Сломанный календарь (гет)

Мы просто смотрим друг на друга, словно сила свыше заставила нас. Он мне не нравится, очень не нравится, хочется, стукнуть, наброситься с кулаками и закричать во весь дух. В груди все болит — наверное, это страх. Однако незнакомец ничего не делает, он просто застыл, лишь губы едва шевелятся. Странные гляделки замечают все, и менеджер подлетает, делает мне замечание, извиняясь перед посетителем.

— Вычту из твоей зарплаты, — резко говорит начальник, да только это такая малость.

Ватные ноги вынесли из зала, ватные руки схватили сумку, шарф, и темнота разверзлась передо мной, освещаемая только покосившейся на заднем дворе лампочкой. Сколько тут работаю, она все мигала, грозясь померкнуть, но каким-то чудом держалась. Официанты даже от скуки делали ставки, когда она перегорит. На пути врезаюсь в деревянные ящики, коробки от продуктов — тут грязно, сыро, мусорно, но сейчас не имеет никакого значения, главное — улизнуть, пока он там слушает жалобы моего начальника. И кажется, что я быстро бегу черт знает где, в каких-то клоаках, выхватывая глазами лишь пятна да клочки улицы, но на самом деле только выбралась из нашего квартала.

Запинаюсь за ямку и едва не падаю, как кто-то тут же подлетает и крепко держит за плечо. Мой новый знакомец. Что ж, может, перед смертью я узнаю тайну своей жизни, вдруг этот человек сжалится и расскажет, где мои дети.

— Лили, не убегай, давай поговорим. Я хочу помочь.

Я взвизгнула, со всей дури рванула руку, и, видимо, попала по обидчику, но он вместо того чтоб скрутить меня как полагается, отстранился. Неизвестно откуда забрезжил серебристый шар света. Тогда я не соображала, что он не собирается причинять вреда, а просто удирала, как могла, но можно ли убежать от того, кто в совершенстве владеет магией! Он будто догонял меня по воздуху, иначе я не знаю, как можно так шагать, когда от тебя несутся со всех ног. Дрожь накрыла с головой, вытеснив остальные чувства и мысли. Незнакомец это заметил, но сделал совершенно абсурдную для убийцы вещь — стянул свой проклятый плащ и попытался укрыть им. Подумать только — какое милосердие!

— Возьми, холодно же, простудишься. Ладно, хотя бы накинь согревающие чары, — фраза, которая сбивает с толку. Видя мое отношение, он добавляет совсем тихо. — И у тебя кровь на руке, ты порезалась о стекло.

Да, я порезалась, потому что ты вошел и все испортил.

— Лили, ведь это, правда, ты?

До меня наконец-то дошел смысл этого имени. О, хотя бы одна тайна открылась, но я молчу и продвигаюсь вперед, а он уже робко плетется за мной.

— Скажи хоть слово, прошу, — пожиратель делает попытку коснуться, но тут же отбрасываю его и останавливаюсь. Теперь мы стоим друг против друга, и я проникаюсь надеждой либо улизнуть, либо узнать все. Смерть, похоже, откладывается.

— Лили...

— Вы ошиблись.

— Мерлин, нет, я знаю тебя, — он весь дрожит, лицо искажается болью. — Не изменилась, вот только волосы... Ты не представляешь, как я боялся этих слухов, думал, очередной обман, злая насмешка, но все равно искал.

Вглядываюсь в него, и он внезапно будто открытая книга: побитый, замученный, уставший. В нем ненависть мешается с горечью и грустью. Глаза, точно два уголья тлеют в полутьме, и все будто не верят, что видят меня. Кто он? Муж? Мой муж — Пожиратель смерти?

Помните, я боялась, что ничего не почувствую? Ошибалась. Я хотела обнять свет, а вышла одна тьма, тягучая, жалкая, с надрывом, с каким-то особенным горем, но оно не трогало и не доставало до нужных струн. Ровно когда вы смотрите на отъявленного мерзавца, на жалкого униженного подлеца, но не загораются в вас нужные лампочки. Так и теперь увидела в этом человеке странную внутреннюю борьбу; в нем бесы скачут хлеще моих, и вроде бы ведет себя безобидно и даже заботливо, отступается говорить, видя, как я молчу, но нет во мне жалости, радости от того, что клубок распутывается. Одна пустота и мерзость.

Если я сейчас спрошу, то окончательно сдам себя и больше не смогу контролировать происходящее, но если смолчу, то рискую снова остаться с носом.

— Так искал, что погубил невинных людей?

— Нет, Лили, нет, нет, нет! — он внезапно останавливается и начинает скороговоркой. — Я больше не с ними, еще до того, как... как все случилось. Я не хотел, правда, не хотел! Когда... Темный Лорд узнал о пророчестве, я пришел к Дамблдору и просил защиты для тебя. Он обещал, но твой... но Поттер, — тут он словно сжал темноту в кулаки, — не способен ни на что, он выбрал хранителем ручного псину Блэка, и все разрушилось. Я просил пощады у Темного Лорда, но ты выбрала умереть за сына.

Господи... Мне становится дурно. Задерживаю дыхание с каждой фразой. И это моя жизнь? Это, правда, моя жизнь?! Теперь понятно, почему ни хрена не помню — такой винегрет невозможно съесть на здравую голову! Я прислоняюсь к ящику, чтобы хоть как-то сохранить равновесие. Подо мной недовольно мявкнула кошка.

— Где мой ребенок?

— У твоей сестры. Дамблдор отдал Петунье, полагась на кровную защиту, но, получается, ее нет.

Хочу остудить лоб рукой, но она мокрая и горячая. Я даже пробовала зажмуриться и прогнать силой мысли этого человека, но нет — он словно прирос к темноте. Плащ снова начинает что-то говорить про то, как он счастлив, как виноват передо мной, весь ссутуливается и пригибается, будто у него на спине висит груз бесконечных ошибок. Я явно ему небезразлична, но это точно не мой муж. Я никогда бы не выбрала такого.

— Что тебе нужно? — холодно спрашиваю я, обматывая шарф вокруг шеи.

— Пойдем к Дамблдору. Пока Темный Лорд не возродился, он сможет спрятать тебя и дать защиту. Мы найдем другого хранителя Фиделиуса, себя не предлагаю — вряд ли ты захочешь.

— Тут ты прав, — я понятия не имею, что такое Фиделиус, но c ним вообще ничего не хочу, даже в аду вариться. Черный человек сгибается еще ниже, смотрит на свои руки, а я впервые корю себя за бездушность.

— Лили, я все понимаю. Если не захочешь меня видеть — не потревожу, как тогда, после СОВ. Если никогда не простишь — я приму это, вернее, уже принял. Проклятый Поттер задурил тебе голову — я смирился. Ты вышла замуж — я не посмел встать на пути. Но ты была и останешься моим лучшим другом. И если бы можно было забыть все и начать заново, я сто раз ушел бы от слизеринцев, от Темного Лорда, только, чтобы ты жила, — он задохнулся, закрылся руками и сказал совсем тихо. — А как и с кем — неважно.

Когда он замолчал, то в едва пробивающемся свете показались испарины на его лице. Мужчина жадно ловил воздух. Я вдруг вспомнила Маклагена с маленькими глазками и ослабила шарф на шее.

— Расскажи мне все, только без таин, — устало прошептала я и увидела, как засияло бледное лицо.

* * *

Мы сидим в сквере возле площади Наций, которая сияет, а скульптура посреди нее теперь похожа на детскую погремушку. Всюду бродят люди, готовясь к завтрашней новогодней ночи. Нас припорошивает снегом, но мой собеседник вдруг вытаскивает палочку, незаметно тыкает в пустоту, и мы снова совершенно чистые и согретые невидимым одеялом. Вот она — магия.

— А у меня — нет, — киваю на инструмент, боясь, что он называется как-то иначе. Мужчина замирает.

— И как ты без нее обходилась?

Ему и невдомек, что люди вообще-то живут собственными силами и умеют решать вопросы без магии. Холодно — изобретут теплую одежду, жарко — солнечные очки и шляпу. А то некоторые, что в снег, что в дождь пугают народ своими плащами.

— Обыкновенно. Как видишь, пока удачно.

Рассказ знакомого незнакомца (черт, я в напряжении, если он обнаружит, что не знаю его имени) не прибавил сил и энтузиазма вписаться в начисто забытый мир, где фигурируют мои прошлые друзья, Министерство магии, которое неясно чем занимается, шайка в тюрьме Азкабан, загадочный Темный Лорд, растворившийся в воздухе, и великий Альбус, он же Дамблдор, он же директор Хогвартса, он же мозг и душа Ордена Феникса — очень бестолковой, по словам Плаща, организации. На вопросы о сыне (он так и не сказал, как его зовут), Плащ отвечает неохотно, слова надо выцеживать, выбивать из сжатых тонких губ. Так что я опущу детали до лучших времен, когда картинка станет более четкой. Скажу только, что шла война, она закончилась победой добра, но нашлись подонки, решившие взять реванш. Кто ими управляет в отсутствие Лорда — большой вопрос.

Мой бывший лучший друг пришел в себя после приступа красноречия (судя по всему, это ему несвойственно) и теперь отвечал как-то куцо и даже холодно, зато пообещал мне палочку в ближайшее время. Видимо, понял, что эмоционально я к нему не тянусь.

— Утром мне нужно быть в Хогвартсе, — заявил он, — поэтому у нас мало времени. Вставай, за Лувром есть портал, я трансгрессирую тебя к границе чар.

Что? Нет, я к этому никогда не привыкну.

— Я никуда не пойду, тем более ночью, — даже отодвинулась на край скамейки на случай, если он сгребет меня в охапку.

— Лили, чем быстрее мы окажемся в безопасности, тем лучше для тебя. Ты в курсе о парижских рейдах?

Смотрю на него так, что он все понимает.

— Каждую ночь пожиратели обследуют улицы и дома сторонников Ордена и Сопротивления. Полагаю, они ищут тебя.

— Как дом Делакур?

— Да.

— Они мертвы?

— Нет. В укрытии.

Мне становится легче. Хоть кому-то тогда повезло.

— Лили, обещаю: я не сделаю ничего плохого.

— Нет, — мотаю головой и уже мягче добавляю, — поедем утренним поездом.

— Это три часа потерянного времени.

— Лично я никуда не тороплюсь. Я приплыла сюда на лайнере за три недели. В пути отлично размышляется, а мне как раз надо подумать.

Но вы же знаете, мне нужно не это.

Он вздыхает и, по его виду понимаю, сдается. Потирает переносицу, склоняется набок и наконец отвечает скупым согласием, за которым следует едкая фразочка о моем упрямстве. Извини, бывший друг, но я не кошка, чтобы тратить восемь жизней. Эта мысль заставляет меня вспомнить серого ушастого комочка и уютный дом Арохи. Дорогая Ароха, наверное, ты меня ненавидишь, ведь за все время я не подала ни одной весточки.

Метро закрыто, ночное такси страшно дорого. Говорю Плащу, что хорошо бы выспаться перед дорогой.

— Зайдем за высокое здание, — кивает он на темную сторону площади, — и трансгрессируем.

— Что за назойливая идея трарн...трансгрессировать? — с трудом выговариваю это слово. — Я поеду к себе, а ты к себе. В восемь встретимся на Северном вокзале. Ты умный, легко найдешь.

Боль становится все сильнее, и теперь я уже не могу пошевелить пальцами. Укутываю руку шарфом до предплечья.

— Лили, это не смешная шутка.

— Это вообще не шутка.

— Ты не поедешь ночью на такси. Я тебя не пущу. И дай уже посмотреть рану.

Ага, вот так, первые звоночки собственничества. И смотрит, будто имеет на это полное право. Не играй в крутого — тоже мне Рэмбо в мантии. Подкачайся сначала.

— Слушай, — начинаю уже чуть громче, раздраженнее, — ты через столько лет свалился хрен знает откуда как новогодний подарок, зная обо всех ошибках, о поступках между нами, — тут очень осторожно лавирую, — ты не имеешь никакого представления, через что я прошла, как жила, как справлялась. Я ничего не знаю о твоих планах, но при этом требуешь идти за тобой по первой прихоти? Не слишком опрометчиво доверять человеку, с которым, — гляжу на часы, — сижу только три часа в новой жизни? Так что, темный рыцарь, мы поедем на моих условиях, иначе я с тобой вообще никуда не поеду!

Про новую жизнь было лишним.

"Маглы. Как маглы," — вдруг возникло в моей голове. Поздно слово пришло на ум, а можно было ввернуть.

— Ладно.

Мы выбираемся и перед нами яркими лучиками расходятся десять улиц. Люди уже потихоньку уходят спать. Плащ тащит меня на бульвар Дидро, где навстречу попадаются девушки отнюдь не тяжелого поведения на фоне дорогих и красивых магазинов. В холодную и нулевую ночь я смотрюсь как полная дура в поношенном большом синем свитере, но мне не холодно, потому что этот несуразный тощий человек справа соорудил для меня невидимое одеяло. Нет, он мне все равно не нравится. Молчит, кидает робкие взгляды, думает что-то свое.

— Ну? Спрашивай?

— Как... рука? Помочь?

— В порядке, — вру я. — Но ты не про нее хотел узнать.

— Ты... ты ни разу не назвала меня по имени, — выдает он, и вокруг губ появляются складки. — Это значит, шанса на прощение больше нет?

Зря я предложила. Спросил бы, не знаю, про работу, про то, как могу вышибать двери и гнуть почтовые ящики.

— Эм... Это значит, я еще не приняла никакого решения. Посмотрим на твое поведение и на то, насколько будешь честен.

Он вздыхает, но не так тяжело, как в сквере на скамейке. Отворачивается и быстро ловит такси.

— Довезете мадмуазель, куда она скажет, и если хоть что-то пойдет не так... — опасно нависает над усатым мужчиной.

— Все в порядке, мсье, не слушайте, он пьян, — перебиваю и сажусь в такси, но, еще не хлопнув дверью, строго обращаюсь. — Эй, Плащ, в восемь.

Черт, я все-таки это сказала.

* * *

Итак, в последний день 1985 года я собираюсь уехать в Британию с невнушающим доверия безымянным парнем, который, скорее, плохой, чем хороший. Согласна, поступок сумасшедшей, но поведение этого человека, его чувство вины передо мной, его слова соединились в сумбурный шанс, коим решила воспользоваться. Только теперь я почувствовала настоящую усталость от пряток, ведь в многомиллионной парижской толпе меня заметил только один тип и протянул руку помощи. К ужасу я о нем ничего не знаю, в то время как он знает меня, как облупленную. Потрясающе, Эмма, ты превращаешься в героиню бульварных романов.

Эмма... Лили. Привыкай. Лили... Поттер? Вдова? Мать мальчика. Возможно, я его увижу совсем скоро.

Вещи собирать не приходится — у меня лишь маленькая сумка. Я ничего не покупала в этот месяц, кроме пары тонких свитеров и джинсов, самых дешевых. Даже единственную куртку оставила на работе. Эта тетрадь, медальон Арохи, подаренный на прошлое Рождество, часы, парик, зубная щетка — все, что у меня есть. Оглядываю еще раз маленький чулан, в котором мне жилось ужасно одиноко. Эй, быть может, я еще вернусь.

Да, надо продумать пути к отступлению. Плащ явно силен и неизвестно, что умеет выделывать своей палочкой. Такому не скажешь "Конфундус", да и наверняка уже выследил меня. Но, когда мы встретимся, сперва посмотрю на него издали, понаблюдаю, вдруг он начнет беспокоиться, приведет с собой армию таких же отбитых — вот тогда беги, Лили, беги, что есть сил, ибо среди бела дня в народной гуще есть крохотный шанс спастись.

Осторожно прижимаю ладонь, выходя из дома. Мои худшие опасения оправдались — он уже здесь, аккурат возле двери.

— Твою мать! — извергаю из себя еще парочку крепких слов, которые выучила от мистера Уильямса. Плащ уставился на меня, как статуя. Можно подумать, никогда не слышал мат.

— Где ты такого набралась? — говорит даже как бы растерянно, внимательно разглядывая целиком и вызывая во мне желание треснуть по его крючковатому носу.

— Ты следил за мной? Я вчера ясно сказала, где и во сколько встречаемся!

— А ты действительно думала, что я позволю уехать вот так? Думаешь, если спряталась среди маглов, то самая умная и ни один чистокровный не догадается? Теряешь хватку, мракоборец.

— Я — сама по себе. Ты мне не друг, не муж, не брат. Делаешь свою работу, отправляешь меня к вашему... к нашему Дамблдору, и все — свободен. Мы друг другу ничем не обязаны. Но, знаешь, теперь мне что-то расхотелось идти с тобой. Ты подозрительно навязчив.

А мальчик-то бледнеет, даже руки побелели. Ведь я должна по его логике броситься на шею или низко кланяться за предусмотрительность. Небось, напридумывал себе за ночь. Разворачивается и просто уходит вдоль дороги. О, Эмма, повезло же тебе! Нет, останавливается, ждет, не оборачиваясь. Я нервно топчусь на месте, прежде чем сделать шаг навстречу неизвестности.

Мы поравнялись и свернули за угол. Он вынул из своего балахона две разноцветных склянки.

— Надеюсь, ты понимаешь необходимость этой меры? На Северном вокзале дежурит Эйвери и его отряд, про Лондон молчу — там пожиратели на каждом шагу.

— И? Что это?

Он смотрит, будто я уже должна догадаться.

— Оборотное зелье, разумеется. Я взял волосы двух маглов: тебе достанется женщина, мне — мужчина. У меня есть запас на четыре часа, этого должно хватить.

Вот и началось. С каждым разом будет хуже и хуже. Конечно, у меня есть крайний выход — сказать правду или полуправду, но ему я говорить не хочу до тех пор, пока не станет понятным. Вот тому старику с бородой, самому главному, пожалуй, можно, и то сперва надо посмотреть, что за человек.

Плащ протягивает мне откупоренный желтый флакончик. Он блестит на свету, а внутри переливается какая-то жидкость. Я в нерешительности, перевожу взгляд то на стекляшку, то на худое лицо в рамке черных сальных волос. Он уже подносит к губам свое зелье и собирается пить, но видит мое замешательство, вздыхает, резко выхватывает у меня флакон и залпом опустошает. В моей руке оказывается его порция. И тут начинаются метаморфозы, приводящие меня в ужас. Я не сдерживаю ни криков, ни вздрагиваний, закрываюсь руками, пока у незнакомца меняются черты лица, он уменьшается в росте и превращается... в маленькую брюнетку совершенно обычного вида. Черный плащ оказывается не по размеру, и девица в нем утопает, как и в ботинках, и в брюках. Она неловко прикасается к себе и морщится от отвращения.

Шок сменяется полным непониманием, когда брюнетка начинает говорить.

— До такого жизнь еще не доводила, — заявляет она высоким шепелявым голосом, с трудом роясь в карманах, которые для нее как две большие сумки.

— А где... — заглядываю я за спину женщины.

— Лили, не глупи! Это все еще я! Или ты забыла, как работает Оборотное зелье? Пей быстрее, через час оно потеряет силу!

Твою мать... А мне-то что осталось?

Теперь не только дико, но даже интересно. Заглядываю в фиал, где плещется бурая жидкость с запахом тухлой рыбы. Но терпение моей партнерши иссякло, она со злостью вытаскивает из карманов какие-то тряпки, и я, зажмурившись, глотаю.

Мне не описать ощущения, происходившие со мной. Будто раздули изнутри и вывернули обратной стороной. Я увеличилась не вверх, а вширь, одежда растянулась, затрещала и стала до боли тесной. С головы слетел парик, стало неуютно и холодно. А еще, как бы сказать помягче, я почувствовала кое-что интересное внизу, инородное и неудобное.

Ощупываю щеки, голову, глаза. Мерлин, я лысая и круглая, как мяч! Я мужчина! И сердце разгоняется, готовое отправиться в космос.

— Господи, — шепчу я, — за что мне это...

— Не хотела пить свое, теперь поедешь этим маглом до самого Лондона, — пищит новая попутчица. Она уже выпотрошила карманы, откуда вывалилась одежда. Девица стоит в мужских закатанных брюках, одном кроссовке и длинной бежевой куртке. Р-раз — и все это садится ей по фигуре, — Быстро переодевайся за мусорным баком!

Я сгребаю шмотки, грузно ступаю, борясь с одышкой. Прекрасно. Вчера утром я была Эммой, вечером — Лили, а сегодня я даже не женщина, а хрен знает кто! Дьявол, да как это расстегивается! Если бы вы меня увидели, то расхохотались бы от души, ибо я превратилась в огромного толстяка с кислой миной и горящими ушами, потому что стыдно даже вспоминать, что у себя обнаружила. Но моей напарнице, кажется, было так же некомфортно.

— Возьми, чуть не забыл, — она протянула небольшую деревянную палочку. — Надеюсь, помнишь, как пользоваться. Не знаю, насколько она подойдет, поэтому лучше проверь ее сейчас.

— Не... не надо. По-подойдет, — выдыхаю я. — Спасибо.

Я даже не успела рассмотреть ее как следует и просто засунула в рукав.

Дорогу до вокзала я пыхтела и прислушивалась к ощущениям, а в круглой голове застряла до того ужасная мысль, что я едва добрела до нужной платформы. Моя мучительница аккуратно повела шевелюрой, показывая, что у огромных колонн стоят люди в черном и делают вид, будто ожидают поезд. Я хотела сосчитать их, но услышала шипящее:

— Не смотри, а то не доедем.

Это была самая ужасная поездка в моей жизни. Чертов Плащ заставлял меня пить жидкость из тухлой рыбы, при этом очень странно поглядывая. А когда я тихо спросила, что он сделал с маглами, на лице удивлённо захлопали глазенки.

— Ты хочешь спросить, не убил ли я их? Лили, с ума-то не сходи...

Но я сходила с ума всю дорогу до тех пор, пока поезд не загудел на вокзале Сент-Панкрас Интернешнл.

* * *

Я дома. Первый раз за все время могу сказать эти слова. Мой дом — самое удивительное, прекрасное, волшебное место на земле. Он величественнее всех замков мира; он заставил меня трепетать и плакать, все в нем идеально настолько, насколько вообще можно представить идеал. И сейчас я смотрю на него из окна одной из башен, как и ее сёстры, окутавшейся в разноцветные огни, и хочется петь, танцевать, гладить каждый камень в стене, потому что он живой, дышит и наполнен невозможной силой. Не понимаю, как я забыла... Расскажу, все расскажу: как скрипят самодвижущиеся лестницы, как разговаривают картины, как парят свечи в воздухе, летают предметы, бегают забавные существа — только дайте время осознать и привыкнуть.

Я добралась сюда с боем, ведь на вокзале в Лондоне нас заметили, оттого что была слишком не похожа на мужчину в облике мужчины. Плащу пришлось лавировать между людьми, а потом схватить меня за руку, крутануть и протащить через адскую воронку (это называется трансгрессия), где меня сжало в узкую полоску, а после долго выворачивало в поле. И пока я уже в своем облике ковырялась в снегу с непристойными звуками, он держал за шиворот, при этом припоминал все ошибки, которые совершила, и ворчал, что не воспользовалась палочкой и не прикрыла сзади.

Вот так я добралась в Хогвартс и была похожа на болванчика, который бесконечно крутит головой, вытаращив глаза и взвизгивая от каждой неожиданности. Я здесь училась, представляете? Целых семь лет! Вся красота, магия этого места меня не испугали и не пугают, а притягивают, завораживают, как может делать только истинное счастье.

— Надо идти быстрее. Нас могут заметить пара-тройка прохвостов, — нетерпеливо сказал плащ. Ему, похоже, все приелось, и странно, как такое возможно.

— Ээм... извини, — восхищенно бормотала я, — просто давно тут не была.

И только это сказала, на нас налетело серебристое тело, окутало и радостно воскликнуло:

— Добро пожаловать, Лили Поттер! Да здравствует Лили Поттер — девушка, победившая зло! — прозрачный человек в костюме рыцаря своеобразно откланялся, схватив себя за голову и почти отделив от шеи. Но я не испугалась к удивлению, а, не помня себя, выкрикнула:

— Здравствуйте, сэр Николас!

Сбоку забрюзжал плащ, цыкнул на сэра Николаса и потащил меня по огромному коридору. А я с трудом осознала, что впервые узнала кого-то, пусть без воспоминаний, но в моем сердце сохранились фрагменты огромного пазла, состоящего из любви.

По винтовой лестнице, защищенной двумя горгульями с паролем, мы добрались в кабинет Альбуса Дамблдора. И, как только вошли, все стены разом заговорили, отчего я задрожала и растерялась.

— Тише, не пугайте гостью, — поднял руку старец в серебристом платье, расшитом богатыми узорами. Его одеяние доставало до пола, и, когда он шагнул навстречу, все эти юбки зашуршали, как будто платье на балу.

Это седой мужчина с длинной бородой и давно не стриженными волосами. Он такой же, как на движущейся фотографии в газете: небесно-чистые глаза поверх очков-половинок, лучистые морщинки по всему лицу, жилистые руки, которые царственно движутся. Вся его фигура излучает стать и спокойствие. Он даже сидит так, что хочется вытянуться, словно прилежный ученик за партой.

— Здравствуй, милая Лили, — тихо сказал он, беря меня за руки. — Не без приключений, но ты все-таки добралась сюда.

Я робко поздоровалась, но вся осторожность слетела, когда он улыбнулся по-отечески ласково — мне этого не хватало. Дамблдор велел сесть, и, пока я ерзала на стуле, искоса разглядывая чудной стол, он выслушивал сообщение моего провожатого, хотя все это время разглядывал меня. Когда тот скрылся, директор подсел и, легко дотронувшись, произнес:

— Полагаю, у тебя есть вопросы.

— И немало, — протянула я. — Хотя бы кто этот Плащ? Он называет меня своим лучшим другом, но я приняла его за убийцу, которые меня преследуют.

— Понимаю твое предубеждение, — улыбнулся Дамблдор. — Этот молодой человек, действительно, непростая личность, но к нему мы еще вернемся. А пока начнем с главного.

— Смотря что считать главным, сэр.

— Разумеется, но одно без другого существовать не может. Мне искренне жаль, что твоя жизнь покрыта мраком. Ведь ты ничего не помнишь, так? Совсем ничего, — сказал он тоном, не требующим подтверждения.

Я удивленно кивнула, но зачем-то добавила:

— Но я вспомнила сэра Николаса по дороге сюда.

Дамблдор прикрыл глаза. Сейчас он был похож на доктора, от которого зависела вся моя жизнь.

— На тебе заклятие забвения, Лили. Крупицы воспоминаний могут оставаться, несмотря на сильное воздействие, но обычно человек забывает навсегда. Я постараюсь помочь, но не обещаю, потому что от забвения за всю нашу историю избавлялись единицы. Это случилось в ночь на первое ноября тысяча девятьсот восемьдесят первого года. Один темный волшебник — думаю, ты уже слышала имя Волан-де-Морта или Сама-Знаешь-Кого — пытался убить твою семью самым опасным заклятием на земле, но этого, к счастью, не случилось. Его целью был твой сын. Тише, Лили, ничто не угрожает ему, он в надежном месте, ты сумела дать лучшую защиту ценой своей жизни. Планы Темного Лорда сорвались, — продолжает старец, отвлекая от подступивших мыслей, — очевидно, магия сработала против него, он развоплотился, хоть и продолжает влачить жалкое существование. И, кстати, берегись его, даже в таком виде этот маг спосбен создать немало проблем. Так, о чем мы...ах. Удивительно, но от смертельного заклятия никто из вас троих не умер, пусть и ты, и он серьезно пострадали. Отправил ли Темный Лорд тебя за тысячи миль, или это была другая сила — нам еще предстоит выяснить.

— Вы говорите, никто не пострадал, значит, мой муж тоже жив?

— К сожалению, твой муж Джеймс погиб. Я нашел его той ночью в коридоре, вероятно, он пытался задержать Волан-де-Морта, чтобы вы могли сбежать.

Боже. Не знаю, что сказала бы этому человеку, отдавшему за нас свою жизнь. Верно, он любил нас и был безумно храбрым, раз бросился в одиночку на дьявола, а я даже не могу представить его лицо, чтобы мысленно поблагодарить и извиниться. Опускаю голову и хмурюсь, но внутри только тишина и сожаление. Я могу так просидеть очень долго, но Дамблдор успокаивающе гладит по плечу.

— Возможно, это и хорошо, раз ты не чувствуешь боли. Но у тебя есть Гарри. Ему пять лет, он волшебник, очень храбрый малый, и явно живет в тебе.

"Гарри, — повторила я беззвучно, а в голове пронеслось. — Не Гарольд, не Генри, а просто Гарри". В груди теплеет, и это тепло, растущее внутри меня, начинает разливаться по венам, согревая и обволакивая. Гарри Поттер — мне нравится это имя, я уже люблю его. Я любила его, когда еще не знала, зато знало сердце — оно отчаянно пыталось достучаться до спящей головы, и, бог весть через сколько, это получилось. Я хочу его видеть, да — хочу! Улыбка расползается на лице в знак облегчения.

— Сэр, мы сейчас поедем к нему? А когда? Пожалуйста! Знаю, может быть трудно, но это моя семья, — и рассказываю ему о своих давних чувствах.

— С твоей сестрой, миссис Дурсль, полагаю, будет довольно сложно — она магл и не разделяет нашей жизни. Но мальчик, — и тут он увидел мою мольбу. — Немного терпения, и мы устроим это.

Я заходила по кабинету, огибая высоченные колонны, книжные стеллажи, натыкаясь на странных персонажей в рамах. Те с любопытством следили за моим движениями, пока обдумывала сказанное. Директор молчал. О, это очень умный и дальновидный человек, он видит вас на два шага вперед, в нем нет ни одного лишнего движения, лишнего слова, я бы сказала, он суховат, но не чужд сострадания и доброты. Прирожденный руководитель. Не удивительно, что о нем пишут даже во французских газетах.

Он дождался, пока, наворачивая круги, я не растоплю свое волнение и не сяду, и тут мы начинаем уже более практический разговор. Он объясняет правила игры, если это можно так назвать, обстоятельства моей новой жизни, упоминает некого Сириуса Блэка, друга нашей семьи, Алисы Лонгботтом, Марлин МакКинон и еще нескольких, но все они эхом отскакивают в пустоту. Говорит о значении наших с Гарри жизней, о важности конспирации, о бесчисленных проклятиях и убийствах, которые принесла война, и снова возвращается к моему личному проклятию, которое, кажется, навсегда отняло у меня двадцать один год.

— ...оно поселилось внутри тебя, разрушило воспоминания и возможность скорого восстановления. Но то, что ты избежала опасности и обманула Северуса, говорит о подвижности ума. Ты можешь если не восстановить память, то возродить свои способности. С этого мы и начнем.

— Я готова. Но, как вы сказали: обмануть Северуса?

— Человека, который привез тебя сюда, зовут Северус Снейп. Вы жили в одном городе и учились на одном курсе. Если сумеешь переступить через лишние эмоции, то найдешь в нем очень надежного союзника, не побоюсь сказать, даже друга. Да, не смотри так, у него своеобразная манера общения, но с тобой все будет иначе. Северус, кажется, не понял сути, просто думает, ты потеряла часть магических сил у маглов.

— Кто он? Вы же расскажете, в чем он виноват? В какой-то момент я думала, мы едем прямо к пожирателям — ведь он сам признался, что был им! Все твердил "я не знал, я не знал"... Как вы доверяете ему, не боитесь, что сегодня он привел меня сюда, а завтра снова побежит к таким же плащам и все передаст?

Серебряные приборчики на столе Дамблдора возмущенно загудели, то ли согласные со мной, то ли нет. Мне надо говорить о сыне, а я опять про этого Плаща.

— И даже не помня его, ты помнишь свое предубеждение, — директор погладил бороду. — Это любопытно, кхм... Раз так, то Северус действительно не знал. Тебе сложно его понять, пока не пришло время, но увидишь, что, кроме тьмы, в нем есть и свет. И тем не менее ты отправилась с ним, несмотря ни на что.

— Потому что так больше не могло продолжаться. Да и знаете, я в какой-то момент сама считала, что принадлежу к тем людям.

Дамблдор наклонился, прожигая лукавым взглядом поверх очков. Мне почему-то вдруг стало даже смешно. Теперь наступил его черед ходить по кабинету: в окно постучались, и красно-желтая, почти огненная пица, влетела с конвертом в клюве. Пока директор читал послание, мы с птицей удивленно переглядывались. Она смотрела на меня совсем не ласково, с хитринкой, как хозяин, а строго, недоверчиво, недовольная новым посетителем. Директор взмахнул палочкой, птица улетела к жердочке, а письмо разом исчезло в камине. По лицу мужчины проскользнула улыбка.

— Я доверяю Северусу, — сказал Дамблдор. — с того момента, как он перешел на нашу сторону, он ни разу не подводил меня. Это, — показал он на камин, — лучшее доказательство. Но я уважаю его просьбу и не стану разглашать чужие тайны. Придет время, он наберется храбрости и откроет их сам.

Так. О Северусе Снейпе я все выведаю позже, пора сосредоточиться на остальной моей жизни, более важной.

Он говорил еще, иногда очень заумные, иногда странные вещи, много философствовал — я заметила, что есть за ним такая привычка. Под конец даже некоторые картины не выдержали и захрапели, так что я негромко засмеялась. Но мне было хорошо в этом кабинете среди огромных книжных стеллажей, возле большого стола, вокруг которого летали какие-то бумаги, перья, те же серебряные приборчики. Здесь стены дышали магией, и все в воздухе искрилось от предстоящих чудес. Дамблдор позволил мне остаться в школе до конца каникул но с тем условием, что я не буду выходить и гулять одна.

— Итак, Лили. Поскольку сейчас кое-кто ищет тебя, спрячешься в надежном месте, в моем доме. Сейчас каникулы, поэтому вы вошли беспрепятственно, но обычно тут бывает много лишних глаз и ушей. Каждый день с помощью этого камина, — он указал на стену, в которой посередине горел зеленоватый огонь, — ты будешь приходить сюда и получать уроки от некоторых профессоров. А еще беседовать со мной о любых вещах, которые тебя волнуют. Но я должен предупредить своих коллег, что ты не сможешь обрадоваться им в полной мере.

Я киваю.

— Кроме того, мы будем смотреть разные воспоминания и учиться исследовать твой мозг.

Снова киваю.

— И главное: все будет проходить в большом секрете. Ты уже не сможешь жить прежней жизнью и рассказывать магловским друзьям о нашем мире — это правило магического статута. Пока ты считаешься погибшей, Министерство не отслеживает твои слова и перемещения, однако запрет не должен нарушаться.

Директор встал, оканчивая долгий и утомительный разговор, постучал палочкой по стене, и под мой возглас в ней образовался тайный проход. Мы уже направились внутрь, но тут он хлопнул в ладоши, совсем как обычный человек, пробубнел непонятное и подошел к шкафу со множеством ящичков, вытаскивая то один, то другой. В моменте он представился мне забавным гением, эксцентричным ученым, умным, важным, но в душе ребенком. Наверное, что-то в этом есть. Наконец в нужном ящичке он нашел то, что вызвало у него одобрение.

— Возьми, — протянул он тончайшую серебристую ткань. — Мантия Джеймса. В ней тебя никто не увидит.

Остаток дня я провела знакомясь с преподавателями, у которых буду брать уроки. Мне отвели комнату под башней директора, принесли гору книг, еду и маленькую движущуюся фотографию растрепанного мальчика. И теперь я гляжу на нее в ожидании встречи, пока над Хогвартсом гремят праздничные салюты.

С новым годом, Гарри. С новым годом, сын.