Театральный роман (джен)

Гермиона чувствовала, как её амбициозный план по деконструкции гендерных ролей окончательно превращается в хаотичное нагромождение личных представлений о прекрасном. После того как Малфой занял место Полония, концепт «мальчики — девочки» окончательно приказал долго жить. В пьесе катастрофически не хватало женских персонажей, чтобы занять всех юношей. Следовательно, работать пришлось бы преимущественно девушкам, в то время как парни оставались в свободном плавании, болтаясь вокруг с очень занятым видом. Допустить такого Гермиона, конечно, не могла.

— Короче, весь концепт свёлся к тому, что она просто хочет над нами поиздеваться, — вынес вердикт Рон, уныло поправляя проклятый кружевной воротник Гертруды, который колол ему подбородок. — Один плюс: сквозь эти бесконечные юбки я почти не чувствую пинков. Минус: если что, увернуться и убежать в этом чехле для дивана будет физически невозможно. Гарри? Ты меня слышишь, о дева в беде?

Гарри сидел на реквизитном ящике, бессмысленно глядя в пространство запыленного зала. Его длинное платье Офелии живописно растеклось по грязным доскам, а венок из засушенных цветов, больше похожий на гнездо не очень аккуратной птицы, сполз на самый лоб, едва не закрывая очки.

— Гарри! — позвала Гермиона, окончательно теряя остатки педагогического терпения. — Ты опять застрял в астрале? Гарри, очнись, ты — Офелия! Ты томная, хрупкая, нежная дева, чье сознание меркнет от невыносимой, несчастной любви. Ради всего святого, покажи мне хоть крупицу безумия!

Гарри медленно, словно преодолевая сопротивление толщи воды, перевел на неё отсутствующий взгляд. В его зеленых глазах читалась такая вековая усталость от друзей и их затей, что Клавдий-Гермиона невольно поежилась.

— И как именно я должен его показывать? — бесцветным, почти замогильным голосом поинтересовался он. — Скакать по сцене с воплями: «А я сошёл с ума! Экая досада!»? Или мне нужно начать жевать декорации, чтобы ты осталась довольна уровнем экспрессии?

— Просто веди себя как обычно, друг, — по-братски посоветовал Рон-Гертруда, приподнимая необъятный подол и пытаясь поудобнее пристроить длинные ноги в узком пространстве между ящиками. — Весь Хогвартс и так убеждён, что ты давно и прочно рехнулся. Тебе даже усилий прикладывать не придётся. Поверь, увидев тебя в наряде Офелии и в этих рюшах, ни один здравомыслящий человек не усомнится, что ты окончательно и бесповоротно псих.

Гермиона лишь страдальчески вздохнула, прикрывая глаза ладонью. Она понимала, что её «нежная дева» в реальности больше напоминает ветерана магических войн после недельной бессонницы, чем утонченную героиню Шекспира.

— Ладно, — процедила она сквозь зубы. — Обойдемся без скачек. Гарри, просто начни раздавать цветы. И постарайся делать это так, будто ты видишь в них не гербарий из кабинета Спраут, а потерянные надежды.

— О, это я могу, — воодушевился Гарри, запуская руку в корзину с реквизитом. — У меня этих потерянных надежд на целую оранжерею хватит.

И Гарри смог. Правда, несколько шокирующим образом.

— Вот укроп для вас и голубки, — скорбно произносил он, монотонно раздавая пучки подсохшей зелени обалдевшим актерам. Голос его звучал так, будто он зачитывал список погибших в Первой магической войне. — Вот рута для вас, и для меня тоже; её зовут травой благодати, воскресной травой; вы должны носить вашу руту с отличием. Вот маргаритка...

Он на мгновение замолчал, ковыряясь в корзинке с таким видом, будто искал там потерянный Философский камень, и его голос стал еще более загробным:

— Я бы вам дал фиалок, но они все увяли, когда умер мой отец. Говорят, он умер хорошо...

При воспоминании о том, как Малфой-Полоний с истошным воплем вывалился из-за шторы и намертво приклеился к полу благодаря стараниям Рона, на губах Гарри-Офелии заиграла мечтательная, почти пугающая улыбка. Это была улыбка человека, который познал истинный смысл бытия через созерцание приклеенного слизеринца.

Затем Гарри задумчиво посмотрел на последнюю веточку, оставшуюся в руках, и добавил совершенно обыденным, почти будничным тоном:

— А это петрушка, с кухни. Прямо из-под носа у Добби стащил.

И, не дожидаясь реакции впавшего в ступор режиссера, он меланхолично засунул ветку в рот и принялся методично её жевать с самым отрешенным и философским видом, на который только был способен парень в кружевном чепце.

Тишина в зале стала почти осязаемой, тяжелой и липкой. Её прерывал лишь мерный, сочный хруст свежей зелени, который разносился по подмосткам благодаря всё еще действующему заклинанию усиления звука.

— Гарри, это... это была сцена безумия, а не обеденный перерыв в Большом зале, — наконец выдавила Гермиона, чувствуя, как последние нити её самообладания рвутся с нехорошим звоном. — Ты должен был вызвать сочувствие, а не аппетит.

— А что? — невнятно отозвался Гарри, с усилием проглатывая пережёванную петрушку и поправляя сползающий на нос венок. — По-моему, вышло очень даже безумно. Есть собственный реквизит на глазах у изумленной публики — это высшая степень помешательства. Спроси любого целителя в больнице Святого Мунго, они подтвердят: если пациент начинает жевать декорации, дело дрянь.

— Да, Гермиона, это был мощный ход, — подтвердил Рон. — Очень глубоко. Метафора того, что Офелия поглощает свои страдания. Или просто хочет перекусить перед тем, как утопиться.

* * *

Труппа отчаянно ленилась, развлекалась и искала любые поводы для неуместных шуток. Но кое-кто подошёл к работе театрального кружка со всей слизеринской ответственностью. Или просто возжелал окружить себя телохранителями...

— А это что за валуны? — спросил Рон, с глубоким подозрением оглядывая новое монументальное явление в дверях Большого зала. Его чепец Гертруды при этом воинственно накренился.

— Это Крэбб и Гойл, — бесцветным голосом прояснил Гарри заблуждение друга. — Их притащил Малфой.

Гермиона медленно, словно шарнир ржавого механизма, повернулась к Драко. Тот стоял в своем нелепом наряде Полония, отчаянно пытаясь сохранить остатки достоинства под прицелом её взгляда.

— Зачем ты привёл сюда этих пней? — поинтересовалась она ледяным тоном, от которого у Малфоя задрожала бутафорская цепь на груди. — Осмелюсь напомнить: у меня уже есть кому таскать декорации.

— Ну ты же сама говорила, — пробормотал Драко, нервно оправляя тяжелый бархат. — Что тебе нужны эти... как их... Робеспьер и Гильдесранц. Трагическая пара, все дела.

Правый глаз Гермионы отчетливо и ритмично дернулся. Даже многолетняя дружба с Поттером и Уизли не подготовила её к такому уровню филологической и кастинговой катастрофы.

— Ты предлагаешь взять на роли Розенкранца и Гильденстерна — вот это? — Она невежливо ткнула пальцем в сторону Крэбба и Гойла. Те застыли в дверях с одинаково бессмысленным выражением лиц, напоминая двух очень неудачных садовых гномов, перекормленных раздувающим зельем.

— У меня есть идея, Гермиона, — внезапно вмешался Рон, и в его глазах загорелся недобрый, чисто уизлевский огонек. — Назначь их на роли надгробий! Твой перформанс достигнет по-настоящему эпических масштабов и заодно покажет торжество жизни над смертью.

— И окончательную гибель разума под гнетом безмозглости, — негромко добавил Гарри-Офелия, меланхолично поправляя венок, который теперь больше напоминал веник нахлобученый на чепец.

— Мы можем даже написать на них имена прямо мелом, — с растущим энтузиазмом продолжил Рон, полностью игнорируя негодующий взгляд Малфоя. — Представь: Розенкранц и Гильденстерн — как символ того, что они окончательно и бесповоротно мертвы. И реквизит таскать не надо, они сами по себе реквизит.

Гермиона перевела взгляд с «надгробий», которые даже не моргали, на Рона, потом на измученного Гарри. На мгновение в её глазах промелькнула тень согласия с этим безумием, смешанная с желанием просто трансфигурировать всю труппу в банку с пауками.

— Они не запомнят ни одной реплики, — прошептала она, уже почти сдаваясь. — Даже если там будет написано «Да, господин».

— Так надгробия и не разговаривают! — победно воскликнул Рон, поправляя корсет. — В этом и соль! Это будет самая философская часть твоей постановки.

На лице Гермионы отразилась глубокая работа мысли, словно она ухватилась за какую-то неожиданную идею.

— Гринграсс! — внезапно воскликнула она. — Дорис? Ты же хотела себе роль?

— Что ещё за Дорис? — спросил Рон, глядя в спину удаляющейся за кулисы Грейнджер. — Впервые слышу.

— Слизеринка, — пожал плечами Гарри. — Она участвовала в прошлом спектакле. Была эльфом, вроде?

— Эльфом был Малфой, — с удовольствием вспомнил Рон. — Очень органичная роль, я считаю. Точно, эльфы: Паркинсон, Забини, Гермиона и кто-то из Патил. Никакую Дору я не помню.

— Ну, может, Гринграсс была снежинкой. Только она не Дора, а Диана, кажется.

— Да чёрт с ней, — отмахнулся Рон. — У меня есть дела поважнее...

В густой тени, отбрасываемой переносной сценой, стояла профессор Макгонагалл, выбрав место так, чтобы студенты её не видели. Её руки были плотно скрещены на груди, а губы превратились в тонкую, едва заметную линию, пока она созерцала невообразимый балаган, разворачивающийся на подмостках. Рядом с ней сокрушенно вздохнул профессор Флитвик.

— Студенты, а? — философски заметил он, с научным интересом наблюдая, как Крэбб и Гойл замерли в монументальном ступоре, пытаясь одновременно изобразить и Розенкранца с Гильденстерном, и два очень неотесанных надгробия, а Дайлис Гринграсс старательно вживалась в роль дерева. — Любишь их или ненавидишь, а пристукнуть их лопатой по-прежнему запрещено министерским циркуляром от тысяча семьсот восьмого года. Какое досадное упущение в нашем законодательстве, вы не находите, Минерва?

Макгонагалл даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к центру сцены, где Гермиона в золоченой короне Клавдия с переменным успехом пыталась отобрать у Гарри-Офелии пучок изжёванного укропа, выдаваемого за остатки рассудка.

— В Хогвартсе, Филиус, министерские циркуляры защищают только тех, кто в защите не нуждается, — сухо отозвалась она, не сводя глаз с Гермионы, победно вскидывающей руку с зажатым в ней укропом. — Но вы правы: это досадное упущение. Ведь в итоге виноват будет не тот, кто на самом деле превратил Шекспира в фарс, а тот, кого назначат ответственным на ближайшем педсовете. Всегда так было, и, боюсь, это единственная по-настоящему незыблемая традиция в этом замке.

Флитвик понимающе покивал, наблюдая за Роном-Гертрудой. Тот, исполненный внезапного королевского величия, предпринял попытку изящно присесть на край декорации. Однако физика и пять слоев накрахмаленного кринолина распорядились иначе: Рон запутался в собственных юбках, издал сдавленный вскрик и едва не снёс картонную башню замка Эльсинор, которая опасно покачнулась над головой Малфоя-Полония.

— Посмотрите на мисс Грейнджер, — добавил Флитвик, кивнув на Гермиону, которая в этот момент яростно жестикулировала, пытаясь заставить «надгробия» не дышать так громко. — Она искренне верит, что управляет процессом. Какая трогательная юношеская убежденность.

— Она верит в силу печатного слова Шекспира, — отозвалась Макгонагалл, чьи ноздри едва заметно дрогнули. — Но она забыла главный закон Хогвартса: любая классическая трагедия в руках мистера Поттера и мистера Уизли неизбежно мутирует в катастрофу локального масштаба с элементами абсурда.

На сцене в это время Гарри-Офелия, окончательно лишившись любой съедобной зелени, меланхолично поправил сползший венок и обратился к Крэббу-надгробию:

— Розенкранц, ты сегодня какой-то особенно молчаливый. Это от избытка гранита в организме?

* * *

Репетиции окончательно превратились в бесконечный позиционный бой, где линия фронта пролегала между режиссерским пультом Гермионы и каждым складчатым футом бархата на Роне. Уизли, зажатый в тиски сценического костюма, с видимым мазохистским удовольствием критиковал всё, до чего мог дотянуться взглядом из-под напудренного парика.

— Гермиона, я серьезно, этот замок Эльсинор выглядит так, будто его строили пьяные домовые эльфы под действием дурман-травы, — заявлял он, неуклюже пытаясь развернуться в тесном пространстве кулис и едва не задевая фанерную башню своим необъятным подолом. — В такой дыре Гамлет должен был не сходить с ума, а просто подать жалобу в жилищный комитет Министерства.

Однако главной эстетической катастрофой оставался реквизит. Женские платья, рассчитанные на среднестатистических ведьм, на долговязом и костлявом Роне сидели так, будто их натянули на садовое пугало. Стоило ему выпрямиться во весь рост, как между полом и краем подола образовывался зияющий зазор сантиметров в десять, из которого вызывающе и крайне непатриотично торчали огромные мужские ботинки сорок пятого размера.

— Уизли, ты не Гертруда, ты — карикатура на вдову лесничего, — шипела Гермиона, мечась вокруг него с целой горстью булавок в зубах и напоминая рассерженного ежа. — Либо подгибай колени и ходи в полуприседе, изображая изящную походку, либо сиди на месте и не отсвечивай. Ты разрушаешь всю эстетику высокого Возрождения своими вездеходными подошвами!

— Эстетику?! — возмущался Рон. — Гермиона, этот корсет сжимает мои внутренние органы так плотно, что я начинаю видеть будущее! И знаешь что? В этом будущем я падаю в обморок прямо на Гамлета, и мы оба заканчиваем в Больничном крыле!

— Врешь, мерзавец! — немедленно отозвалась Гермиона, выплевывая булавки в ладонь, чтобы освободить речевой аппарат для более качественного крика. — Это не настоящий корсет, а бутафорская имитация! Будь уверен: если бы у меня был настоящий, я бы выделила его лично тебе!

— А почему Офелия-Поттер может просто сидеть на краю сцены и жрать яблоки, а я должен заниматься акробатикой в пяти пудах пыльного бархата? — продолжал гнуть своё Рон, указывая пальцем на Гарри. Тот, уютно устроившись на сундуке с реквизитом, в этот момент действительно с сочным хрустом вонзил зубы в спелый плод, глядя на них с выражением полнейшего буддийского спокойствия.

— Потому что Офелия сошла с ума, ей по статусу положено сидеть и созерцать пустоту, подкрепляя силы! — отрезала Гермиона, с силой дёрнув Рона за край лифа, отчего тот издал звук, похожий на писк раздавленной мыши. — А ты — правящая монархиня! Сядь на этот трон и не смей вставать, пока Клавдий — то есть я — не даст команду. И спрячь свои ужасные ботинки под юбку!

Слушая эти привычные препирательства, Гарри меланхолично поправил сползший кружевной чулок, который вызывающе контрастировал с его потрепанными кедами, и посмотрел на яблоко взглядом человека, окончательно познавшего суетную тщету этого мира.

— Гарри, ты — Офелия! Ты — воплощенная невинность и хрупкость, — взмолилась Гермиона, чувствуя, как у неё начинает отчетливо и ритмично дергаться мышца, отвечающая за терпение. — В тебе должен быть свет угасающей свечи, а не аура завсегдатая «Дырявого котла». Сними эти проклятые кеды!

— Я — парень в корсете, который ждет ужина, — бесстрастно уточнил Гарри, возвращаясь к изучению развязанного шнурка на своем кеде. — Смирись, Гермиона. В этой вселенной Офелия предпочитает удобную обувь, плотные перекусы и отсутствие лишних вопросов о смысле жизни.

Рон, стоявший рядом и до этого момента сосредоточенно шептавший над палочкой, наконец закончил свои манипуляции с заклинанием Энгоргио. Он искренне надеялся, что подол его платья наконец коснется пола и надежно скроет ботинки сорок пятого размера, но магия, как это часто бывает, сработала специфически. Платье не прибавило в длине ни дюйма, зато с оглушительным шорохом раздулось вширь, в одно мгновение превратив Рона в гигантский, жесткий бархатный колокол.

— Злорадно хмыкать в таком виде — это тоже часть твоего новаторского актерского метода, Гертруда? — язвительно поинтересовалась Гермиона, переводя тяжелый, обещающий кары взгляд на Уизли.

— Я просто расширяю границы образа, — невозмутимо отозвался Рон, предпринимая попытку протиснуться между двумя стульями и предсказуемо застревая в них своим новым необъятным кринолином. Стулья жалобно скрипнули, приподнявшись над полом. — Теперь ко мне никто не сможет подойти ближе чем на четыре фута без письменного разрешения. Это очень по-королевски. Дистанция, Гермиона!

— Это очень по-идиотски, — отрезала Гермиона. — Ты теперь занимаешь ровно половину сцены. Как, по-твоему, Гамлет должен к тебе приближаться для драматического диалога? С шестом для прыжков? Или она должна кричать свои признания из-за кулис, потому что к трону не пробиться через твои юбки?

— Пусть Джинни использует метлу, — подал голос Гарри-Офелия, лениво поправляя венок. — Она играет в квиддич, она привыкла к сложным маневрам в ограниченном пространстве.

Гермиона издала звук, средний между стоном и рычанием, и взмахнула палочкой, пытаясь вернуть Рону его прежние, хотя бы относительно человеческие габариты. Платье заметно уменьшилось в объёме и ещё немного укоротилось.

— Твою мать... — даже как-то восхищенно сказал Рон, глядя на свои теперь уже полностью открытые ботинки.

Гарри величественно поднялся с ящиков и заметил:

— Зато на мне платье сидит нормально. Никогда не думал, что смогу оценить такое преимущество. Пойду найду Сьюзен, она говорила, что у них с Джинни есть какая-то идея...