Травинка (гет)

С работы тяжёлой

Под взгляд Сатаны,

Идёт отец к сыну,

Из жестокой страны.

Идёт он, не слушая горе и плач,

Привык он к такому,

Ведь он же...Палач.

Не рубит голов,

Не несет с собой смерть...

Но если вина ты тяжёлых грехов -

Приготовься узреть,

Казнь Афзала рогов.

— Астарион, сын мой, сегодня едим! — сказал Афзал, грузно шагая к своим родным.

— Ого, шикуете в последнее время. — Поворачивая голову на приближающийся голос Афзала, ответил Ханем.

— Я вижу тебя, отец!

— Я вижу тебя, мой сын... Ты зачем в грязище извалялся? От тебя отвратительно прёт Ханемом. Вы валялись вместе?

— Вместе валяются только на ложе, — сказал Ханем, сложив руки на груди.

— Ты всё такой же старый хрен, который так и не попал в женщину, но очень хочется. И колется (ткнул в бок Ханема когтем). Вот и в голову всякое беспардонство лезет.

— Отец, а мы сегодня моемся!

— Я хотел бы наехать на тебя за то, что ты выставляешь мне такие ультиматумы, но это действительно нужно, настолько много запаха Ханема я не потерплю и выхерю тебя из дома.

— А почему меня, а не его?!

— Его маршрут понятен, он не сбегает, в отличие от некоторых. А я люблю стабильность.

После скромной еды они втроём пошли на второе после ложа по излюбленности место у чертей. Оно представляло из себя небольшую, относительно ада, каменистую местность, где из земли и между валунами струйками сочился белый, плотный пар. Кое-где лежали плоские камни, размером с кондитерский скребок, которым гении гастрономии темперируют шоколад или ровняют крем на торте. Если оглянуться — станет понятно, зачем нужны эти камни, идеально подходящие для игры в блинчики. Демоны, пришедшие на это место, нагревали их под струёй пара, сами подставлялись под неё, чтобы немного отмочить грязь и верхний слой ороговевшей кожи, после чего принимались соскребать лишнее этим незаурядным инструментом. Чертей могло быть двое, трое, четверо и почти никогда — по одному. Они сидели обособленно и, словно обезьянки, с большой привязанностью друг к другу ухаживали за ближним.

— Ребята, давайте я первый буду, мне выходить скоро на смену. — Усаживаясь к пару, сказал Ханем. Он уже знал, что ему не откажут.

— Давай, давай... Отмоем тебя, дружище... — Ответил Афзал, укладывая камни на струйку пара. Она удивительным образом, будто вода, окутывала эти камни, оставляя на них мелкий конденсат, настолько мелкий, что казалось, будто камни вельветовые, мягкие.

Спустя примерно пятнадцать минут размачивания Афзал и Астарион взяли скребки и начали усердно «отмывать» Ханема. То, что удавалось наскрести, стряхивалось кашицей куда подальше. Некоторые черти вытирали это о пол или о камни.

Считалось свинством, если эта кашица была определена близко к пару: она не высыхала и находилась там до тех пор, пока кто-нибудь её не уберёт. Та дрянь, что всё-таки была правильно «утилизирована», высыхала и развеивалась по всему аду... Снова налипая на тела. Что поделать, круговорот грязи в аду!

Ханема быстро отмыли в четыре руки, и он, сердечно поблагодарив, скорее пошёл по своим делам. Отлынивать в аду никак нельзя, как бы Ханем ни желал этого. Ханем вообще, если и был дома, то почти никогда не вставал и даже изредка менял положение своего тела. Он не ленивый, он — энергокумулирующий. Поэтому если Ханем встал, при условии, что ему не нужно на смену, это значит три вещи: что-то случилось, он безумно рад вас видеть, он хочет вас убить.

— Ну вот и побуду с сыном, без задней мысли... — С умиротворённым вздохом сказал Афзал, немного подставляя труднодоступные места под пар.

— Как на работе? Как тот грешник? — спросил Астарион, протянувшись своим тельцем на щели.

— Скоро помрёт, слава Всевышнему... Надоел он мне... Люблю грешников, которые лишь периодически показывают, что им не нравится тут находиться... А этот такой буйный, уж мучается почти три месяца, а из последних сил всё пытается мне глаза выцарапать... — Ответил отец, неосмысленно почесав следы человеческих расчёсов на своём теле.

— А что он сделал?...

— Ай, да чепуху простительную, ты сам знаешь, что не нам решать, кому в рай, а кому в ад. Друзья напоили сильно, а он взял да не выдержал — помер... Вот и всё, тут теперь.

— А раньше пил?...

— Да как все, по праздникам... А тут перебрал, друзья вон какие хорошие, подливали да подливали... И всё, смерть от пьянства — грех.

— Даже... жалко как-то...

— Астарион, ты имеешь право не разделять решения определения в рай или ад, но ты не должен жалеть.

— Но я имею право?

— ...Имеешь... Аргх, сколько тебе всего нужно дотямать своей головой... Ты то ли глупый, то ли сильно добрый, Астарион... Но ни то, ни другое в аду так явно лучше не показывать...

— Ну отец... — С улыбкой сказал Астарион, поднимаясь со своего места. — Давай я тебя пошоркаю...

Они оба принялись отмывать друг друга. Афзал смотрел на счастливого сына, которому любая вылазка как глоток свежего воздуха, особенно если это было с отцом и без привычной торопливости и жизненно необходимой важности. Астарион смотрел на строгого, но бесконечно любимого отца, видя все его мысли и наслаждаясь времяпровождением.