Я же говорил, я не причиню тебе вреда. Ты моё главное сокровище. Я просто хочу сделать тебя лучше.

Лиза закрыла глаза и кивнула. Через минуту она уже сидела на стуле, а Дотторе колдовал над её ошейником, подсоединив к нему какой-то маленький чёрный диск с мерцающими рунами.

— Сейчас будет небольшой импульс, — предупредил он. — Не дёргайся.

Вспышка. Мягкая, тёплая, почти приятная. Лиза моргнула и огляделась. Всё выглядело так же: белые стены, металлические столы, Дотторе в своём фартуке. Только теперь его волосы, те самые, которые она привыкла видеть тёмно-голубыми, стали ярко-красными.

— Ой, — сказала она.

— Что «ой»? — Дотторе нахмурился.

— Твои волосы, — Лиза смотрела замерев. — Они красные.

Дотторе нахмурился сильнее.

— Мои волосы голубые. И они всегда были голубыми. Что за бред ты несёшь?

— Нет, правда, — Лиза перевела взгляд на его лицо, и тут её сердце пропустило удар. Его глаза — те самые алые глаза, в которых она тонула каждую минуту своей новой жизни — стали ярко-голубыми. Как небо. Как лазурь. Как

— У тебя глаза голубые, — выдохнула она.

Дотторе замер. Его лицо на мгновение утратило обычное выражение превосходства и стало почти растерянным.

— Что?

— Твои глаза, они же были красные. Всегда были красные. А теперь голубые. И волосы красные. Я ничего не понимаю.

Она посмотрела на свои руки и закричала. Её собственная кожа, бледная и гладкая, отливала неестественной прохладной синевой, как у покойницы. Ногти были кроваво-красными.

— Что со мной? — закричала она, вскакивая. — Почему я синяя? Почему ты красный? Что ты со мной сделал?

— Тихо! — рявкнул Дотторе, хватая её за плечи и усаживая обратно. — Тихо, я сказал! Я не делал ничего, что могло бы... — Он осёкся. — Чёрт!

— Что, чёрт? — Лиза дрожала всем телом. Её тошнило. Кровь везде — его волосы как кровь, её ногти как кровь, и только его глаза, эти проклятые голубые глаза, были спокойны и холодны как лёд.

— Похоже, настройка пошла не по плану, — сказал Дотторе, отпуская её и хватаясь за какой-то прибор. — Я перенаправил сигнал так, чтобы кровь воспринималась как синий цвет. Но, видимо, произошла инверсия всего спектра. Красное и синее поменялись местами.

— Что это значит? — Лиза готова была разрыдаться.

— Это значит, что теперь ты видишь всё красное как синее, а всё синее как красное, — объяснил он, сверяясь с показателями. — Кровь для тебя синяя, поздравляю, твоя гемофобия побеждена. Но мои волосы, которые на самом деле голубые, теперь для тебя красные. Как и всё, что имеет синий оттенок.

— Но, но твои глаза, — пролепетала Лиза, хватаясь за голову.

— А глаза у меня красные, — Дотторе усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Значит, ты видишь их голубыми. Инверсия. Весьма иронично.

Лиза посмотрела на него, на его красные волосы, яркие, как свежая кровь, как та самая кровь на столе, как та самая кровь из её детства, — и мир снова поплыл. Последнее, что она увидела перед обмороком, было его лицо: красные пряди, голубые глаза и знакомая раздражённо-заинтересованная ухмылка.

Она очнулась в своей комнате. Дотторе сидел рядом на стуле, скрестив руки на груди. Его волосы по-прежнему были красными, алыми, кровавыми, ужасными. Лиза зажмурилась.

— Не смотри на меня, — прошептала она. — Я опять упаду.

— Это не решение, — холодно сказал Дотторе. — Ты не можешь провести остаток жизни с закрытыми глазами. Ты нужна мне зрячей и функциональной.

— Но твои волосы, они как кровь, я не могу.

— Они голубые, — рявкнул он, и в его голосе прорезалось раздражение. — Они всегда были голубыми, Люмин. Это твой больной мозг перевернул всё с ног на голову.

— Я знаю, — закричала Лиза, не открывая глаз. — Я знаю, что они голубые. Но я вижу красное. Я вижу кровь. Везде, где должно быть синее, я вижу кровь. Ты не понимаешь.

Она всхлипнула и зарылась лицом в подушку. Ей хотелось умереть. Единственный человек, на которого она могла смотреть бесконечно, теперь стал источником её самого большого страха. Его лицо, его прекрасное лицо теперь вызывало у неё животный, неконтролируемый ужас.

— Я не могу, — прошептала она. — Я больше не могу на тебя смотреть.

Повисла тишина. Долгая, тяжёлая. Лиза ждала, что он разозлится, накричит, снова запрёт её в карцере. Но вместо этого она почувствовала, как его ладонь легла на её макушку. Тёплая, осторожная.

— Значит, будем учиться заново, — сказал он тихо.

Лиза открыла глаза на секунду, всего на секунду, и снова увидела красные волосы, красные пряди, обрамляющие его лицо, как струи крови. Она зажмурилась, борясь с тошнотой.

— Как? Как я могу научиться? Это же сильнее меня.

— Страх — это всего лишь реакция организма, — сказал Дотторе, и его голос снова стал бархатным и успокаивающим. — Реакцию можно переписать. Мы начнём с малого. Ты будешь смотреть на меня по минуте в день. Потом по две. Потом по пять. Постепенно твой мозг привыкнет и перестанет воспринимать красный как угрозу. Ты же сильная девочка. Ты же справилась с порталами, с ошейником, с карцером. Неужели ты не справишься с цветом?

Лиза всхлипнула, но уже тише. Его рука всё ещё гладила её по голове, и этот жест, такой простой и такой редкий, был якорем, за который она цеплялась.

— Ты... ты не злишься? — спросила она. — На то, что я испортила твой эксперимент?

— Ты ничего не испортила, — ответил Дотторе. — Эксперимент дал неожиданный результат, но это не твоя вина. Я сам недооценил степень инверсии. В следующий раз буду точнее.

— В следующий раз? — Лиза приоткрыла один глаз и тут же снова зажмурилась. Красный. Везде красный.

— Конечно, — он усмехнулся. — Ты думала, я оставлю всё как есть? Я найду способ исправить это. Но до тех пор мы будем работать с тем, что имеем. А имеем мы тебя — мою бесценную, мою уникальную Люмин, которая теперь видит мир иначе. Может, это даже к лучшему.

— К лучшему?

— Ну сама подумай, — он склонился ближе, и Лиза услышала его дыхание у своего уха. — Теперь, когда ты видишь красное как синее, ты можешь спокойно смотреть на кровь. Ты больше не упадёшь в обморок при виде раны. Это же прогресс. А то, что мои волосы кажутся тебе красными, это всего лишь цвет, Люмин. Ты привыкнешь. Я тебе помогу.

Он поцеловал её в висок, и она вздрогнула от неожиданности, от страха, от счастья. Его губы, как всегда, были тёплыми. Она не видела их, но чувствовала. И этого было достаточно.

— Я хочу видеть тебя нормально, — прошептала она. — Твои настоящие глаза. Твои настоящие волосы. Я хочу.

— Знаю, — перебил он. — И получишь. Со временем. А пока работай. Привыкай. Ты нужна мне, Люмин. Сильная. Способная. Не падающая в обморок при виде моего лица.

Она открыла глаза, медленно превозмогая страх. Красные волосы. Голубые глаза. Чужое перевёрнутое лицо, которое она любила до боли.

— Хорошая девочка, — прошептал Дотторе, заметив, что она не отводит взгляда. — Уже пять секунд. Продолжай.

Она продержалась десять. На одиннадцатой упала в обморок снова.

Дальше потянулись дни мучительные, унизительные, бесконечные. Дотторе заставлял Лизу смотреть на себя по несколько минут в день. Иногда просто стоял напротив и требовал не закрывать глаза. Иногда подходил ближе, почти вплотную, и шептал что-то: нежности, угрозы, научные термины. Она уже не различала. Она видела только красные волосы, красные пряди, обрамляющие его лицо, как потоки свежей крови, и каждый раз её желудок сжимался, а колени подкашивались.

— Я не могу, — кричала она, срываясь в истерику после очередной тренировки. — Не могу, не могу, не могу. Ты выглядишь как труп. Как будто тебя окунули в кровь с головой. Я не могу на это смотреть.

Он ударил её ладонью по щеке не сильно, но достаточно, чтобы голова дёрнулась в сторону и в ушах зазвенело.

— — Соберись, — процедил он. — Ты ведёшь себя как ребёнок. Как избалованная истеричная девчонка, которая не может справиться с собственными глазами. Это просто цвет. Просто пигмент. Ты видела вещи и похуже.

— Я не могу, — рыдала Лиза, хватаясь за горящую щёку.

— Можешь, — он схватил её за подбородок и заставил смотреть. — Ты всё можешь. Ты моя. И ты будешь смотреть на меня столько, сколько я скажу.

Она смотрела. Плакала, дрожала, но смотрела. И однажды, через неделю, через десять дней, через вечность она вдруг поняла, что не падает. Что смотрит на его красные волосы и видит просто цвет. Не кровь. Просто красный. Она замерла, не веря себе.

— Я я не падаю, — прошептала она. — Я смотрю на тебя и не падаю.

Дотторе, сидевший напротив с какими-то бумагами, поднял глаза. Его губы, те самые губы, которые она так и не поцеловала, тронула улыбка.

— Вот видишь — сказал он — А говорила не могу

Лиза засмеялась истерично, на грани слёз, но это был смех победы. Она справилась. Она привыкла. Она могла смотреть на него снова. Пусть он выглядел иначе, пусть его волосы были красными, а глаза голубыми, но это был он. Её Дотторе. Её любовь.

— Я же говорил, что ты невероятная, — он отложил бумаги, встал и подошёл к ней. — Иди сюда.

Она бросилась к нему, уткнулась лицом в его грудь, туда, где не видно волос, и разрыдалась. На этот раз от облегчения.

— Ты справилась, — прошептал он, гладя её по голове. — Моя храбрая, упрямая девочка. Я знал, что ты сможешь.

— Я с тобой, — прошептала она. — Я снова могу быть с тобой. Я так боялась, что больше никогда.

— Глупости, — перебил он. — Ты всегда будешь со мной. Даже если бы ты ослепла, я бы всё равно тебя не отпустил. Ты слишком ценный образец.

Слово «образец» резануло слух, но Лиза уже привыкла не замечать такие вещи. Она прижималась к нему, вдыхала запах озона и антисептика и чувствовала себя почти счастливой.

А через два дня Дотторе пришёл в лабораторию в новой тёмно-синей рубашке.

— Как тебе? — спросил он, повернувшись к ней.

Лиза подняла глаза и рухнула без сознания.

Синяя рубашка стала для неё красной. Как будто он с ног до головы был залит свежей кровью. И сколько бы она ни тренировалась смотреть на его волосы, к виду полностью кровавого человека она оказалась не готова.

Очнулась она на полу с гудящей головой и знакомым чувством стыда.

— Проклятье, — выругался Дотторе где-то над ней. — Придётся сжечь этот сюртук.

— Не надо, — слабо прошептала Лиза. — Я я привыкну. Честно. Просто дай мне время.

Он посмотрел на неё сверху вниз, красные волосы, голубые глаза, перевёрнутое лицо, которое она любила, и вдруг рассмеялся. Тихо, гортанно, почти ласково.

— Ты невозможна, — сказал он. — Абсолютно невозможна.

— Но ты же не бросишь меня? — спросила она жалко, лёжа на холодном полу.

— Нет, — он присел рядом и помог ей сесть. — Я не брошу тебя. Ты мой самый интересный эксперимент. И мой самый любимый.

— Любимый, — прошептала Лиза, цепляясь за слово, как за спасательный круг.

— Я же говорил, ты моё главное сокровище. — Он провёл пальцами по её щеке. — А сокровища не бросают. Их берегут.

Она улыбнулась сквозь слёзы и снова посмотрела на его красные волосы, на его кровавый сюртук, на его голубые глаза — единственное, что осталось от прежнего Дотторе, — и подумала.

— Он назвал меня любимым экспериментом Он сказал что я его сокровище Он не бросит меня Никогда не бросит Остальное просто цвет Просто дурацкий цвет

А Дотторе, помогая ей подняться, мысленно ставил новую пометку в воображаемом журнале: «Инверсия цветовосприятия усугубила эмоциональную зависимость. Объект теперь ассоциирует меня с источником как страха, так и утешения. Полный контроль практически достигнут. Рекомендуется сохранить текущую конфигурацию».