Перед Маской / Before the Mask (джен)

Верминаард никак не мог забыть ту девушку.

По ночам, посреди своих размышлений, его неотступно преследовал её силуэт в капюшоне и чёрная татуировка на ноге — так же, как и тот мимолётный образ, когда её лошадь развернулась на дальнем краю каменного моста и девушка поехала прочь, привязанная к седлу и под охраной бандитов. Когда Аглака склонялся для молитвы, Верминаард доставал руны Амарах и сосредоточенно вертел их в руке, словно на древних камнях вот‑вот проступит новый символ, который даст ему ключ к разгадке её имени, её происхождения…

Почему бандиты держали её в плену?

Он и сам не понимал, чем она так его притягивала, но думал о ней все часы бодрствования — и особенно тогда, когда должен был заниматься науками.

Вскоре после охоты, благодаря влиянию Церестеса, Даэгрефн назначил мага официальным наставником юношей. Это было скорее признанием, нежели повышением, но теперь Церестес всерьёз взялся за их обучение, проводя строгие занятия по высшей астрономии, математике и обрядам. Пока Верминаард выводил на пергаменте фазы чёрной луны и осваивал всё более могущественные тёмные заклинания, Церестес спорил с Аглакой: того теперь принуждали посещать лекции, и он упрямо сидел в углу, по‑прежнему отказываясь отдаваться новым тайнам.

Под этим новым учебным гнётом мысли Верминаарда всё чаще блуждали, уносясь в долгие приключенческие фантазии, где он спасал девушку от драконов, от огров и прочих опасностей.

Маг стучал по столу, и мысли Верминаарда неохотно возвращались в солярий замка — в залитый солнцем класс, который вдруг казался странным из‑за его собственного воображения и всепоглощающих грёз. Аглака, погружённый в изучение трав, а не книг по чародейству, поглядывал на него с беспокойством, а Церестес хмурился и тыкал пальцем в текст. Верминаард вновь собирался с силами, давал обещания…

И через несколько минут он снова терялся в мыслях о девушке.

Однажды, в самый разгар лета, когда её образ всё ещё владел им безраздельно, он похвастал Аглаке всем, что нафантазировал.

Это был поздний вечер, из тех летних ночей, когда сама тьма мешкает и мир словно застывает в полусвете чуть не до полуночи, вечер, когда соловьи не дают покоя беспокойным. После нескольких минут отработки медленного, грациозного боевого удара ногой Аглака привалился к зубчатой стене и принялся задавать тревожные вопросы.

Видел ли он её глаза?

Выражение её лица? Какого цвета у неё волосы?

Он улыбался, слушая, как Верминаард запинается и уворачивается от ответов.

— Небось ты бы, конечно, смог нарисовать её портрет? — холодно парировал Верминаард.

Не далее чем в десяти шагах три ворона зловеще уселись на зубцы стены, и Аглака поёжился, отвернувшись. — Я видел немногим больше твоего, Верминаард, хотя готов поспорить, что узнал бы её по тому, как она сидит в седле.

Он перевёл взгляд через стену, на краснеющий запад, где солнце опускалось на соламнийские предгорья.

— Снова лето, Верминаард, — продолжил он, и голос его звучал всё глуше и тише, едва различимый сквозь зловещий шорох и возню устраивающихся на ночлег птиц. — А когда приходит лето, сны выплёскиваются даже в часы бодрствования. Отец велел мне беречься этого времени. «Летний дым и морок, болезненная томность света» — так он это называл.

— Твой отец прямо поэт, — проворчал Верминаард, уловив лишь последнюю фразу. — Но с меня довольно и его стихов, и твоих предостережений на этот долгий сезон.

Аглака приподнял бровь. Когда Верминаард начинал ворчать и громко что-то заявлять, это всегда было признаком дерзости и вызова — выезд на охоту, скажем, или восхождение по отвесной скале. Он был предсказуем, и хотя облик деяния мог меняться, Аглака знал: дело назревает, Верминаард устал от теней, его тянуло к действию и азарту открытий.

Аглака улыбнулся про себя и прикрыл глаза от последнего краснеющего потока солнечного света.

Дело назревало, и он был совсем не против.

Ведь друидка отдалилась от него после той битвы с неракцами: сказала, что научила его всему, чему могла. И что теперь оставалось ему в Нидусе, кроме этой долгой неволи да тёмных уроков, которые он отказывался постигать? Да ещё эти мятущиеся собственные мысли.

— А потому с поэзией покончено, — заявил Верминаард, понизив голос до шёпота, и притянул Аглаку к себе за ворот — хватка была твёрдой, властной. — Когда время года сменится и ночи перестанут быть донельзя короткими, я отправлюсь в Нераку — чтобы найти её.

Аглака спокойно улыбнулся, глядя в лицо, словно бы являвшее собой его собственное отражение.

* * *

Верминаард гадал на рунах, выискивая подходящий план и благоприятную ночь. В одиночестве своих покоев, склонившись над столом в тусклом свете свечей, он размышлял над Кругом Жизни — шестью неровными рунными камнями, выложенными по освящённому веками узору: они отражали энергии прошлого и указывали на грядущие испытания.

Пусть другие смеются над ним. Пусть Роберт, Даэгрефн и даже Аглака называют руны ребячеством и вздором.

Смех их стихнет, когда он отыщет ключ к пророчеству.

Верминаард торжественно разложил камни перед собой и долго, пристально вглядывался в изрезанные линиями грани, отгоняя прочь мысли о девушке, об отцовском гневе, об опасностях Нераки.

Но камни вновь хранили молчание. «Старинная пословица права, — с горечью подумал он, — человек не может прочесть в рунах собственное будущее».

Именно эта пословица, эта давящая тишина и привели Верминаарда к Церестесу.

Маг полулежал в мягком кресле, закинув ноги на подоконник, и не отрывал взгляда от созвездия Хиддукеля, косо застывшего в чёрном небе за окном.

Войдя в комнату, Верминаард затаил дыхание. Присутствие мага всегда внушало ему трепет, а прореха в вышине неба — там, где прежде сияли звёзды Такхизис, исчезнувшие три тысячи лет назад, — словно манила его, пока он крался к середине комнаты. Теперь, оказавшись здесь, он вдруг понял, что просить мага прочесть руны — дерзость и неуважение. Юноша переминался с ноги на ногу, неловко поглядывая назад, на дверь.

Маг вздохнул и чуть наклонил астролябию в сторону созвездия.

— Чего изволите, юный господин? — спросил он; голос его был тягучим, низким и неожиданно гулко прозвучал в тесной, захламлённой комнате — словно Верминаард слышал его не столько на уроках, сколько в каком‑то полузабытом сне.

— Я… я видел её на краю каменного моста. В тот день, когда была охота и засада, — пробормотал Верминаард.

Церестес кивнул; его золотые глаза вдруг стали пристальными, сосредоточенными. Приободрённый, Верминаард выпалил остальное, выдавая свой секрет:

— Она не выходит у меня из головы уже целый сезон, господин. Она — пленница бандитов: ведь никто не связывает союзника.

— Аглака мог бы возразить на это, — саркастически заметил маг; вся его напряжённость тут же исчезла, а взгляд стал полуприкрытым, рассеянным. — Или Абелаард. Но ты хочешь спасти эту девушку?

— Прочтите руны, господин. Пожалуйста!

Маг повернулся к камням у своих ног и, медленно ведя рукой слева направо, коснулся каждого кончиком костлявого пальца.

— Берёза. Гром. Молот, — пробормотал он и поднял взгляд на юношу. — Если в этом затхлом гадании вообще есть хоть крупица смысла, Верминаард, я бы счёл это весьма благоприятным предзнаменованием. Вдохновлённый этой женщиной, ты отправишься в путь — путь начинаний. И в завершающем аспекте — Молот: он символ и мощи великанов, и источника этой мощи.

Глаза Верминаарда расширились.

— Значит, всё так, как я и думал! Мне суждено её найти!

Церестес покачал головой:

— Осторожнее, юный господин, осторожнее. Помни о порядке камней.

Он повторил тот же жест — медленно провёл рукой слева направо, касаясь каждого камня по очереди.

— То, что было. То, что есть. То, чему ещё предстоит быть, — а не то, что непременно случится.

— Я не скажу отцу, что вы гадали на рунах для меня, — произнёс Верминаард и расплылся в широкой, хищной улыбке.

Церестес отвернулся к окну, пряча такую же улыбку. Череп Чемоша теперь сиял отчётливо, обрамлённый камнем, тьмой и тёмно‑пурпурным небом на западе. Всё складывалось до нелепого просто.

* * *

Так Верминаард из Нидуса получил благословение мага и завуалированное указание рунных камней. Он не стал задерживаться в покоях Церестеса: час был поздний, а завтра предстояло еще многое успеть. Собрав камни, он почтительно поклонился и попятился к двери — она тихо закрылась за ним.

Маг остался у окна, размышляя о скользящих звёздах и прохладных завихрениях ночного ветра над крепостью: ветер разносил солому и бледные листья. Улыбка Церестеса стала шире.

Игра начиналась, а он так любил игры. Такхизис уже привела свои планы в движение — пока они оставались для мага загадкой, но ему пока и не нужны были подробности.

Таинственная девушка была уже близко — этого было достаточно. Издалека ничего не подозревающего юношу тянуло к ней, к той призрачной фигуре, которую он увидел — точнее, лишь мельком заметил — несколько месяцев назад пасмурным днём в горах. Эту женщину приведут в замок Нидус, и, когда она окажется в безопасности под его крышей, Церестес не сомневался: раскрыть её секрет удастся очень скоро.

Но дорога в Нераку была долгой и полной угроз. Она пролегала через высокие пустынные степи к югу от замка, затем сворачивала на восток, ныряя в узкий перевал между предгорьями, окружающими гору Беркант, и печально известный Неракский лес. И даже после многих опасных миль пути путешествие не заканчивалось. Дальше путь шёл на юг — между двумя вулканами, которые теперь тлели и бурлили, пробуждаясь к новой жизни. Лишь миновав их Верминаард доберётся до лагерей, кольцом окружавших город, — и только тогда его поиски девушки по-настоящему начнутся.

В самом сердце Нераки Тёмная Королева возводила скрытый храм.

Маг отошёл от окна и опустился в мягкое кресло. Ночь сменялась утром: звёзды будто клонились и манили, пробуждались первые птицы, поднимались и слуги. Тишину нарушила робкая песня адерина, примостившегося где‑то на зубцах стены, а следом — одинокие шаги конюха, который брёл через двор к конюшням.

Церестес на мгновение прикрыл глаза, отдаваясь тихому угасанию ночи. Руны приободрили юношу — а маг знал, что так и будет. Потому он и придумал это туманное, многообещающее толкование, соткав историю из безжизненных, бессмысленных камней.

Он презрительно потешался над человеческой глупостью. Пока не прозвучит пустая руна, пока её символ не будет восстановлен, люди с тем же успехом могут гадать по своим ногтям.

Церестес поднялся с кресла и бесшумно скользнул к центру комнаты.

«Быть может, Такхизис права», — думал он, накладывая заклинание, чтобы скрыть свои мысли на случай, если кто‑то — а может, и сама Тёмная Королева — воспользуется ночью и состоянием сна, чтобы проникнуть в его сознание.

Возможно, Паладайн избрал эту девушку, чтобы она каким‑то образом хранила тайну исчезнувшей руны. Если это так, значит, она владеет могущественным знанием — ключом к всеведущему оракулу. Обладая этим оракулом, Такхизис сможет отыскать зелёный самоцвет — последний компонент портала, который она возводит в Нераке. Он станет краеугольным камнем её храма, и, когда камень займёт своё место, она сможет вернуться в мир Кринна — в тот светлый и притягательный мир, который некогда отравила и осквернила, чтобы вновь окутать его своей неизбывной тьмой.

Но тот же самый оракул в иных руках мог полностью преградить ей путь.

И воздвигнуть собственную тьму — его собственную.

А чего, в конце концов, можно добиться, владея умами обоими потомков Хумы?

Церестес улыбнулся и опустился на колени у очага, рассеянно выводя рунные узоры на золе очага.

Берёза. Гром. Молот. Эти символы могли относиться и к нему — и, пожалуй, подходили куда лучше, чем к юношеским, навеянным луной планам спасения.

Он унял нарастающее возбуждение, подобрал полы одеяния и свернулся калачиком у очага. Он лежал, словно спящий кот, словно свернувшаяся змея.

Вновь он напомнил себе: грани пустой руны всё ещё утрачены. И пока они не будут восстановлены, все прорицания тщетны. И всё же чёткие символы гадания Верминаарда не выходили у него из головы, даже когда он закрывал глаза…

Берёза. Гром. Молот.

Он погрузился в глубокий драконий сон, который отлично восстановит его силы к полудню. Он проснётся у очага, в чёрных одеждах, припудренных и перепачканных золой, с твёрдой решимостью последовать за Верминаардом в Нераку.

Ведь, в конце концов, Верминаард и Аглака нуждаются в защите — ведь Даэгрефн платит Церестесу жалование. Наверняка Такхизис с этим согласится.

К тому же, похоже, Она намерена испытать юношей, позволив им это приключение, — а значит, сам он не может захватить девушку…

К тому же один из юношей, без сомнения, станет жрецом Тёмной Владычицы, а драконья королева платит ему куда более суровой монетой…

А ещё есть вопрос пропавшей руны. И, наконец, храм в Нераке.

Он увидит этот храм, твёрдо решил Церестес, — но не ради Такхизис. В обсидиановых камнях храма таятся тайны, не менее загадочные, чем те, что заключены в шестнадцатой, скрытой руне. Но это иные тайны — тайны мирской архитектуры, политики, власти и стратегий сотни тёмных жрецов, ожидающих прибытия своей госпожи.

Драконий взор мог прочесть эти тайны — простые интриги людей, к которым богиня ещё не снизошла.

А затем, пока Такхизис будет надёжно заточена за порталом, он истолкует руны, отыщет зелёный самоцвет и навсегда вырвет его из её хватки. Возможно, из камня сделают кольцо власти — символ его нового миропорядка.

Церестес пробормотал что‑то в смутном предвкушении; пелена заклинаний, словно дым, окутывала его лицо. «Я сам — эта руна, пустая руна», — подумал он, и его грёзы становились всё причудливее, пока он наконец не соскользнул в сон.

В конце концов, он — дракон. Высшее существо. Он способен сотворить собственное пророчество — и желаемое свершится.

* * *

Верминаард ещё раз проверил свой план.

Сын конюха был подкуплен — так же, как и стражники у восточных ворот.

В конюшне его будут ждать две лошади: одна — для него самого, другая — для девушки, которую он приведёт обратно. А восточные ворота замка останутся загадочным образом открытыми и без охраны в течение часа после полуночи.

Всё было продумано до мелочей, выверено, и всё же Верминаард ёрзал за столом во время скудного раннего ужина, сидя за молчаливым, мрачным столом вместе с Даэгрефном, Аглакой, Робертом и магом. Он нервно нависал над холодной едой, уверенный, что все взгляды устремлены на него, а чужие мысли вот‑вот раскроют его тайный замысел.

Он проклинал себя за то, что вообще имел глупость кому‑то довериться. Будь он предоставлен самому себе, Даэгрефн мог бы неделями, а то и месяцами не обмолвиться с ним и словом. Верминаард мог бы спокойно съездить хоть к Ледяной Стене и обратно — путь туда и обратно составил бы около девятисот миль, — и лорд Нидуса даже не заметил бы его отсутствия.

Но, возможно, маг успел предупредить лорда Нидуса. Или Аглака проговорился — разумеется, из неуёмной заботы о его безопасности. Хотя Верминаард не намекнул ни тому, ни другому, что именно эта ночь назначена для побега, он боялся, что они всё равно уже знают. Ведь вкрадчивый Голос, который долго молчал, пока он готовил своё приключение, прошлой ночью снова принялся подзуживать его: эта ночь — с оседающими тучами и затихающими летними ветрами — идеальна для незаметного ухода.

Может, кто‑то ещё слышал тот же Голос, те же подначивания?

И всё же все они казались невозмутимыми, сидя в своих креслах с высокими спинками. Жёлтый свет от очага плясал на кубке с вином в руке Церестеса, на сверкающем ноже Аглаки — тот изящно и ловко нарезал оленину, действуя с присущими соламнийцам манерами, которые не выветрились за девять лет в замке Нидус.

Маг и Аглака закончили трапезу и, извинившись, удалились. Верминаард тоже отодвинул стул, собираясь последовать за Аглакой, но ледяной взгляд Даэгрефна остановил его, не дав толком подняться. На долгую минуту он так и замер, пока наконец не поднялся Роберт, пробормотав что‑то лорду Нидуса про «налоги» и «жалованье лучникам», после чего двое старших мужчин отошли к очагу — между ними легли гроссбух и ещё одна бутылка вина.

Наконец пятясь, покидая зал, Верминаард бросил ещё один взгляд на седые головы, склонившиеся над замковыми записями. Косой луч света увеличивал тень его отца, и казалось, будто Даэгрефн заполняет зал тонкой, расплывчатой тьмой, сквозь которую крадутся поджарые гончие, подбирая остатки под столом. Эта тень словно следовала за юношей по коридору и вверх по лестнице, в его покои, где сгорбленный силуэт под одеялами подсказал ему, что Аглака уже крепко уснул.

Он тихо накинул на плечи тяжёлый плащ, неспешно пристегнул меч и нож, взял лук. Потом — тот самый маленький украшенный драгоценными камнями кинжал, что Аглака подарил ему после гебо‑науд. До Нераки — два дня пути верхом, и он решил, что лучше добывать еду по дороге, чем привлекать к себе внимание, забирая припасы из кладовых Роберта, где всё строго учитывалось. Он вытащил из‑под матраса мешочек с рунами, затаив дыхание, когда камни громко стукнулись друг о друга внутри него.

Аглака не шелохнулся, лежа в тяжёлом, непробиваемом молчании глубокого сна.

Верминаард склонился над краем кровати Аглаки и в замешательстве уставился на закутанную фигуру — юноша был плотно укрыт одеялами, хотя ночь выдалась непривычно тёплой. Они с соламнийским юношей большую часть времени проводили либо в молчании, либо в спорах и соперничестве: вместе ходили в долгие вылазки за добычей по нагорьям, сходились в учебных схватках на требовательных тренировочных площадках Роберта. Верминаард, куда более крупный и сильный из них двоих, неизменно одолевал Аглаку в испытаниях на силу, а тот по‑прежнему наотрез отказывался состязаться в классе Церестеса, стоически презирая наставления тёмного мага.

— В тебе нет поражения, — прошептал Верминаард и тут же осёкся, удивлённый уважением в собственном голосе. Тихо, со злостью он вытащил из ножен маленький подаренный кинжал и швырнул его на край постели Аглаки.

За восемь лет, что кинжал провёл у Верминаарда, магия, которую Аглака приписывал оружию, так и не проявилась. Защита от зла, как же! Он ни разу не видел, чтобы клинок хоть что‑то сделал, ни разу не видел, чтобы он воссиял свирепым, тайным светом настоящего зачарованного оружия. Если кинжал не защитил его от мелких зол замка Нидус, какой от него прок на тёмных горных дорогах?

В конце концов, это всего‑навсего маленький нож, яркая игрушка для ребёнка. А он отправлялся по серьезному делу: на юг, в Нераку, глухой ночью.

Верминаард неловко выпрямился и зашагал к двери. В коридоре было темно и сыро; он снял сапоги, чтобы бесшумно спуститься по лестнице, прислушиваясь к каждому звуку в замке — к скрипу оседающих балок, к глухому гулу голосов снизу, к шороху и рычанию собак в главном зале. Дважды ему пришлось замирать, затаив дыхание в тёмных закоулках коридоров, пока проходила стража. Казалось, прошли часы, прежде чем он шагнул в ночной воздух, во двор, и бросился через замковый двор к конюшням у восточной стены.

Он расстанется со всем этим без сожаления — с замком, с гарнизоном и в особенности с Даэгрефном. Впереди манила новизной свобода, пугающая и вдохновляющая одновременно, и Верминаард жаждал вкусить её, пока пробирался к одинокому огоньку, что мерцал в тени восточной башни.

Дверь конюшни была открыта, стойла тускло освещены "забытым" одиноким фонарём — в точности как обещал подкупленный мальчишка. Верминаард скользнул внутрь и прикрыл дверь за собой, на мгновение вздрогнув от фигуры в капюшоне, что стояла между стойлами, затягивая подпругу на седле чёрной кобылы.

Похоже, юный Фрит был готов усердно отрабатывать свои тайно полученные деньги. В соседнем стойле ждал осёдланный чёрный жеребец Верминаарда — Орлог, готовый к предстоящему пути.

Верминаард осмотрел работу мальчишки.

— Хорошо, — выдохнул он. — Очень хорошо. Фрит, ты седлаешь лошадь как рыцарь. Когда вернусь, я позабочусь, вместе с моим отцом, чтобы твоя доля возвысилась.

— Позаботься о собственной доле, — ответил человек в капюшоне и повернулся к нему с кривой ухмылкой и блестящими глазами.

— Аглака! — слишком громко выкрикнул Верминаард. Затем, в ярости схватив юношу за капюшон, он грубо швырнул его на пол конюшни.