Безграничность (гет)

От лица Элин

В квартире Итана было тепло и тихо. Гостиную освещали только гирлянды — не пафосные, как в витринах магазинов, а какая-то по-особенному домашние. Их теплые огни были повсюду: они мягко мерцали в густых лапах ёлки, стоявшей в углу, переплетались с тонкими ветвями, а затем убегали выше. Несколько нитей Итан закрепил прямо под потолком и вдоль стен, так что казалось, будто комната накрыта невидимым светящимся шатром. Голубовато-серебристые блики дрожали на стенах и отражались в оконном стекле, за которым расстилался холодный вечерний город, но здесь, внутри, время словно замедлилось.

Я сидела на ковре, перебирая обрывки упаковочной бумаги — хрустящей, пахнущей свежей типографской краской и праздником. Мы паковали подарки для его семьи в Берген. Итан выбирал их, советуясь со мной по поводу цвета шарфа или аромата свечей, и теперь эти коробки, обмотанные бечевкой, казались мне чем-то большим, чем просто вещи. Они были крошечными фрагментами мира его семьи, его личной истории, в которую он, как я чувствовала, был искренне рад меня пригласить. Но при этом он действовал так осторожно, словно боялся спугнуть — не давил, не требовал признаний, просто оставлял дверь открытой, позволяя мне самой решать, когда войти.

​ Глядя на то, как Итан уверенно и сосредоточенно завязывает очередной идеальный узел, я невольно вспомнила прошлое Рождество. Оно пахло не хвоей, а горечью и затянувшимся молчанием. Тогда я уходила от Даррена. Хотя инициатором была я, чувство вины весь этот год тяжелым камнем лежало у меня на душе, мешая дышать.

Тяжело уходить от хороших, правильных людей. Тех, кто не совершал предательств, не повышал голоса, но с кем ты медленно гаснешь, превращаясь в собственную тень. Ты вроде бы всё делаешь правильно, выбираешь себя и свою жизнь, но всё равно чувствуешь себя преступницей, разрушившей чей-то привычный уют. Этот груз ответственности за чужую боль — самое невыносимое наследство прошлых отношений.

Даррен, который раньше был моим непосредственным куратором, прекрасно понимал мою природу, он искренне заботился обо мне — основательно и надёжно. Но в этой заботе мне катастрофически не хватало автономии. Он оберегал меня так сильно, что я начинала задыхаться, хотя в наших отношениях не было ни одной явной трещины. Никто не был виноват — мы просто не совпадали в масштабах необходимой свободы.

​Ощущение вины перед ним стало почти невыносимым месяц назад, когда ФБР пришло в отдел Миллера по общему делу. Видеть его спустя год тишины было больно.

Если бы не знакомство с Итаном, случившееся незадолго до этой встречи, кто знает — может, я бы уступила, позволила бы чувству вины решить за меня. Но присутствие Итана в моей жизни, даже ещё такое хрупкое и неопределенное, стало той самой чертой, которую я больше не хотела переступать.

Я смотрела на руки Итана и ловила себя на мысли, что боюсь. Боюсь оступиться, боюсь, что моё робкое "хорошо" в ответ на его признание — это лишь временное затишье. Я привыкла всё анализировать, искать подвох в самой себе, отстраняться от мужчин. Но Итан... он просто был рядом. Его присутствие ощущалось как плотный, теплый кокон.

​— Ты завтра улетаешь рано? — мой голос прозвучал тише, чем я планировала.

Конечно, я знала время его рейса. Я помнила эти цифры на билете так отчетливо, будто сама их вписывала, но мне почему-то было важно услышать это от него. Как будто, переспрашивая, я могла растянуть эти последние часы нашего общего спокойствия.

​Итан поднял голову, и в мягком свете гирлянд его взгляд казался особенно глубоким, обволакивающим. Он чуть улыбнулся — кажется, он понял, почему я спрашиваю.

— В семь утра, — ответил он, не прекращая работы.

— Хочу застать Берген до того, как его окончательно завалит снегом.

​Я хотела сказать: "Я буду скучать". Ведь Итан улетал на несколько дней. Эти три слова бились в горле, как пойманные птицы. Но мой вечный внутренний затык, эта дурацкая привычка скрывать свою уязвимость и казаться навязчивой, снова взяла верх. Я просто не могла заставить себя произнести это вслух.

— Я... я провожу тебя, — произнесла я, глядя на свои руки, которыми всё еще судорожно сжимала край упаковочной бумаги.

​Пальцы Итана, только что уверенно державшие ленту, замерли. Он посмотрел на меня — серьезно, без тени иронии.

— Элин, это слишком рано. Тебе нужно выспаться, у тебя был тяжёлый месяц с этими уликами. Я доеду на такси, правда, всё в порядке.

​Но по тому, как на мгновение потеплел его взгляд, как дрогнули уголки его губ, я увидела, насколько ему важно это подтверждение — что я хочу быть рядом

​— Я всё равно провожу, — повторила я уже увереннее, поднимая на него глаза.

— Хочу поехать с тобой в аэропорт.

​Итан не стал спорить. Он медленно отложил коробку в сторону и подался ко мне — плавно, сокращая то мизерное расстояние, которое еще разделяло нас на этом ковре. Мы оказались так близко, что я почувствовала тепло его кожи. Тишина в комнате мгновенно стала осязаемой, плотной, наполненной ароматом хвои и его едва уловимым древесным парфюмом.

​ — Спасибо, — негромко произнес он.

Он подался вперед — медленно, давая мне целую вечность на то, чтобы отстраниться. Но я осталась. Его губы едва коснулись уголка моего рта. Это был даже не поцелуй, а обещание, робкое и невесомое касание, от которого у меня перехватило дыхание; казалось, я чувствую свой пульс в самых кончиках пальцев.

​В голове промелькнула чёткая, острая мысль: "Мне приятно". Это простое осознание окутало меня, вытесняя остатки привычного анализа. Мне не хотелось отстраниться, не хотелось закрыться; наоборот, внутри возникло странное, новое для меня желание — продлить это мгновение, почувствовать его кожей еще отчетливее. Я замерла, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть это хрупкое чувство безопасности, которое теплым приливом разливалось по телу.

​Итан чуть задержался, словно проверяя мою реакцию, а потом его ладонь бережно, почти невесомо коснулась моего затылка, зарываясь пальцами в волосы. Он привлек меня чуть ближе и повторил касание — теперь уже чуть увереннее, прямо в губы, но всё так же бережно.

​Я ответила. Это было бесконечно медленно, почти на грани восприятия, позволяя своим губам коснуться его в ответ — робко, едва ощутимо, боясь разрушить эту внезапную, хрустальную магию момента. Это не был уверенный поцелуй опытной женщины, скорее — тихий выдох признательности и доверия. Я словно пробовала это новое состояние на вкус, по миллиметру пуская его в своё личное пространство.

Но для Итана этого крошечного, несмелого шага оказалось достаточно. Я почувствовала, как он прерывисто выдохнул, и это был выдох облегчения человека, который долго ждал на пороге и наконец услышал "войди". Он мягко привлёк меня ещё ближе, к самому сердцу, сокращая последние доли миллиметра между нами. В этой тишине, нарушаемой только едва слышным, уютным треском гирлянд под потолком, его голос прозвучал тихо, вибрирующе, с такой искренностью, от которой по телу разлилась томительная истома.

​— Люблю тебя, Элин...

​