Элементарно, Хоукинс (гет)

21 октября 1984 годаХоукинс, Индиана

Утро началось с тишины. Не уютной, которой Мэдисон наслаждалась в первые дни в Хоукинсе, а густой, вязкой, которая заполняла голову, едва она переставала чем-то заниматься. И в этой тишине, как назойливая муха, билась одна и та же мысль: «Ты мне нравишься».

Она лежала в постели, глядя в потолок, и прокручивала в голове вчерашнюю сцену. Снова. И снова. И снова. Каждый раз находя новые оттенки позора, которые не заметила в предыдущий прогон. Интонация. Пауза. То, как Стив растянул эти слова — «Ты мне нра-а-авишься» — смакуя её неловкость.

Мэдисон зажмурилась и натянула одеяло до подбородка. В лондонской спальне, с её выверенной строгостью, такое поведение сошло бы за попытку спрятаться от реальности. Здесь же, в Хоукинсе, оно было просто бессмысленным: мысли всё равно лезли в голову.

За завтраком она пыталась занять мозг привычными схемами: анализ расписания бабушки, оценка вероятности дождя по цвету облаков, расчет времени, за которое Ройс выпьет свою чашку кофе. Но мозг предательски возвращался к Стиву. К тому, как он прибежал к ней через весь стадион во время тренировки. К тому, как сказал: «Ты как будто на допросе». И главное — к тому, как она, Мэдисон Диана Виктория Холмс, обычно способная просчитать беседу на три реплики вперед, ляпнула первое, что пришло в голову.

«Ты мне нравишься».

Бабушка, заметив её задумчивость, спросила, всё ли в порядке. Мэдисон кивнула и выдала что-то про увлекательную книгу, которую читала перед сном. Миссис Холмс, кажется, поверила. Или сделала вид, что поверила. В любом случае, она не стала допытываться, и Мэдисон была ей за это благодарна.

После завтрака она поднялась в свою комнату, села на кровать и попыталась заняться заметками к проекту. Перед ней лежал блокнот, открытый на странице с кривой тыквой и надписью «Хоукинс. День третий. Ничего не понятно». Она машинально приписала ниже: «День четвёртый. Всё ещё ничего не понятно. Стало хуже. Социальные взаимодействия с местными подростками заведомо обречены на провал».

Обычный самоанализ не помогал. Мысли скакали, как испорченная пластинка, зацикленная на одной и той же фразе. И тогда Мэдисон решилась на то, чему Шерлок учил её с тринадцати лет.

Чертоги разума были не просто игрой воображения. Это была методика, отточенная годами тренировок: уйти внутрь себя, в специально выстроенное пространство, где каждая деталь, каждая комната, каждый предмет служили ячейкой для хранения информации. Шерлок использовал свои чертоги для расследований; Мэдисон, следуя его урокам, выстроила собственный вариант — смесь знакомого и успокаивающего.

Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. Реальность отступила.

Перед ней возникла комната — просторная, залитая мягким светом. Это была не библиотека Хоукинса и не кабинет отца, а нечто среднее: высокие книжные стеллажи, уходящие вверх, но вместо строгой тишины — уютный беспорядок Бэйкер-стрит. На полу лежал знакомый персидский ковёр со стёртым узором, в углу ютилась скрипка Шерлока, и где-то в воздухе витал запах табака, чая и старой бумаги. В центре стояло кресло — то самое, с высокой спинкой, в котором она любила сидеть, когда приходила к дяде и Джону. Она села в него, устраиваясь поудобнее.

Чертоги откликнулись мгновенно: напротив, опершись локтями на соседнее кресло, возник Шерлок. Он был именно таким, каким она его запомнила в последнюю встречу: в своём неизменном костюме с голубой рубашкой, застёгнутой на все пуговицы, кроме самой верхней, с проницательным взглядом и лёгкой усмешкой, которая появлялась, когда он чуял чужую неловкость. Он произнёс это, растягивая слова, — «Ты мне нравишься» — с той особой, раздражающей интонацией, которую приберегал для моментов, когда кто-то из его окружения совершал что-то вопиюще неловкое. Мэдисон поморщилась, но не вышла из чертогов. Она ждала продолжения.

— Серьёзно, Мэдисон? — образ Шерлока отделился от кресла и прошёлся по комнате, заложив руки за спину. — Это лучшее, что ты смогла придумать? Я учил тебя анализировать улики, просчитывать поведение подозреваемых, распознавать сорок три вида табачного пепла, а ты не смогла просчитать одну элементарную социальную ситуацию с подростком?

— Это была не социальная ситуация, — возразила она, в чертогах её голос звучал твёрже, чем в реальности. — Это была... спонтанная реакция.

— Спонтанная реакция, — фыркнул он. — Ты описываешь это так, будто это что-то хорошее. Спонтанность — это то, что приводит к ошибкам. А ошибки, Мэдисон, это то, что я тебя учил не совершать.

— Ты сам спонтанно палишь в стену из пистолета, когда тебе скучно.

— Это другое.

— С какой стати?

— Я палю в стену с определённой целью. А ты сказала парню, что он тебе нравится, без всякой цели. Чувствуешь разницу?

Мэдисон закатила глаза. Воображаемый Шерлок, как и настоящий, был невыносим. Но, в отличие от настоящего, его нельзя было выставить за дверь — он был частью её чертогов, а значит, частью её самой. Она знала, что он говорит это не чтобы ранить, а чтобы подтолкнуть её к анализу, но сейчас ей меньше всего нужен был анализ.

Шерлок исчез так же внезапно, как появился, уступив место другой фигуре. Майкрофт. Он возник в кресле напротив, и в чертогах это выглядело совершенно естественно: безупречный костюм-тройка, зонт-трость у подлокотника, пальцы сложены домиком под подбородком. Он смотрел на неё с выражением вежливого разочарования, которое всегда было хуже любой открытой критики. Вокруг него воздух, казалось, становился холоднее — Мэдисон специально добавила эту деталь в чертоги, когда была младше, чтобы всегда помнить: отец может быть суров, но не жесток.

— Я ожидал от тебя большей сдержанности, Мэдисон. Холмсы не позволяют эмоциям брать верх над разумом. Особенно в присутствии... посторонних.

«Посторонних». Это слово он выделил особо — с той неизменной интонацией, которая превращала любого, кто не был Холмсом, в человека второго сорта. Мэдисон вздохнула. Майкрофт бы не накричал. Не стал бы читать нотаций. Он просто посмотрел бы на неё долгим взглядом, от которого хотелось немедленно написать объяснительную на трёх страницах и приложить схему того, как она собирается исправлять свою оплошность.

— Я не специально, — мысленно возразила она. но больше было похоже на попытки оправдаться. — Я просто... сказала правду.

Но Майкрофт ничего не ответил — лишь продолжал смотреть, и в его молчании было больше укора, чем в любых словах. Чертоги разума, услужливо хранившие память о каждом разговоре с отцом, подсказывали: правда, по его мнению, не должна была срываться с языка под влиянием момента. Она должна была служить цели. Мэдисон поёжилась и мысленно заставила образ отца отступить. Он не исчез совсем — отошёл в тень, превратившись в смутный силуэт, но перестал быть центром внимания. Она нуждалась не в осуждении, а в чём-то другом. И чертоги, повинуясь её желанию, соткали третью фигуру.

Джон Ватсон возник в кресле у камина — не напротив, как Майкрофт, а чуть сбоку, как старый друг, зашедший на чай. Его поза была расслабленной, в руке — кружка с горячим напитком. Он не смотрел на неё изучающе, как Шерлок, и не сверлил оценивающим взглядом, как отец. Он просто ждал, когда она будет готова заговорить.

И она заговорила — в чертогах это было легче, чем вслух. Она вывалила всю историю сбивчивым потоком: про Стива, про то, как он прибежал поговорить, про его взгляды, про улыбку, про то, как она ляпнула глупость и как он повторил её слова. Джон слушал, кивая, и его лицо оставалось спокойным.

— Мэдисон, послушай, — сказал он, когда она закончила, и его голос прозвучал удивительно реально, почти так же, как звучал бы в гостиной на Бэйкер-стрит. — Тебе всего шестнадцать. Ты оказалась в новой обстановке, с новыми людьми, и один из них — симпатичный парень, который, судя по твоему рассказу, сам подошёл к тебе во время тренировки, сам кидал на тебя странные взгляды и безобидно подкалывал. То, что ты растерялась, — это нормально.

— Нормально, — повторила она, пытаясь убедить в этом саму себя.

— Абсолютно. Люди вообще часто говорят глупости, когда нервничают. Тем более с теми, кто им нравится.

— Он мне не нравится! Он просто... добр ко мне. Он и Дастин — единственные, с кем мне удалось наладить хоть какую-то коммуникацию.

Джон усмехнулся — той самой мягкой, всепонимающей усмешкой, от которой хотелось одновременно и поблагодарить его, и провалиться сквозь землю. Он не стал спорить. Просто посмотрел на неё взглядом, которым смотрел на Шерлока, когда тот в очередной раз отрицал очевидное.

— Он действительно симпатичный. Ты сама это сказала. И это нормально — замечать такие вещи. Тебе не обязательно анализировать каждую свою эмоцию. Иногда можно просто... признать, что они есть.

— И что мне делать?

— Ну, для начала — перестать проклинать себя за то, что ты живой человек. А потом... Стив, кажется, не обиделся. Наоборот, по твоим же словам, он улыбался и подкалывал тебя. Это хороший знак.

— Хороший знак для чего?

Джон ничего не ответил. Он просто улыбнулся — тепло и немного загадочно, как улыбаются люди, которые знают больше, чем говорят. И Мэдисон вдруг поняла, что именно этот ответ, вернее, его отсутствие, был ей нужен. Никто не собирался решать за неё. Никто не предлагал готовый алгоритм. Джон просто дал ей разрешение чувствовать то, что она чувствует, не раскладывая это на логические схемы.

Она медленно выдохнула и позволила чертогам раствориться. Книжные стеллажи поблекли, скрипка в углу растаяла, и персидский ковёр сменился кружевным покрывалом, лежащим у неё под ногами. Мэдисон открыла глаза. Комната в Хоукинсе встретила её тишиной и всё тем же рассеянным солнечным светом. Чертоги исчезли, но ощущение присутствия Джона — или того покоя, который он принёс, — ещё висело в воздухе.

Она глубоко потёрла виски, пытаясь принять эту мысль. Получалось не очень. Но, по крайней мере, внутри больше не бушевал тот хаос, что гнал её из постели с самого утра.

Снизу не доносилось ни голоса бабушки, ни шагов дедушки — оба, должно быть, ушли по делам. Ройса тоже видно не было. Сам дом, казалось, замер в ожидании, и это безмолвие стало вдруг невыносимым.

Она натянула свитер, сунула ноги в кеды и спустилась вниз. Прохладный воздух заднего двора отрезвил её, как пощёчина — в хорошем смысле. Пахло сухой травой, прелыми листьями и дымом откуда-то издалека. Небо было высоким, бледно-голубым, и солнце, хоть и светило, почти не грело.

Ройс нашёлся там, где она меньше всего ожидала его увидеть: на заднем дворе, перед старым пнём, который дедушка, видимо, не успел выкорчевать. Он стоял, уперев левую руку в бок, а правую вытянув вперёд. В его ладони был зажат складной нож — небольшой, но явно дорогой, с тёмной рукоятью и хищным лезвием, которое он лениво, почти небрежно метал в пень. Нож входил точно в центр, с глухим, уверенным стуком.

Мэдисон прислонилась плечом к дверному косяку и несколько секунд молча наблюдала. Она не знала, что Эван умеет метать ножи. Впрочем, для человека его профессии это было скорее ожидаемо, чем удивительно.

— Развлекаешься? — спросила она наконец.

— Отрабатываю навыки, — ответил Ройс, не оборачиваясь. — Или ты думаешь, что я приехал сюда только ради твоего очаровательного общества?

Он метнул нож снова — тот описал в воздухе короткую дугу и снова вошёл в цель.

— Я думала, что ты приехал сюда, потому что провалил задание, — парировала Мэдисон.

— И это тоже.

Она вышла во двор и остановилась в нескольких шагах от него. Ройс наконец повернулся, вытащил нож из пня и сложил его одним плавным движением. Его взгляд скользнул по её лицу и задержался на пару секунд дольше обычного.

— У тебя такой вид, будто ты только что проиграла партию в шахматы, — заметил он.

— Я не играю в шахматы по утрам.

— А зря. Помогает от дурных мыслей.

Мэдисон хотела ответить колкостью, но слова застряли в горле. Она вдруг поняла, что не знает, как начать. Не потому что не доверяла Ройсу — наоборот, за эти дни она привыкла к его присутствию, к его суховатому юмору и способности не задавать лишних вопросов. Но привычка справляться со всем самой, вбитая годами воспитания, держала крепко.

— Я в порядке, — сказала она. — Просто немного не выспалась.

— Врёшь.

Мэдисон моргнула.

— Я не...

— Мэдисон, — Ройс повернулся к ней и скрестил руки на груди, — я работал на твоего отца достаточно долго, чтобы понимать, когда Холмс врёт. У тебя тот же взгляд, что у Майкрофта, когда он говорит, что «ситуация под контролем». Хочешь попробовать ещё раз?

Она открыла рот, чтобы возразить, но из горла вырвался только короткий вздох. Спорить с агентом МИ-6, который специализируется на допросах, было заведомо проигрышной стратегией. Мэдисон чувствовала, как внутри что-то сжимается — то ли гордость, то ли привычка держать всё в себе, которая сейчас дала трещину.

— Я справлюсь, — попыталась она снова.

— Знаю, что справишься, — кивнул Эван. — Ты Холмс, вы всегда справляетесь. Я не спрашиваю, справишься ли ты. Я спрашиваю, что случилось.

Она помолчала. Потом, сама не зная почему, опустилась на край дедушкиного пня — того, в который Ройс метал ножи. Тот заметил это, но ничего не сказал, только прислонился плечом к стволу старого бука и стал ждать.

И Мэдисон заговорила.

Сначала медленно, подбирая слова — словно шла по минному полю. Но чем дальше, тем быстрее, тем сбивчивее, пока слова не хлынули сплошным потоком. Она рассказала про библиотеку, про Дастина и Стива, про проект о Франкенштейне, про вчерашний сбор у Стива дома. И про то, как она, сидя на диване, ляпнула то, чего не должна была говорить.

— Я пыталась сказать, что мне комфортно с ними, но запуталась и сказала: «Ты мне нравишься», — выпалила она и тут же закрыла лицо руками. — Вот так. Прямо в лоб. Как будто я никогда не обучалась манерам и навыкам ведения переговоров. Просто взяла и сказала.

Ройс молчал. Потом издал странный звук — что-то среднее между кашлем и смехом, который он явно попытался подавить.

— Ты смеёшься? — Мэдисон подняла голову и посмотрела на него с таким возмущением, что Ройс поднял руки в примирительном жесте.

— Нет, что ты. Я просто... вспомнил кое-что смешное.

— Что именно?

— Ну... однажды я точно так же стоял перед женщиной, которая была моим куратором, и пытался объяснить, почему я провалил операцию в Праге. У меня было такое же лицо.

— Это не помогает, — буркнула Мэдисон.

— А я и не пытаюсь помочь, — Ройс убрал нож в карман куртки и сел на корточки рядом с ней, так что их глаза оказались на одном уровне. — Рассказывай дальше. Он что-то ответил?

— Он сказал... — она замялась. — Он повторил мои слова. Медленно. С улыбкой. И сказал, что это мило.

— А ты что?

— Я сказала, что не это имела в виду.

— Соврала.

— Я знаю! — Мэдисон всплеснула руками. — В том-то и дело! Я соврала, и он это понял! И теперь он думает, что я... что он мне...

Она замолчала, не в силах закончить фразу. В висках стучало. Она никогда не думала, что разговор о чувствах может быть сложнее, чем расшифровка вражеских шифров. Ройс прислонился спиной к стволу дерева и посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал — медленно, почти ласково:

— Позволь дать тебе совет. Твой отец учил тебя, что эмоции — это слабость. Что их нужно контролировать. И в его мире это, может быть, и работает. Но здесь, — он кивнул куда-то в сторону улицы, — ты не на дипломатическом приёме. Ты в маленьком городе, где люди говорят глупости, краснеют, спотыкаются на ровном месте и иногда ляпают то, что не собирались. И это нормально.

— Мне уже говорили это сегодня, — пробормотала она.

— Кто?

— Воображаемый Джон Ватсон. В чертогах.

Ройс моргнул. Потом хмыкнул и покачал головой.

— Слушай воображаемого Джона, он дело говорит.

— А ты?

— Что — я?

— Что ты думаешь? Про Стива. Про всё это.

Ройс задумался. Он не торопился с ответом, и Мэдисон оценила это. В конце концов он сказал:

— Я думаю, что этот парень — Стив — только что узнал, что ты не просто ходячая энциклопедия, а живой человек, который может краснеть и говорить глупости. И, судя по тому, что он улыбался, ему это понравилось.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что, когда ты только что краснела и говорила глупости здесь, передо мной, мне это тоже понравилось. — Он поднялся и добавил: — Только я, в отличие от тебя, умею это скрывать.

Мэдисон закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.

— Ты невозможный человек, Эван Ройс.

— Это мой профессиональный навык. А теперь, — он кивнул в сторону дома, — иди и перестань себя корить. У тебя сегодня, кажется, просмотр фильма с друзьями.

— Откуда ты знаешь?

— Я работал на твоего отца, — повторил Ройс и усмехнулся. — Я всегда всё знаю.

Мэдисон встала с пня и отряхнула джинсы. На душе было странно — не хорошо, не плохо, но как-то легче. Словно она только что сняла тесную обувь, в которой ходила весь день. Она пошла к дому, но на полпути обернулась.

— Знаешь, а ты не так уж плох в роли няньки.

Ройс, уже доставший нож для нового броска, посмотрел на неё через плечо.

— Если ты кому-нибудь об этом скажешь, я оставлю тебя здесь навсегда.

— Что ты хорош в роли няньки?

— Что я вообще был чьей-то нянькой. Я, если ты забыла, личный ассистент по вопросам безопасности.

Мэдисон улыбнулась — по-настоящему, впервые за сегодня. И, прежде чем Ройс успел добавить что-то ещё, скрылась в доме.

Оставшись один, Эван метнул нож в пень. Тот вошёл точно в центр — идеальный бросок. Он подошёл, вытащил лезвие и задумчиво посмотрел на дверь, за которой скрылась подопечная.

«Стив Харрингтон. Богатенький мальчик, бывшая звезда баскетбола. В прошлом году был замешан в истории с пропавшим ребёнком».

Ройс провёл пальцем по лезвию ножа — холодная сталь привычно отрезвляла. Он навёл справки о Харрингтоне в первый же день, как заметил его рядом с Мэдисон. Парень не был угрозой, по крайней мере, не в том смысле, в каком Ройс привык оценивать угрозы. Но он был... переменной. А переменные, как учил его опыт, имеют свойство выходить из-под контроля.

Эван убрал нож в карман. Он не собирался вмешиваться. Пока. Но краем глаза, краем сознания он будет следить. Не потому что Майкрофт приказал. А потому что Мэдисон, сама того не зная, напомнила ему кое-кого. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и зашагал к дому. Впереди был долгий день, а вечером — просмотр фильма у Харрингтона, на который Мэдисон, конечно же, пойдёт. И Ройс, конечно же, будет знать, во сколько она вернётся.

Работа есть работа. Даже если ты называешь себя «личным ассистентом по вопросам безопасности».

* * *

После разговора с Ройсом на заднем дворе Мэдисон вернулась в свою комнату, чувствуя странную смесь облегчения и опустошённости. Разговор помог — она признавала это неохотно, но честно. Эван сделал то, чего не смогли ни воображаемый Шерлок, ни воображаемый Майкрофт: он выслушал и не осудил, не высмеял, не прочитал лекцию о сдержанности. Просто принял её неловкость как данность — и этого оказалось достаточно, чтобы буря в груди улеглась.

Но теперь, когда эмоциональный шторм миновал, на его место пришло нечто другое. То самое, что она откладывала всё утро, — холодное, настойчивое любопытство, которое Майкрофт называл «фамильной чертой», а Шерлок — «единственным стоящим занятием».

Газетные вырезки.

Они лежали в ящике прикроватной тумбочки — аккуратно сложенная папка из дедушкиного кабинета. Мэдисон достала её и разложила содержимое на покрывале. Четыре статьи. Четыре куска головоломки, которая отказывалась складываться в единую картину.

Пропажа Уилла Байерса. Обнаружение тела. Чудесное возвращение. И смерть Барбары Холланд, списанная на «токсичные отходы» лаборатории.

Слишком много нестыковок. Слишком много вопросов, на которые ни газеты, ни дедушка с бабушкой не дали ответов. Обычный анализ не помогал — она уже пробовала. Факты не желали выстраиваться в логическую цепочку, а рассыпались, как сухие листья под ногами. Нужно было нечто большее. Нужна была система.

На этот раз она входила в чертоги не в поисках утешения, а с конкретной целью. Мэдисон закрыла глаза, сделала глубокий вдох и позволила реальности отступить. На периферии сознания мелькнули знакомые очертания: персидский ковёр, книжные стеллажи, силуэт скрипки в углу. Но сейчас пространство изменилось — оно подстроилось под её намерение. Уютный полумрак сменился ярким, почти клиническим светом. В центре возник длинный дубовый стол, и на нём, разложенные в идеальном порядке, лежали четыре газетные вырезки. Каждая деталь, каждая строчка, каждая дата были воспроизведены с абсолютной точностью — чертоги разума никогда не подводили, когда дело касалось фактов.

Рядом со столом, опершись на него обеими руками, стоял Шерлок. Его поза была напряжённой, глаза блестели тем самым хищным азартом, который появляется только в предвкушении хорошей загадки. Он смотрел не на Мэдисон — он смотрел на статьи, и в его взгляде читалось то же недоумение, которое она испытывала сама.

— Ты тоже это видишь, — произнёс он, не поднимая головы.

— Вижу что?

— Несоответствие. — Шерлок выпрямился и начал расхаживать вдоль стола, заложив руки за спину. — Мальчик пропадает. Его ищут. Находят тело в карьере — опознание проведено, похороны назначены. А через два дня он возвращается. Живой и невредимый. И полиция говорит: «Ошибка, в карьере лежал кто-то другой». — Он фыркнул. — Даже Лестрейд — а он, видит бог, не самый проницательный инспектор Скотленд-Ярда — не закрыл бы дело с такой вопиющей небрежностью. По сравнению с местными властями старина Гэвин — образец дотошности.

— Он Грег, — машинально поправила Мэдисон, и уголки её губ дрогнули в слабом подобии улыбки. Даже здесь, в чертогах разума, Шерлок умудрялся путать имя человека, с которым работал уже несколько лет. Впрочем, она знала, что это не забывчивость — просто один из тех мелких ритуалов, которыми дядя подчёркивал своё превосходство над «обычными людьми».

Шерлок отмахнулся, даже не удостоив её возражения ответом, и указал на первую статью:

— Неважно. Посмотри на даты.

Мэдисон снова перевела взгляд на стол, возвращаясь к тому, ради чего она вошла в чертоги. Шутка про Лестрейда промелькнула и исчезла — сейчас было не до неё.

— Звучит как отговорка, — подхватила она, возвращаясь к делу.

Шерлок указал на первую статью — «Исчезновение в Хоукинсе».

— Уилл Байерс пропадает шестого ноября. Тело находят через несколько дней. Но точная дата смерти не указана. Вообще. Ни в одной статье.

Мэдисон нахмурилась. Она помнила, что заметила это ещё при первом чтении, но не придала значения. Теперь, в безжалостной атмосфере чертогов, эта деталь засияла, как неоновая вывеска.

— Если тело опознали, значит, была проведена процедура, — продолжил дядя. — Вскрытие. Экспертиза. Но ни слова о том, кто её проводил и когда. А затем — бах! — мальчик жив. И полиция закрывает дело.

— Они не хотели, чтобы кто-то копал глубже.

— Очевидно. — Шерлок склонился над второй статьёй. — А теперь взгляни сюда. Барбара Холланд. Пропала в ту же ночь, что и Байерс. Её тело нашли гораздо позже. Причина смерти — «отравление токсичными отходами лаборатории».

— «Независимый эксперт», — процитировала Мэдисон. — Автор статьи — некий М. Бауман.

— Ещё одна нелепость, — кивнул Шерлок. — Журналист, который расследует смерть девушки, — и при этом остаётся анонимным? Почему?

— Потому что он боится, — вставила Мэдисон. — Или потому что его расследование неофициальное. Или...

— Или потому что он что-то скрывает, — закончил Шерлок. — Что-то, что не попало в статью. Что не должно было попасть в статью.

Они оба замолчали, глядя на разложенные газеты. Факты не складывались — это Мэдисон знала с самого начала. Но теперь, в чертогах, она видела общую картину яснее. Все нити вели в одно место: лаборатория Хоукинса. Она упоминалась в статье о Барбаре, но отсутствовала в статьях об Уилле. Но что, если она была связана и с обоими ребятами?

— Лаборатория, — произнесла Мэдисон вслух.

— Лаборатория, — подтвердил Шерлок. — Закрытый объект на окраине города. Никто не знает, чем они там занимаются. Но именно туда ведут все следы.

— И именно это пытались замять.

Девушка замерла, глядя на слово «токсичные отходы», выхваченное из статьи лучом воображаемого света. Что-то знакомое кольнуло сознание — не просто логический вывод, а воспоминание. Яркое, телесное, со своими запахами и звуками.

Перед глазами вспыхнула картина: перепуганное лицо Генри Найта, человека, который боялся собственной тени в буквальном смысле. Дымка над Дартмурскими болотами. И химическая формула на мониторе, которую она — четырнадцатилетняя Мэдисон, взятая Шерлоком на «полевую практику», — разглядывала с колотящимся сердцем.

— Шерлок, — произнесла она медленно, не отрывая взгляда от статьи, — это дело... тебе оно ничего не напоминает?

Шерлок прекратил расхаживать и посмотрел на неё с прищуром.

— Ты о чём?

— Баскервиль. Доктор Фрэнклинт. Ядовитый туман. Дело Генри Найта, помнишь?

Лицо Шерлока на мгновение застыло — в чертогах разума Мэдисон видела, как его мыслительный процесс буквально отобразился в чуть расширившихся зрачках и лёгком наклоне головы. Он уже просчитывал параллель, и она знала, что у него уйдёт на это секунды.

— Интересно, — сказал он наконец, и в его голосе не было насмешки — только холодный, оценивающий интерес. — Развивай.

Мэдисон глубоко вздохнула и начала выкладывать факты — те, что хранились в чертогах так же чётко, как и сегодняшние газеты.

— Два года назад Генри Найт обратился к тебе с историей о гигантской собаке, которую он видел в детстве в Дартмуре. Его отец был убит при странных обстоятельствах, и всё указывало на какое-то сверхъестественное существо. Но ты тогда сказал, что это не монстр, а что-то другое. И оказался прав.

— Химическое оружие, — кивнул Шерлок. — Психотропный аэрозоль, вызывающий галлюцинации. Проект в Дартмуре, который возобновил доктор Фрэнклинт.

— Именно. — Мэдисон шагнула к столу и указала на статью о Барбаре. — Токсичные отходы. Лаборатория на окраине города, о которой никто ничего не знает. Закрытый объект. И два человека — Уилл и Барбара, — которые столкнулись с чем-то, что официальная версия не может объяснить. Один «воскрес из мёртвых», вторая умерла при подозрительных обстоятельствах. Что, если это не просто совпадение?

— Ты полагаешь, что в Хоукинсе тоже использовали химическое оружие?

— Не обязательно то же самое. — Мэдисон покачала головой. — Но вспомни, что мы узнали тогда, после дела. Фрэнклинт был не единственным, кто работал над психотропными веществами. Были и другие проекты. В том числе — проект «Х.А.У.Н.Д.» в Индиане.

Шерлок нахмурился. Она видела, как он перебирает в памяти досье, которые они вместе изучали после Баскервиля — те, что Майкрофт нехотя предоставил под предлогом «завершения расследования».

— Ты говоришь о проекте «МК-Ультра», — сказал он наконец.

— И не только. — Мэдисон выпрямилась, чувствуя, как азарт холмсовской крови разгоняет пульс. — Фрэнклинт упоминал, что его исследования были продолжением более ранних экспериментов. В том числе тех, что проводились в Индиане. Я тогда не придала этому значения — просто ещё одна строчка в отчёте. Но теперь... Хоукинс, лаборатория, токсичные отходы, люди, которые видят то, чего не существует... или то, что существует, но не должно.

— Ты хочешь сказать, что лаборатория Хоукинса могла продолжить разработки Фрэнклинта?

— Или вела что-то параллельное. Что-то, что началось в рамках одного проекта, а потом было закрыто — засекречено, свёрнуто, — но не прекращено. — Она ткнула пальцем в статью о Барбаре. — Посмотри на формулировку: «концентрация запрещённых веществ в десятки раз превышала допустимые нормы». Каких веществ? Почему не названы? Потому что они засекречены. Потому что то, чем отравили Барбару Холланд, не должно было существовать в природе.

Шерлок молчал. Он стоял, сложив пальцы домиком перед лицом — поза напряжённого размышления. В чертогах разума эта поза была воспроизведена с такой точностью, что Мэдисон почти слышала скрип его ботинок по полу Бэйкер-стрит.

— Аналогия интересная, — произнёс он наконец. — Но есть разница. В Баскервиле использовали аэрозоль — вещество, которое распылялось в воздухе и вызывало галлюцинации. Это было оружие для поражения личного состава. То, с чем столкнулись Уилл Байерс и Барбара Холланд, если верить твоим статьям, было не просто газом.

— Откуда ты знаешь?

— Мальчик воскрес из мёртвых, Мэдисон. — Шерлок опустил руки и посмотрел на неё с той серьёзностью, которая бывала у него только в самые важные моменты. — Это не галлюцинации, не туман и не страх. Это что-то другое. Что-то, что либо имитировало смерть, либо...

— Либо действительно убило его, а потом он вернулся, — закончила она, и слова упали в тишину, как камень в воду.

Повисла пауза. В чертогах разума даже свет, казалось, стал тусклее.

— Я не знаю, что произошло, — сказала Мэдисон тише. — Но я помню лицо Генри Найта, когда он рассказывал нам о собаке. Это был настоящий, животный ужас. И я смотрю на эти статьи — и вижу тот же ужас. Только здесь он спрятан за строчками. За «официальными версиями». За молчанием целого города.

Шерлок долго смотрел на неё. Потом — редкий жест — уголок его губ дрогнул в одобрительной улыбке.

— Ты рассуждаешь как настоящий детектив, Мэдисон. Но сейчас ты строишь теорию на догадках, а не на фактах. У тебя нет доказательств, что лаборатория Хоукинса связана с проектами Фрэнклинта. Только географическое совпадение и общие слова про «токсичные отходы». Этого мало.

— Я знаю, — признала она. — Но это гипотеза. А гипотезу нужно проверять.

— И как ты собираешься её проверять? — раздался третий голос.

Мэдисон обернулась. Пространство чертогов снова мягко изменилось: свет стал теплее, и рядом со столом, чуть в стороне от Шерлока, возник Джон. Он сидел в своём любимом кресле — том самом, с потёртой обивкой, которое стояло у камина на Бейкер-стрит. В руках у него была кружка с чаем, и он смотрел на разложенные статьи с тем же вниманием, но с иным выражением лица. Не холодный анализ, а нечто более человеческое. Сочувствие, смешанное с тревогой.

— Вы оба смотрите на это как на головоломку, — заметил он. — А я вижу другое. Двое детей пропали. Один вернулся. Другая — нет. И в городе, судя по всему, никто не задаёт вопросов.

— Полиция задаёт, — возразила Мэдисон. — Шериф Хоппер. Я видела его имя в статьях. Он вёл расследование.

— И к чему оно привело? — Джон отпил чай и посмотрел на неё поверх кружки. — Дело закрыто. Лаборатория отрицает причастность. Единственный независимый расследователь — журналист, который прячется за инициалом. Ты правда думаешь, что Хоппер сам докопался до правды?

Мэдисон задумалась. Джон был прав — в этом не было логики, но была правда жизни. Маленькие города прячут свои секреты не хуже больших правительств. Иногда — даже лучше.

— Ты уже предположила связь с проектом Фрэнклинта, — продолжил Джон, — и это умно. Но ты не в Лондоне. У тебя нет доступа к секретным архивам или к лабораторным анализам. Зато у тебя есть кое-что другое.

— И что же?

— Живые люди. Свидетели. Те, кто был там, когда всё произошло.

Мэдисон перевела взгляд на Шерлока. Тот пожал плечами — жест, который означал: «Джон дело говорит, хоть я и не люблю это признавать».

— Свидетели — лучший источник информации, когда документов нет или они лгут, — подтвердил Шерлок. — Показания всегда субъективны, искажены эмоциями, неполны. Но они дают то, чего нет в сухих протоколах. Контекст, детали, имена, связи. И, возможно, — он бросил взгляд на Джона, — то самое человеческое измерение, которое ты, Мэдисон, иногда упускаешь.

— Ты уже знакома с Дастином и Стивом, — подхватил Джон, не обращая внимания на шпильку. — Они дружат с Уиллом Байерсом. Может, они не расскажут тебе всё, но они достаточно тебе доверяют, чтобы ответить на вопросы, если ты правильно их задашь. А если ещё и Стив... — он усмехнулся краешком губ, — кажется, у тебя с ним уже налажен контакт.

Мэдисон предпочла проигнорировать последнее замечание, хотя в чертогах разума подавить лёгкое смущение было сложнее — пространство на миг потеплело, и Джон, кажется, это заметил. Но он, как всегда, промолчал.

— Ладно, — сказала она, выпрямляясь и возвращаясь к деловому тону. — Значит, поговорить со свидетелями. Дастин и Стив. Сегодня вечером, после фильма.

— И правильно задать вопросы, — добавил Шерлок. — Не про лабораторию. Не про «токсичные отходы». Это их спугнёт.

— А про что?

— Про Уилла, — ответил Джон. — Про то, как они его искали. Про то, что они видели. Подростки любят рассказывать истории — особенно те, которые взрослые запретили обсуждать. Дай им понять, что ты не осуждаешь, что ты просто хочешь разобраться. И они расскажут больше, чем ты ожидаешь.

— Или не расскажут, — заметил Шерлок. — Если боязнь сильнее доверия.

— Тогда придётся искать другие источники, — спокойно ответил Джон. — Но начинать всегда стоит с тех, кто рядом.

Мэдисон кивнула. План был не идеальным, но лучшего у неё не было. Чертоги разума сделали своё дело: хаос фактов превратился в рабочую гипотезу. Лаборатория Хоукинса была связана с чем-то опасным — чем-то, что, возможно, тянуло корни в те самые эксперименты, свидетелем которых она стала два года назад в Дартмуре. Дело о собаке Баскервиля было закрыто, но его тень, кажется, дотянулась до Индианы. И теперь у неё был шанс узнать, насколько эта тень глубока.

Она вынырнула из чертогов так же плавно, как вошла, и уставилась на разложенные на кровати газеты. Теперь они не выглядели как случайный набор вырезок. Теперь они были уликами. И у неё был план — не самый чёткий, не самый логичный, но план.

Она подошла к телефону, сняла трубку и набрала номер Дастина. Гудки шли один за другим, и с каждым она чувствовала, как внутри нарастает странное напряжение — смесь предвкушения и той самой неловкости, которую она, кажется, еще не научилась игнорировать.

— Алло? — голос Дастина прозвучал запыхавшийся, словно он бежал к телефону.

— Дастин, это Мэдисон.

— Мэдди! — радостный возглас чуть не оглушил её. — Ты вовремя! Я как раз думал, не позвонить ли тебе, потому что у меня появилась ещё одна идея для проекта, но Стив сказал, что я тебя достал своими идеями, и...

— Дастин, — перебила она, стараясь говорить ровно. — Я хотела спросить. После того как мы посмотрим фильм у Стива... вы не могли бы задержаться? Мне нужно с вами кое-что обсудить.

— Кое-что? Что именно? Это про проект? Или про что-то другое? У тебя такой голос, будто это что-то серьёзное. Это серьёзное?

— Не по телефону, — ответила она. — Просто... мне нужна ваша помощь с одним вопросом.

На том конце провода повисла пауза — короткая, но достаточно заметная, чтобы Мэдисон успела засомневаться. Затем Дастин сказал — уже без обычной шутливости:

— Конечно, Мэдди. Мы поможем.

— Спасибо, — она позволила себе короткий выдох облегчения. — Тогда до вечера.

— До вечера!

Она повесила трубку и ещё несколько секунд стояла, глядя на телефонный аппарат. Первый шаг сделан. Предлог для разговора есть — пусть пока и без деталей. Оставалось придумать, как задать вопросы так, чтобы не выдать себя и не спугнуть ребят.

Мэдисон вернулась к кровати, сложила газетные вырезки обратно в папку и спрятала её в ящик тумбочки. Затем взяла блокнот и записала на чистой странице:

1. Спросить, знают ли Дастин и Стив Уилла Байерса лично (осторожно, не выдать интерес).

2. Узнать, что им известно о прошлогодних событиях (не давить, если откажутся говорить).

3. Лаборатория Хоукинса — что о ней говорят в городе? (слухи, теории и т.д.)

4. Кто такой М. Бауман? (они вряд ли его знают, но стоит попробовать)

Она перечитала список и кивнула своим мыслям. План был не идеальным, но начало было положено. А ещё она поняла — с лёгким удивлением, — что мысль о новой встрече со Стивом больше не вызывает у неё паники. Неловкость всё ещё была где-то на заднем плане, но теперь её перекрывало другое чувство — то самое холодное, азартное любопытство, которое всегда помогало ей собраться.

«Ну что ж, Хоукинс, — подумала она, закрывая блокнот. — Кажется, у тебя есть секреты. И я собираюсь их узнать».