Свет за краем палочки. Том второй (джен)

Вода над их головами посветлела. Из черной она стала темно-синей, затем изумрудной, и наконец поверхность разорвалась с громким плеском.

Гарри и Салли вынырнули на поверхность Черного Озера, жадно глотая холодный, но свежий утренний воздух. Их Головной Пузырь лопнул, выполнив свою задачу.

Следом, метрах в десяти от них, вылетели Драко и Гермиона. Малфой отплевывался от тины, а Гермиона смеялась — истерично, звонко, от абсолютного облегчения.

Гарри посмотрел на небо.

Серый, глухой саван, закрывавший Хогвартс, растаял. На востоке, из-за гор, поднималось солнце. Его лучи золотили поверхность озера, прогоняя тьму.

Снизу, из глубины, больше не доносилось ни звука. Ни гула, ни музыки. Тишина стала естественной, природной. Лес на берегу ожил — где-то в ветвях неуверенно, словно пробуя голос, запела птица.

Салли дрожала в его руках. Её алая броня потемнела от воды, белые волосы облепили лицо.

Гарри подхватил её под талию и поплыл к берегу.

Когда его ноги коснулись галечного дна, он подхватил Салли на руки и вынес на берег. Она не сопротивлялась, лишь уткнулась холодным носом ему в шею.

Они опустились на камни.

Драко вытащил Гермиону, рухнул на гальку рядом и раскинул руки крестом.

— Мой костюм… — простонал он, глядя на испорченный итальянский шелк. — Грейнджер, ты выйдешь за меня замуж, если я теперь выгляжу как флоббер-червь?

— Я подумаю, Малфой, — Гермиона ударила его по плечу, но тут же прижалась к его боку, дрожа от холода. — Сначала согрей меня.

Гарри сидел на камнях, прижимая к себе Салли.

Она открыла глаза и посмотрела на восходящее солнце. В её взгляде было столько благоговения, словно она видела рассвет впервые в жизни.

Она подняла руку и коснулась лица Гарри.

— Ты отдал мне свой воздух, — прошептала она.

— Ты отдала мне свою жизнь, — ответил он. — Мы квиты.

Из замка, по крутому склону, уже бежала делегация. Макгонагалл, Невилл, мадам Помфри с носилками и одеялами.

Минерва остановилась в нескольких метрах от них, тяжело дыша. Она посмотрела на озеро, потом на уставших, мокрых героев.

— Студенты… — её голос дрогнул. — Они проснулись. Ни один не пострадал. Лишь усталость. Вы… вы сделали это.

— Корень мертв, Директор, — доложил Гарри, принимая теплое одеяло из рук Помфри и укутывая Салли. — Хогвартс снова свободен.

* * *

Ближе к полудню суета улеглась. Герои были высушены, напоены укрепляющими зельями и отправлены отдыхать.

Но Салли не спалось.

Она сидела в гостевой башне, уже переодетая в сухое платье — простое, темно-синее, найденное Гермионой в запасах школы. Её волосы высохли и пушистым облаком спадали на спину.

В дверь тихо постучали.

На пороге стоял серебристый кот — патронус Макгонагалл.

«Мисс Вайтмейн. Если вы в силах, я буду рада видеть вас в своем кабинете. Чай горячий».

Салли посмотрела на Гарри. Он спал на кровати, отвернувшись к стене. Его дыхание было ровным.

Она бесшумно вышла из комнаты.

Кабинет Директора был залит полуденным солнцем. Фоукс (точнее, его потомок, молодой феникс) дремал на жердочке.

Минерва Макгонагалл сидела за столом. Перед ней стояли две чашки с дымящимся чаем.

— Проходите, Салли, — сказала Минерва, указывая на кресло напротив. — Присаживайтесь.

Салли села. Она держала спину прямо, как на приеме у королевы.

— Вы хотели видеть меня, Директор. Мои методы вас… напугали?

— Ваши методы спасли мою школу, — Макгонагалл покачала головой. Она взяла чашку. — Я видела воспоминания мистера Малфоя в Омуте Памяти. Я видела, как вы погрузили руки в души детей. Вы не стали рубить нити, хотя это было бы быстрее. Вы вливали в них свет, рискуя задохнуться.

Минерва посмотрела Салли прямо в глаза.

— Вчера вечером в Большом Зале я думала, что вы — фанатик. Оружие, лишенное эмпатии. Но оружие не жертвует собой ради незнакомых детей. Оружие не умеет утешать мандрагоры. Кто вы на самом деле, Салли Вайтмейн? Какая война выковала такую сталь?

Салли смотрела в свою чашку. Поверхность чая была темной и гладкой.

Долгое время она молчала. Защитные механизмы требовали ответить резко, отгородиться титулом. Но здесь, в свете солнца, перед этой старой, мудрой женщиной, Инквизитор отступила.

— Знаете, Минерва… — Салли подняла взгляд. Её голос был тихим, лишенным металла. — В детстве… мне снились очень добрые сказки.

Макгонагалл чуть подалась вперед, слушая.

— Я выросла в красивом мире, — продолжила Салли, глядя куда-то сквозь стены замка, в свое прошлое. — С детства я умела мечтать. Шла какими-то своими, долгими дорогами. Мне, как и любой девочке, хотелось быть счастливой. Хотелось быть красивой. Быть любимой. А еще… — она горько усмехнулась, — мне просто хотелось жить.

Она обхватила чашку озябшими пальцами.

— А потом пришла Чума. В тот год, перед самой вспышкой смерти, я словно стала птицей. Меня вырвало из детства. Мой Лордерон сгорел. Я покинула свою обгоревшую звезду на века, оставив её в огне и прахе.

Салли закрыла глаза. В её памяти пронеслись лица послушников, крики нежити, холодный блеск меча Могрэйна.

— Знаете, что мне кричали вслед, когда я пыталась бороться? «Смирись. Там вокруг нет ничего. Жизнь была лишь здесь — и вот, нет её. Только миллионы мертвых, пустых звезд». Я заперла себя в Алом Монастыре. Я стала огнем, потому что боялась замерзнуть в этой пустоте.

Макгонагалл слушала, не перебивая. В глазах старого Директора стояли слезы. Она тоже видела, как горел её дом. Она понимала.

— Когда меня убили в моем мире… и я оказалась в той темноте, между измерениями… — Салли открыла глаза. Они влажно блестели. — Как же мне хотелось проснуться, Минерва. Как хотелось окунуться в тот живой, зеленый сад моего детства. Хотелось видеть синеву неба над горами. Но всё ушло. И быль, и небыль. Остался только узор из мертвых звезд и шепот Бездны.

Она посмотрела на феникса.

— Я думала, что я осталась одна на свете. Я думала: разве жизнь была случайной? Мы не успели. Не сберегли свой мир. И раньше срока, в прощальном огне, пришли к вечной тишине.

Салли перевела взгляд на Макгонагалл. Её лицо, обычно гордое и неприступное, сейчас светилось такой пронзительной, беззащитной искренностью, что у Минервы защемило сердце.

— Я научилась жить на тусклом свете звезд, Директор. Я научилась ждать. Мне казалось, прошли миллиарды лет, и у меня уже не осталось слез. А потом…

Салли улыбнулась. Мягко, тепло. Она посмотрела в сторону двери, за которой, в другой башне, спал Гарри Поттер.

— А потом, с высоты тех холодных орбит, я увидела его. Я увидела вас всех. И счастье мне больше не снится, Минерва. Потому что я нашла вас. Я нашла Землю.

Макгонагалл медленно опустила чашку на блюдце. Её руки дрожали.

— Салли…

— Я не знаю, что случится с этим миром, — тихо закончила Вайтмейн, вставая. — Он так юн. Вы так хрупки. Вы даже не представляете, сколько чудовищ бродит во тьме. Но пока я здесь… я накрою этот мир своими крыльями. Межзвездной птицы, Инквизитора — неважно. Никто больше не сгорит в Чуме на моей вахте.

Макгонагалл поднялась следом. Она обошла стол и, повинуясь порыву, который был ей не свойственен, обняла Салли. Крепко, по-матерински.

— Спасибо тебе, дитя, — прошептала Минерва ей на ухо. — Хогвартс — твой дом. Столько, сколько ты пожелаешь.

Салли на секунду оцепенела, а затем неуверенно, но искренне обняла старую волшебницу в ответ.

Когда Салли вернулась в башню Гриффиндора, Гарри всё еще спал.

Она тихо подошла к кровати, сняла туфли и забралась под одеяло, прижимаясь к его спине. Гарри во сне инстинктивно перехватил её руку, прижимая к своей груди.

Салли закрыла глаза.

Ей больше не снились мертвые звезды. Ей снились сказки. Добрые сказки, которые, как оказалось, всё-таки сбываются, если иметь смелость пройти через ад, чтобы их найти.

* * *

На следующее утро после погружения, когда Хогвартс уже гудел от проснувшихся студентов, не помнящих ничего, кроме смутных снов о море, в замок прибыл Кингсли Шеклболт.

Они встретились в Выручай-комнате.

Гарри, Салли, Драко и Гермиона сидели за круглым столом. Усталость всё еще читалась на их лицах, но это была усталость победителей.

Кингсли не стал садиться. Он обошел стол, заложив руки за спину.

— Я получил рапорт от профессора Макгонагалл. И от вас, мистер Малфой, — Министр остановился. — Вы спасли школу. Завтра «Ежедневный Пророк» напишет о прорыве древней канализации и выбросе болотного газа. Ни слова о Бездне. Ни слова об Инквизиции.

— Как Харон? — перебил Гарри, которого мало волновали газеты.

Кингсли тяжело вздохнул.

— Мертв. В ту самую минуту, когда вы взорвали Корень под озером, тело Харона в камере Отдела Тайн рассыпалось в серый пепел. Вы были правы, Салли. Он перенес свое сознание в ту биомассу. То, что сидело в камере, было лишь пустой оболочкой, куклой.

— Значит, дело закрыто? — спросил Драко, обнимая Гермиону за плечи.

— Дело Харона — да, — Кингсли достал из кармана знакомую черную папку и бросил её на стол. — Но дело Спирали только начинается. Мы расшифровали записи Харона, найденные Гермионой. Харон называл себя Дирижером. Но музыку писал не он.

Министр посмотрел на Гарри и Салли.

— В его дневниках есть упоминание о «Композиторе». Том, кто открыл первую дверь. Том, кто дал Харону Камень Земли. Мы обезглавили культ в Лондоне, но мы не знаем, кто его основал.

— Значит, мы найдем его, — спокойно ответила Салли. Её рука лежала на столе, и Гарри накрыл её своей. — Пусть прячется. Свет найдет его даже в самой глубокой норе.

— Я не сомневаюсь, — уголки губ Кингсли дрогнули в подобии улыбки. — Отдыхайте. Вы заслужили. Министерство берет паузу на анализ. А вам, Гарри… вам нужно вернуться к жизни. Не только к выживанию.

Они покинули Хогвартс в полдень.

Попрощавшись с Невиллом, Хагридом и Макгонагалл (которая на прощание еще раз тепло сжала руку Салли), они шагнули в камин.

* * *

Дом на площади Гриммо встретил их тишиной. Но это была уже не та мертвая, враждебная тишина, что раньше. Дом словно выдохнул, признавая своих хозяев.

За окном лил типичный лондонский дождь, барабаня по стеклам, но внутри было тепло.

Гарри и Салли оставили чемоданы в прихожей.

Салли не стала подниматься наверх. Она прошла в гостиную, сняла ботфорты и, оставшись в мягких носках и шерстяном платье, опустилась на ковер перед камином.

Она сидела, обхватив колени, и смотрела на огонь. В её позе не было напряжения. Только абсолютный, глубокий покой.

Гарри сварил кофе (на этот раз он сам добавил двойную порцию корицы) и принес две кружки. Он сел рядом с ней на пол, по-турецки, и протянул ей напиток.

Она взяла кружку обеими руками, вдыхая аромат.

— Спасибо.

Они молчали. В этой тишине было сказано больше, чем в тысяче слов. Они не нуждались в заполнении пространства болтовней. Им было достаточно просто чувствовать присутствие друг друга на расстоянии вытянутой руки.

Салли сделала глоток, отставила кружку на каменное основание камина и чуть сдвинулась, прижимаясь боком к боку Гарри. Она положила голову ему на плечо.

Гарри тут же обнял её левой рукой, притягивая ближе, а правой мягко перебирал её серебристые волосы.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо спросила она, глядя на пляшущие языки пламени.

— О Композиторе? О новых миссиях?

— Нет, — она покачала головой, потершись макушкой о его шею. — Я думаю о том, что завтра мы пойдем в магазин.

Гарри удивленно моргнул.

— В магазин? Магический?

— В магловский, — Салли улыбнулась. — Мне нужны свои вещи, Гарри. Я обожаю твои свитеры, но мне нужны платья. И джинсы. И та смешная обувь на мягкой подошве, которую носит Гермиона. Я хочу посмотреть на город. Я хочу выпить кофе не на кухне, а в кафе на улице, под зонтиком, слушая шум машин.

Она повернула к нему лицо. Её фиолетовые глаза светились не магией, а простым человеческим счастьем.

— Я хочу жить, Гарри. Не воевать. А именно жить. И я хочу делать это с тобой.

У Гарри перехватило дыхание.

Вся его жизнь была чередой потерь и долга. Он привык, что любовь — это боль. Что ради любви нужно жертвовать.

А сейчас перед ним сидела женщина, которая прошла через смерть, вырвалась из Зазеркалья, сожгла монстра Бездны… и всё, о чем она просила — это пойти с ним пить кофе под дождем.

Он отставил свою кружку.

Гарри обхватил её лицо ладонями. Его большие пальцы бережно погладили её скулы.

— Мы пойдем в магазин, — сказал он, глядя прямо в её глаза, в которых отражался огонь. — Мы купим тебе всё, что ты захочешь. Мы будем пить кофе на улице. Мы будем смотреть те глупые фильмы.

Он наклонился, соприкасаясь своим лбом с её лбом.

— Я никогда не умел строить семью, Салли. У меня не было примера. Но я клянусь тебе: я сделаю этот дом местом, где тебе никогда больше не придется надевать броню. Где ты всегда сможешь просто быть собой.

Салли закрыла глаза. По её щекам покатились слезы, но это были слезы очищения. Влага, смывающая последние остатки пепла Лордерона.

Она накрыла его руки своими.

— У меня тоже не было примера после девяти лет, Гарри. Мы будем учиться вместе. Две поломанные детали, которые собрались в один идеальный механизм.

Она потянулась к нему, и их губы встретились.

Это был долгий, невероятно нежный поцелуй. В нем не было спешки, не было отчаяния. В нем была только благодарность. Благодарность за то, что они нашли друг друга на краю пропасти и не дали друг другу упасть.

Это была молитва без слов. Обещание, скрепленное не кровью, а светом, который теперь принадлежал только им двоим.

Когда они отстранились, Гарри переплел пальцы их рук.

Его правая рука, на которой белели шрамы от пера Амбридж.

Её левая рука, чистая и бледная.

Они лежали на колене Гарри, соединенные в неразрывный замок.

— Как думаешь, — прошептала Салли, засыпая на его плече под стук дождя в окно. — Гермиона согласится пойти с нами по магазинам? Я ничего не смыслю в этих ваших магловских размерах…

— Она будет в восторге, — тихо рассмеялся Гарри, поглаживая большим пальцем её ладонь. — Спи, Ваше Инквизиторство. Завтра у нас великий поход за джинсами. И я клянусь, это будет лучшая миссия в моей жизни.

Камин уютно потрескивал. Дом на площади Гриммо, 12, перестал быть штабом Ордена Феникса или убежищем беглецов.

Сегодня он стал домом.

Домом для двух душ, которые наконец-то научились дышать одним воздухом.

КОНЕЦ ВТОРОГО ТОМА