Начать сначала (гет)

Грейс сидела на кухонном полу, обхватив колени руками, и смотрела в пустоту невидящим взглядом — перед глазами всё ещё стояло лицо Джорджа, его глаза, его улыбка, его руки, которыми он так бережно держал её, когда целовал кончики пальцев. Всегда собранная, всегда держащая себя в руках, она ненавидела это ощущение растерянности и смятения, которое сейчас разливалось по телу, потому что она не имела права на слабость — не сейчас, не после всего, что ей пришлось пережить.

В голове крутился целый ворох мыслей, и, чтобы хоть как-то прийти в себя, Грейс заставила себя встать и начала расхаживать по кухне — туда-обратно, туда-обратно, как зверь в клетке, который чувствует опасность, но не знает, откуда она придёт. Она глубоко вдыхала, задерживала дыхание и снова выдыхала, кусала губы так сильно, что чувствовала привкус крови, — но ничего не помогало.

Она пять лет собирала себя заново, училась жить без него, убеждала себя, что всё прошло, что она переболела, что можно думать о нём без слёз и без боли. И вот, пожалуйста — меньше трёх недель прошло с момента их встречи в Министерстве, а она уже лезет с ним в передрягу на склад, полный контрабандистов, и — что как-то, чёрт возьми, гораздо важнее — ужинает с ним у себя дома, смотрит, как он сидит на её кухне, и вздрагивает от каждого его прикосновения, даже от того, что он просто взял её за руку, чтобы поцеловать кончики пальцев. Она злилась на себя за эту слабость, потому что знала — если бы он не остановился, если бы он продолжил целовать её, она бы сдалась. Она бы позволила ему снова стать ближе, впустила бы его обратно в свою жизнь, наполненную болью и одиночеством, — и это бы опять её сломало.

Грейс подошла к бару, достала бутылку вина, откупорила её дрожащими пальцами и налила себе сразу полбокала — она почти никогда не пила одна, но сегодня был особенный случай. Она ушла в гостиную, села на диван, поджав под себя ноги, обхватила бокал обеими руками, чувствуя, как холодное стекло обжигает ладони, и попыталась отогнать от себя мысли о Джордже. Но они лезли и лезли, как вода сквозь плотину, которую она так долго и тщетно пыталась построить и которую наконец-то прорвало, — и воспоминания нахлынули, затягивая в прошлое с головой.

---

Август 1997 года

Каждый день был хуже предыдущего. Марионеточное, полностью подконтрольное Волдеморту Министерство превращало жизнь магов в самый настоящий ад, которому не было конца. С ужасом читая в «Пророке» новости о создании «Комиссии по учёту маггловских выродков» и подобных инициативах, Грейс думала о том, что же будет дальше. После убийства Скримджера и падения прошлого режима Гарри Поттер, как и два его друга, исчезли, и будущее выглядело таким туманным и неопределённым…

Родители писали ей с континента, предлагая переехать к ним — весь последний год они жили в Германии и не собирались возвращаться в Англию, которую уже не узнавали. Но Грейс медлила: с точки зрения нового Министерства ей ничего не угрожало — она чистокровная, да к тому же слизеринка. А ещё был Джордж... Он вряд ли захочет переехать, бросить Фреда, бросить всё, и она не могла его оставить — не сейчас, когда каждый день мог стать последним, и пока ещё было, за что сражаться.

Отношения с Джорджем были их маленькой тайной, спрятанной от всего мира — о них знал только Фред, но предпочитал тактично не вмешиваться. Они виделись не так часто — война, патрули, риск, — но каждая их встреча пробуждала в них что-то новое, ранее неизведанное. Они узнавали друг друга, изучали, становились ближе — для обоих это был первый опыт серьёзных отношений, оттого такой ценный, такой пугающий и такой необходимый, как глоток свежего воздуха.

Сегодня Грейс ждала Джорджа с очередного патруля — она сама больше в них не участвовала, потому что он запретил, сказал, что сейчас это слишком опасно, что она нужна ему живой, что он не переживёт, если с ней что-то случится. Она спорила, доказывала, что тоже умеет сражаться, но он был непреклонен, и в глубине души она была благодарна ему за это — потому что сама не смогла бы запретить себе рисковать. Она волновалась за него безумно, но отговорить его от патрулей тоже не могла — он был упрямым, как все Уизли, и если уж он решил, что должен быть там, то его невозможно было остановить.

...Джордж вернулся к рассвету — небо только начинало светлеть на востоке, когда он, бледный как мел, с тёмными кругами под глазами и дрожащими руками, переступил порог её квартиры. Эту квартиру в маггловской части Лондона Грейс сняла год назад, стремясь быть самостоятельной и не желая после отъезда родителей жить в пустом, слишком большом доме, и теперь квартира была их убежищем — маленьким, тёплым, спрятанным от всего безумия, которое охватило мир, местом, где они могли на несколько часов забыть о войне, о смерти, о страхе и просто быть собой.

— Ты будешь завтракать? — осторожно спросила Грейс, хотя уже знала ответ, видела по его лицу, по тому, как он избегал её взгляда, по тому, как его пальцы сжимались и разжимались, будто он всё ещё держал палочку.

Джордж покачал головой, сглотнул, провёл дрожащей рукой по лицу и сказал — чужим, хриплым, каким-то упавшим голосом:

— Нет, я... Я пойду в душ.

Он был в душе почти полчаса — Грейс слышала, как льётся вода, и не решалась войти, только сидела на краю кровати, сжимая в руках его любимую кружку с чаем, и ждала. Когда Джордж вышел, он казался спокойным, но она знала, что это не так, потому что видела, как дрожат его руки, как тяжело он дышит, как будто держится из последних сил.

Он лёг на кровать и притянул её к себе, зарылся носом в её волосы, глубоко вдохнул — и только тогда, почувствовав её запах и её присутствие, позволил себе немного расслабиться. А потом, переведя дух, сказал шёпотом:

— Сегодня я чуть не убил человека... Или убил. Я не знаю.

Он зажмурился, как будто ожидая её осуждения, но Грейс молчала, только гладила его по груди, чувствуя, как бешено колотится его сердце под ладонью.

— Упивающегося, — продолжил Джордж дрогнувшим голосом. — Я не знаю, кто это был — он был в маске. Я пытался его обездвижить, а он упал с моста... Обездвиженный. Он не смог бы выбраться из воды, связанный заклинанием. — он говорил всё быстрее, сбиваясь и лихорадочно дыша. — Он убил Патрика, — Патрик был молодым парнем, бывшим однокурсником Джорджа, который только недавно начал ходить в патрули. — А я убил его. Я... — Джордж замолчал, уткнувшись лицом в её волосы, и Грейс чувствовала, как он дрожит, борясь с собой, чтобы не заплакать.

— Ты не виноват, — сказала она спокойно, хотя внутри у неё всё сжималось от ужаса. — Идёт война. На войне гибнут люди — и свои, и чужие. Это ужасно, это неправильно, но этого не изменить. И знаешь... — она помедлила, подбирая слова и чувствуя, как ком подступает к горлу, — я рада, что сегодня погиб не ты.

Потом они долго молчали — Джордж лежал, прижавшись к ней, и его дыхание постепенно выравнивалось, сердце билось уже не так бешено, пальцы разжались. Грейс гладила его по голове, перебирала волосы, не говоря ни слова — потому что слова были не нужны.

А потом он вдруг перевернулся и начал целовать её — жадно, отчаянно, как будто пытался убедиться, что она настоящая, что она здесь, что она не исчезла. Он целовал её губы, щёки, шею, оставляя на коже следы, и Грейс отвечала — так же жадно, так же отчаянно, потому что тоже хотела чувствовать, что они живы, что они ещё могут чувствовать, что любовь — это не слабость, а единственное, что остаётся, когда всё остальное рушится.

Он стянул с неё пижаму — резко, почти грубо, потом с себя, и они стали близки, и в этой близости было всё: и страх, и боль, и нежность, и отчаяние, и проверка — мы ещё живы? Мы можем чувствовать? Мы имеем право любить — и быть?..

Он не переставал её целовать даже тогда, когда всё закончилось, а потом они лежали вместе, тяжело дыша, и Грейс думала: «Если он умрёт, я не переживу». Не потому, что не сможет существовать без него — сможет, наверное, — а потому, что эта боль разорвёт её изнутри, потому что она никогда не сможет полюбить кого-то так же, как его. И она прижалась к нему крепче, будто он мог исчезнуть прямо сейчас, раствориться в утреннем свете, который уже начинал пробиваться сквозь шторы.

— Не уходи, — прошептал он, уже засыпая, и Грейс почувствовала, как его рука обвивает её талию, притягивая ближе.

— Я здесь, — ответила она тихо, хотя он уже не слышал. — Я никуда не уйду.

---

Грейс вынырнула из этих воспоминаний, задыхаясь, и её, наконец, прорвало — она заплакала так горько, как не плакала уже много-много лет, с тех самых пор, когда навсегда ушла от него, оставив в той квартире свою любовь и надежду. Она закрыла лицо руками и даже не пыталась остановиться — потому что наконец-то надо было всё выплеснуть.

Она так не хотела возвращаться в Лондон, так боялась этого города, где каждая улица, каждый уголок напоминал о нём. Она столько лет строила новую жизнь в Европе, убеждала себя, что всё прошло, что она свободна, что воспоминания больше не имеют над ней власти. И вот — одно письмо от Гарри, одна встреча в Министерстве — и всё пошло прахом. Не прошло и трёх недель, как они уже снова ввязываются вдвоём в какое-то безумие, как будто ничего не было, как будто эти пять лет разлуки были просто дурным сном... А ведь если в Аврорате узнают об их ночной вылазке, её репутации придёт конец — и вся карьера, которую она так долго строила, окажется под ударом. Ради чего? Чтобы проверить, есть ли у них ещё чувства? Есть, и от этой проверки стало только хуже — потому что теперь она точно знает, что он всё ещё может заставить её сердце биться быстрее, что она всё ещё вздрагивает от его прикосновений, что, если бы он поцеловал её по-настоящему, она бы не смогла сопротивляться.

Но он женат, и этот факт не изменить и не забыть, а значит, они снова будут мучить друг друга — или, что ещё хуже, она станет той, из-за кого рушатся семьи, той, кого будут осуждать за её спиной, той, кого она сама всегда презирала...

...Грейс заснула на диване, измотанная, заплаканная, и ей снились кошмары — туннели, охранники, бег по темноте и лицо Джорджа, который смотрел на неё так, что у неё разрывалось сердце.

* * *

Через несколько часов она проснулась с чёткой мыслью: так больше продолжаться не может. Грейс встала, покачиваясь — потому что бессонная ночь и вино давали о себе знать — прошла в спальню, села за стол и взяла перо. Пергамент долго лежал перед ней, белый, чистый, и она смотрела на него, не зная, с чего начать — потому что каждое слово, которое приходило в голову, было слишком личным, слишком болезненным, слишком настоящим — но, переборов себя, взяла перо и начала писать.

Она писала, вычёркивала, переписывала заново, комкала пергамент и начинала новый. Пальцы дрожали, перо скользило по бумаге, оставляя неровные, нервные линии. В какой-то момент она почувствовала, как по щеке снова течёт слеза, и не вытерла её — пусть. Она заставила себя написать те слова, которые так долго обдумывала — и которые должны были стать её освобождением.

Грейс перечитала написанное несколько раз, исправила пару ошибок, переписала последний абзац — и замерла, держа перо в руке. Она могла бы разорвать этот пергамент. Могла бы написать всё иначе. Могла бы признаться, что боится, что скучает, что всё ещё любит его, что ненавидит себя за это, что не знает, как жить дальше. Но вместо этого она аккуратно сложила письмо, запечатала его и долго держала в руках, глядя на конверт — а потом нашла свою сову и отпустила её с письмом, думая о том, что никогда ещё она не была так уверена в своей правоте.

Потому что она не позволит ему снова разрушить её жизнь.

* * *

Джордж пришёл домой с рассветом — остаток ночи он бродил по улицам, чтобы привести мысли в порядок, чтобы понять, что он должен сделать. Он понимал, что должен поговорить с Анджелиной, знал, что этот разговор будет самым трудным в его жизни, — но впервые за много лет в его голове был чёткий план действий, и это придавало сил.

Анджелина не спала — он увидел тонкую полоску света в гостиной и вошёл туда. Его жена сидела на диване, поджав под себя левую ногу, с прямой спиной и застывшим лицом, и ждала — очевидно, его, и очевидно, что не просто так.

Она выглядела сосредоточенной — как перед сложным матчем или трудным разговором, — и вместе с тем в ней чувствовалась какая-то воинственность, готовность к бою, как будто она из последних сил сдерживала себя, чтобы не начать скандал первой. Перед ней на журнальном столике стояла бутылка виски и два стакана: разговор, похоже, будет не из лёгких.

— Ты стал приходить домой всё позже и позже, — тихо сказала Анджелина, кивая на место рядом с собой, но Джордж сел не на диван, а в кресло напротив — так, чтобы видеть её лицо, но не быть слишком близко к этой женщине, которая была ему бесконечно чужой.

— Дело сложное. Много работы, — осторожно ответил он, глядя ей прямо в глаза, и заметил, как дёрнулся уголок её губ.

— Да. «Дело», — горько повторила она, залпом выпила свою порцию виски, не поморщившись, и тут же налила ещё, и Джордж вдруг подумал: она пьёт так, как будто это не алкоголь, а вода, и это почему-то неприятно его удивило, потому что обычно в их паре так пил только он.

Они какое-то время сидели молча, и в этой тишине, как в болоте, тонули все слова, которые они ещё могли бы сказать друг другу. Джордж слышал, как тикают часы на стене, как потрескивают поленья в камине, — и понимал, что если не заговорит сейчас, то не заговорит никогда.

Он поставил свой нетронутый стакан на столик, сжал руки в кулаки и произнёс, выдохнув:

— Давай разведёмся?

Анджелина замерла. Её глаза распахнулись — в них мелькнуло недоумение, ужас, злость, страх, что-то ещё, что он пока не мог назвать, потому что никогда не видел её такой растерянной. Она смотрела на него так, будто он ударил её, и её губы задрожали, когда она переспросила:

— Разведёмся?

— Мы не любим друг друга, Эндж, — сказал Джордж, стараясь, чтобы его голос звучал мягко, потому что понимал, что причиняет ей боль. — Никогда не любили. Я не знаю, в каком бреду мы были, когда решили пожениться, но я жалею об этом решении каждую секунду своей жизни. Прости. Ты хорошая, и это нечестно по отношению к тебе, но...

Он осёкся, потому что лицо Анджелины исказила гримаса ненависти, и Джордж на секунду испугался, что она сейчас кинется на него с кулаками.

— Не делай вид, что дело не в ней, — выплюнула она, сжимая стакан. — Я знаю, что твоя бывшая снова в Лондоне!

— Дело не в Грейс, — Джордж начал заводиться, чувствуя, что ещё чуть-чуть, и вся ярость, которую он годами держал в себе, выплеснется на жену, и повысил голос: — Мы с тобой чужие друг другу люди, понимаешь? Думаешь, я не знаю про портрет Фреда в твоей спальне? Думаешь, я не знаю, что ты смотришь на него каждую ночь и вспоминаешь, каким он был? Или про то, что у тебя нет никаких тренировок по ночам? Я всё знаю, Анджелина! И я, ты думаешь, не помню, сколько раз ты называла меня чужими именами — и именем моего собственного брата?

Анджелина замерла, ошарашенная, — её лицо побелело, пальцы вцепились в подлокотник дивана, и она смотрела на него так, будто видела впервые. Она же старалась, так старалась, чтобы он не узнал! Она вышла за него замуж, потому что боялась остаться одна, потому что устала от сочувственных взглядов, от шёпота за спиной. Ей нужен был статус — дом, фамилия, кольцо на пальце, чтобы никто не смел её жалеть. И Джордж подошёл идеально — брат-близнец Фреда, такой похожий и такой удобный — но она всё равно ненавидела его за то, что он жив, когда Фред мёртв, за то, что смотрит на неё чужими глазами, за то, что не может стать тем, кого она потеряла.

— А ты думаешь, что я не видела, как ты изменился за этот месяц? — Анджелина вскочила с дивана и заметалась по комнате, с каждым словом всё повышая и повышая голос. — Она вернулась — и ты готов бежать к ней, как верный пёс! Ты хочешь бросить меня — твою жену! — ради какой-то...

— Она не «какая-то»! — Джордж тоже вскочил, потому что не мог больше сдерживаться — стены, которые он строил годами, рушились, и вместе с ними рушилось всё, что он терпел и на что закрывал глаза. — Я люблю её, слышишь? Люблю! И всегда любил! И не смей называть её «какой-то», ты не имеешь права!..

— Да наплевать мне на твою любовь! — Анджелина схватила со столика стакан и швырнула его в стену с такой силой, что стекло разлетелось на сотни осколков, которые рассыпались по полу, сверкая в тусклом свете. Она тяжело дышала, сжимая кулаки, и когда заговорила снова, то почти шипела от злости. — После всего того, что мы пережили, ты не можешь просто так взять и уйти. Мы связаны навсегда, Джордж, потому что наш брак — это память о Фреде. Это единственное, что от него осталось — и ты хочешь просто так это разрушить?

Джордж смотрел на неё — и не узнавал. Эта женщина, которая стояла перед ним — задыхающаяся от ярости, с горящими глазами и трясущимися руками, — была не той, на ком он женился когда-то, не той, кого он не любил, но уважал, для кого пытался, пусть и недолго, быть хорошим мужем. Или, может быть, она всегда была такой — просто он не хотел замечать?

— Ты использовал меня, — сказала Анджелина уже спокойнее, видя, что он не пытается возражать, но её глаза при этом сияли каким-то лихорадочным блеском. — Заткнул мной дыру в своей жизни, когда тебе было больно и страшно, а теперь, когда тебе стало легче, хочешь выбросить, как ненужную вещь. Но я не позволю тебе уйти. Никогда. Развода не будет. Я не дам людям смеяться надо мной, перешёптываться за спиной, обсуждать, как меня бросил муж. Пусть лучше мы сгниём здесь вместе, чем ты будешь счастлив с ней.

Джордж опустился обратно в кресло и закрыл глаза: вспышка ярости, захлестнувшая его пару минут назад, прошла, оставив после себя только пустоту и холод — потому что у него больше не было ни вины, ни страха, ни жалости к этой женщине, которая так и не смогла стать для него кем-то значимым.

— Ты не удержишь меня, — спокойно сказал он, проводя рукой по лицу и открывая глаза, и Анджелина вздрогнула, потому что поняла: он не блефует, он действительно мысленно уже ушёл, и она разговаривает с пустотой. — Я больше не буду изображать хорошего мужа. Надоело. Я хотел поступить по-человечески, я чувствовал вину за то, что женился на тебе без любви, но я вижу, что жалел зря. Мне наплевать, что ты будешь делать — жалуйся моей матери, всей семье, всему миру, хоть статью в «Пророк» пиши — я всё равно не буду твоим. Никогда.

Анджелина замерла посреди комнаты, открывая и закрывая рот, словно хотела что-то сказать, но не решалась. Её била мелкая дрожь — то ли от ненависти, то ли от обиды, то ли от осознания того, что всё рушится, что она проиграла, что её угрозы и слёзы ничего не значат для человека, который уже давно перестал быть её мужем, даже не начав им быть по-настоящему.

Джордж медленно встал с кресла, развернулся и пошёл к двери, чтобы уйти, и тогда она сказала — тихим, бесцветным голосом, таким непохожим на её обычный крик:

— Лучше бы ты умер тогда...

И осеклась, прижала руку ко рту, расширив глаза от ужаса, потому что сама испугалась того, что сказала, потому что это было слишком даже для неё, даже с учётом того, что она ненавидела его так сильно, что иногда готова была убить.

Джордж остановился, не дойдя до двери всего пару шагов. В комнате повисла тишина — они слышали, как на улице шумит ветер, как потрескивает огонь в камине, как где-то наверху поскрипывает флигель. Он стоял, не оборачиваясь, и чувствовал, как внутри него обрывается последняя нить, связывающая его с этим браком, не оставляя места ни сомнениям, ни жалости, и она больше не могла его задеть — ни этими словами, ни любыми другими. Он был свободен.

— Может быть, ты права, — сказал Джордж наконец. — Но я жив. И тебе придётся с этим смириться.

Он повернулся и посмотрел на неё, уже без гнева и даже без боли — так смотрят на неизлечимо больного человека, когда понимают, что уже ничем не могут ему помочь. Анджелина открыла рот, чтобы объяснить, что она не то имела в виду, что он не так её понял, но Джордж уже развернулся и ушёл в свою спальню, оставив её стоять посреди комнаты, окружённую осколками стекла — и пустотой вокруг.

* * *

В спальне Джордж долго лежал на кровати, раскинув руки, и смотрел в потолок, на котором в свете уличных фонарей танцевали причудливые тени. Тело гудело от усталости — он не спал уже больше суток, и мышцы ныли, требуя отдыха, — но сон не шёл. Мысли метались, перескакивая с одной на другую, но вместе с этим он испытывал странное, почти пугающее ощущение эйфории и свободы, будто с его плеч сняли груз, который он тащил годами, и это чувство вызывало у него даже лёгкое покалывание в пальцах.

Он был благодарен Анджелине за эту ссору, потому что они наконец высказали всё, что копили годами, разорвали эту связь, которая держалась только на страхе и привычке. И даже её последняя фраза — «лучше бы ты умер» — не задела его так, как должна была, потому что он и сам думал об этом тысячи раз, когда лежал тут, в темноте и мечтал о смерти.

Джордж понимал, что развод будет нелёгким. Анджелина не сдастся просто так — она будет бороться, угрожать, шантажировать, плакать, жаловаться — но он этого не боялся. Впервые за много лет он знал, чего хочет, и готов был заплатить любую цену, потому что эта цена была ничтожной по сравнению с тем, что он мог получить.

Он думал о Грейс — о том, как она сидела на кухне, как смотрела на него своими серо-голубыми глазами, как дрожали её пальцы, когда он целовал их, как она замерла на секунду, прежде чем отдёрнуть руку, — и понимал, что она боится. Боится довериться ему снова, боится, что он опять сделает ей больно. И теперь, чтобы получить второй шанс, Джорджу нужно было стать лучше, чем он был когда-либо, — лучше, чем до войны, до смерти Фреда, до всего, что сломало его и заставило отпустить её.

Но он докажет ей, что она может ему верить, потому что она была его единственным шансом на жизнь, на счастье — и потому что однажды она уже подарила ему надежду на чудо.

...Он закрыл глаза — и увидел снег.

---

Рождество 1997 года. Лондон

Они шли по заснеженному парку, в котором в этот час не было ни души. Все праздновали Рождество — где-то за закрытыми дверями горели свечи, слышалась музыка, смех, звон бокалов, но им было не до праздника. Ещё несколько их знакомых были убиты за этот месяц, и каждый день приносил известия, от которых хотелось выть. Они выбрались в этот маггловский парк, чтобы хоть немного отвлечься, забыть о войне, о страхе, о том, что завтра может не наступить.

Джордж держал Грейс за руку — просто так, потому что ему нужно было чувствовать её рядом, знать, что она здесь, что она жива, что они есть друг у друга. В какой-то момент он остановился и поднял голову к небу: снежинки падали медленно, кружились в воздухе, и их полёт казался ему печальным — или это его настроение окрашивало мир в серые тона?..

И вдруг снежинки начали складываться в фигурки. Маленький кораблик проплыл над их головами, за ним — сердечко, потом звезда. Джордж замер, не веря своим глазам, протёр их — нет, не померещилось. Он повернулся к Грейс, стремясь поделиться находкой, и увидел, как она улыбается, чуть прикусив губу. В её руках была палочка, и она делала ею едва заметные движения, как дирижёр, управляющий оркестром: это её заклинание заставило снежинки превратиться в фигурки, и это простое, почти детское волшебство показалось Джорджу самым настоящим чудом, в которое он уже почти разучился верить.

— Нас же могут увидеть, — сказал он восхищённо. Грейс пожала плечами, лукаво улыбнувшись:

— Мы аккуратно, — и превратила очередную партию снежинок в звёздочку.

Джордж рассмеялся — впервые за долгое время по-настоящему, так, что в груди стало тепло и легко, — а потом притянул её к себе, обнял и поцеловал, не обращая внимания на снег, который падал им на лица, на холод, на всё на свете. В тот момент ему казалось, что скоро всё наладится, что война закончится, и они будут жить долго и счастливо, каждый день творить друг для друга такие чудеса — и любить.

--

Джордж лежал и думал о том, как наивны были те его мечты, как быстро они рассыпались в прах, и от них не осталось ничего, кроме пустоты и сожалений, которые он носил в себе годами. Когда она ушла от него, он злился, пил, снова злился, снова пил, ненавидел себя, ненавидел её — и теперь остро об этом жалел, потому что знал, что надо было поступить по-другому.

...Его мысли прервал тихий, настойчивый стук в стекло.

Джордж повернул голову и увидел небольшую сову, которая сидела на подоконнике и возмущённо ухала. Он взмахом палочки распахнул окно и спрыгнул с кровати, чтобы забрать у птицы письмо — а когда увидел почерк на конверте, его сердце пропустило удар.

Грейс. Она написала ему.

Он поднёс конверт к лицу, и тонкий, едва уловимый аромат её новых духов — резких, свежих, совсем непохожих на те, что она носила раньше, — заставил кожу покрыться мурашками. Это было, наверное, глупо — сходить с ума от одного только запаха, от одного только её почерка на конверте, — но Джорджу было некогда об этом думать. Он разорвал конверт дрожащими пальцами и начал читать.

...Сначала он просто ничего не понял. Слова не складывались в предложения, не давали уловить смысл, заставляя перечитывать их снова и снова, и он перечитал письмо дважды. Потом ещё раз. После третьего прочтения его захлестнула ярость, и Джордж смял письмо, намереваясь швырнуть его в стену — но быстро опомнился, заставил себя выдохнуть и расправить его, чтобы ещё раз посмотреть на те слова, которые она нашла для него:

«Уважаемый мистер Уизли!

В связи со вчерашним инцидентом наша совместная работа и взаимодействие теперь будут проходить исключительно в формате обмена письмами и только в случае крайней необходимости, если потребуется обсудить какие-то вопросы по делу. Личные встречи больше не требуются.

С уважением,

Грейс Уэйн»

Он перечитал письмо в четвёртый раз — и вдруг почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Не от запаха её духов, который всё ещё витал в воздухе, нет — от осознания того, что она права, как всегда права. Он действительно заслужил это письмо — каждое слово, каждую официальную, бездушную строчку.

Джордж сжал пергамент так, что тот порвался на месте сгиба, и закрыл глаза, пытаясь справиться с дрожью, которая била его изнутри. Он не имел права злиться — но злился. На себя. На неё. На то, что она даже не дала ему шанса объяснить, попросить прощения, сказать, как сильно он жалеет о том, что отпустил её тогда.

Он думал, что больно ему уже не будет, что он привык, что пять лет пустоты и отчаяния сделали его неуязвимым для таких ударов. Но это письмо разорвало его изнутри, как будто кто-то вскрыл старую, уже зажившую рану и посыпал её солью.

И это было абсолютно невыносимо.