Бабочка в изумруде (гет)

Поездка Освальдо стала событием номер один в Энканто, а подготовка к ней заняла почти всю неделю. Для Мирабель это было очередной странностью: в ее времени Освальдо каждый год выезжал из Энканто, обменивая товары на самые разные вещи, которых не хватало жителям, и видеть такой ажиотаж было удивительно. От каждой семьи составляли целый список нужных вещей, который Освальдо с важным видом складывал в отцовскую сумку. Для себя Мирабель попросила только разноцветных ниток, пару отрезов ткани голубого цвета и один — зеленого. Исключительно для души. Список товаров на продажу казался гораздо скромнее, и Альма вместе с Освальдо лично рассчитывала и высчитывала, сколько еще стоит добавить, чтобы хватило денег.

На время своего отсутствия Освальдо договорился с Мигелем Хесусом, шестнадцатилетним парнем, что тот позаботится о козах, дровах и воде для семьи Ортис, но вот успокоить сеньору Розауру было не по силам никому в мире. Мирабель тысячу раз повторила, что с Освальдо все будет в порядке, и что он обязательно вернется живым, целым и невредимым, но бедная тетя Розаура все равно то и дело начинала плакать.

В день отъезда она трижды прочитала молитвы Святому Кристобалю, Святому Педро Клаверу, Деве Марии и Святой Монике, прося уберечь ее сына, и Освальдо проворчал, что он успеет состариться прежде чем сядет в повозку. Мирабель, сама не зная почему, тоже обняла его на прощание, и Освальдо с облегченным вздохом наконец отправился в путь.

Уведя домой всхлипывающую тетю Розауру, Мирабель без труда убедила ее прилечь, пообещав управиться самостоятельно со всеми делами по дому. Стоя у плиты, она поймала себя на мысли, что и правда переживает за Освальдо — а ведь она знала, что ничего с ним не случится, и что доживет сеньор Ортис до преклонных лет, сохранив свой ворчливый характер и легкую грубоватость…

В обед Мигель ненадолго заглянул чтобы пожаловаться на Бланку, которая норовила перегрызть веревку. После того, как ее стали привязывать, характер у нее совершенно испортился, и теперь Мирабель приходилось во время утренней и вечерней дойки уворачиваться не только от Кокетки, которая явно решила закончить начатое в далеком будущем дело своей «железной тезки» и все-таки ее покалечить, но и от Бланки. Выдав парню кусочек бокадильо в качестве справедливой оплаты за труд, Мирабель заглянула к сеньоре Розауре — та наконец-то спала, но изредка сквозь сон прорывались тихие всхлипы.

Мирабель вспомнила любимый успокаивающий травяной чай тети Пепы, который, по ее собственным словам, не давал ей окончательно сойти с ума от выходок Камило, и вернулась на кухню. Пошарив по полочкам, Мирабель поняла что ей не хватает только ромашки, которую можно было бы попросить у Хульеты. Переставив суп с плиты, чтобы не выкипел, Мирабель торопливо сдернула фартук и вышла из дома, прикрыв калитку. К счастью, Хульета еще не ушла с площади, а только собирала пустые тарелки в стопку, встревоженно оглядываясь на Каситу.

— Хульета, доброго дня, я… все нормально? — уточнила Мирабель, и Хульета натянуто улыбнулась:

— Да. Наверное. Просто Бруно должен был уже прийти, помочь мне с тарелками… Что случилось, сеньора Розаура в порядке?

— Слава Богу, с ней все хорошо, только волнуется, — Мирабель машинально взяла стопку тарелок. — У тебя есть ромашка?

— Да, конечно… Ой, ну что ты, я сама могу! — спохватилась Хульета, и Мирабель помотала головой — она знала, как мама уставала за готовкой и за раздачей своей целебной еды всем страждущим.

— Мне не сложно, правда. Я помогу отнести тарелки.

— Тогда с меня ромашка. И могу еще чабрец дать, хорошо? — Хульета с видимым облегчением потянулась, и Мирабель закивала.

Стоило переступить порог дома, как Касита мигом сдвинула их плиткой в сторону гамака, еле слышно звякая черепицей. Мирабель втянула воздух сквозь зубы, разглядев в гамаке Бруно, скрутившегося и натянувшего руану на лицо. Она знала, что с ним — иногда после видений его мучила головная боль, с которой не могла справиться даже волшебная еда его сестры. Хульета, ахнув, быстро шагнула к гамаку, ласково касаясь плеча:

— Брунито, опять?

Из недр руаны раздался слабый стон и глухой голос:

— Прости. Я проспал, да?

— Ничего, мне помогли… Сделать тебе сок? Или агуапанелу?

— Не поможет. Но сделай. Пожалуйста, — тем же глухим голосом отозвался Бруно, так и не сняв руану, и Хульета, выпрямившись с легким смущением уставилась на Мирабель.

— Извини, я…

Мирабель, кивнув, качнула головой в сторону кухни, и они обе двинулись на цыпочках от гамака. Хульета быстро распахнула шкафчики, достав знакомую баночку с ромашкой и вторую — с чабрецом, поставила их на стол.

— Спасибо, — полушепотом сказала Мирабель, бросив взгляд на гамак. — А Бруно…

— Я не могу ему помочь, — в сердцах прошептала Хульета, всплеснув руками. — Это то немногое, с чем мой дар не справляется!

Мирабель прикусила щеку изнутри, понимая, что не имеет права сейчас влезать в дела своей семьи. Она не была Мадригаль в этом времени, она была кузиной Освальдо Ортиса, чужачкой, живущей в Энканто меньше пары месяцев, но смириться с тем, что Бруно будет мучиться от головной боли следующие лет тридцать она не могла.

— Мой дядя Бруно, из Антьокии, у него тоже часто болела голова, — неуверенно произнесла Мирабель, и Хульета устало кивнула. — Он… сам нашел средство. Нужно голову массировать, вот так, — она подняла руки, запустив пальцы в свои волосы, и в глазах Хульеты зажегся огонек интереса.

— Можешь показать? — попросила она, и Мирабель чуть наклонилась, показывая движения. — Ничего не понятно… так, пошли.

Касита подтолкнула ее под пятки, придавая ускорение, и Мирабель вернулась к гамаку.

— Брунито, сейчас мы кое-что попробуем, хорошо? — ласково спросила Хульета и из руаны раздался мученический стон:

— Да хоть топором рубите, что угодно.

— Нужно чуть-чуть снять твою руану, хотя бы с головы, — проворковала Хульета, и Бруно завозился, тихо шипя сквозь зубы. — А теперь ляг на живот, вот так. Давай, показывай!

Мирабель суетливо отерла ладони о юбку и зарылась дрожащими пальцами в густые, черные, без единого седого проблеска, волосы Бруно. Ей не нужно было вспоминать, ее руки знали, что делать — она сотни тысяч раз помогала Бруно справиться с головной болью тогда, в будущем. Мягко и нежно надавить кончиками пальцев на затылок, потом чуть выше. Аккуратно, легче чем касание бабочкиного крыла, пройтись по макушке, перейти на виски, растереть их круговым движением и вернуться к затылку. И снова, и снова… Бруно чуть шевельнулся и медленно выдохнул.

— Полегчало, — с удивлением признал он и повернул голову, открывая глаза… и в упор уставившись на Мирабель. Она торопливо отступила назад, пряча руки за спиной — пальцы жгло невыносимым желанием прикоснуться к его лицу, погладить по щеке, легко очертить нос и губы кончиками пальцев…

— Хульета. Предупреждать надо, — сухо произнес Бруно, быстро натягивая руану, и Хульета уже открыла рот, когда со второго этажа раздался строгий голос Альмы:

— Что здесь происходит?

— Мама, — Бруно резко сел и охнул, машинально дернув рукой, чтобы дотронуться до виска, и останавливая движение с недоумевающим видом. — Боль прошла.

— Мама, все в порядке, Мирабель мне помогла принести пустые тарелки, я ей хотела дать ромашку для сеньоры Розауры, а потом Бруно… — зачастила Хульета, и Альма величественно качнула ладонью, спускаясь вниз по лестнице.

— Сеньорита Мирабель… что-то сделала, и боль прошла, — закончил за нее Бруно, выбираясь из гамака. — За что я ей глубоко и искренне благодарен от всего сердца.

— Да вы, сеньорита Ортис, чрезвычайно одаренная девушка, — заметила Альма, чуть изогнув бровь, и у Мирабель внутри все стиснуло от этой иронии судьбы. Она все детство мечтала услышать, что она такая же одаренная, как и все другие в ее семье, и вот ее давняя мечта сбылась… вот только она для этой Альмы не внучка, не Мадригаль.

— Спасибо, донья Альма, — тихо ответила Мирабель. — Простите, я просто хотела помочь.

— Так, ромашка и чабрец, — преувеличенно весело произнесла Хульета, подхватив ее под руку и увлекая обратно на кухню.

Вернувшись к тете Розауре с нужными травами, Мирабель поставила греться воду для успокаивающего чая, и села на стул, с отчаянием глядя на свои руки. Кожа помнила прикосновение к его волосам, помнила его тепло, и ей хотелось не то укусить собственные ладони, чтобы стереть это ощущение, не то прижаться к ним лицом.

Она скучала по своей семье, это правда, но, как оказалось, она очень сильно, до боли под ребрами, скучала по Бруно. По тому, что у нее было: возможность его в любой момент обнять, взять за руку, облегчить боль... И пускай она никогда не переступала однажды проведенную им черту: они дядя и племянница, а не персонажи крысиной теленовеллы, — это уже было больше, чем она могла бы позволить сейчас.

Мирабель сняла очки и все-таки спрятала лицо в ладонях, сладко пахнущих травами. Наверное, ей тоже не повредит чашечка успокаивающего чая.

Следующие дни Мирабель провела в бесконечной работе по дому, запрещая себе думать, запрещая вспоминать удивление на лице Бруно, когда боль, с которой он смирился, считая «расплатой за дар», исчезла. Тетя Розаура взяла себя в руки, твердо решив не призывать беды лишними причитаниями и слезами, и взялась учить ее готовить выдержанный сыр с приправами. В воскресенье Мирабель даже не пошла в Каситу на танцы, решив побыть с тетей Розаурой, и они отлично провели вечер, тихо распевая старые песни и занимаясь каждая своими делами.

А через пару дней, когда Мигель пригнал коз с пастбища, Мирабель поняла, что не видит Бланку.

— Где?! — чуть ли не завопила она, глядя на Мигеля, и тот развел руками:

— Да веревку перегрызла. Ну что поделать, сеньорита, ведь Бруно же предсказал, что она помрет…

— Не волнуйся ты так, деточка, — утешила ее тетя Розаура, погладив по плечу. — Мигелито правду говорит, судьба у этой козы такая…

— Нет! — Мирабель тряхнула головой, вылетев из калитки. В Энканто, разумеется, уже все знали, что стадо Ортисов вернулось без Бланки, и ее провожали недоумевающими и слегка насмешливыми взглядами.

— А ведь вам говорили, — заикнулся, было, сеньор Перес, но Мирабель только шикнула, направляясь к пастбищу.

— Бланка! — заорала она во весь голос и прислушалась — тишина. — Бланка, а ну живо вернулась домой!

Солнце опустилось за горы, небо на пару минут вспыхнуло ярким рыже-алым огнем, постепенно уходя в насыщенный синий цвет, а Мирабель упорно бродила по лесу, выкликая дурацкую козу до хрипоты.

Окончательно стемнело, и Мирабель, охрипнув и пару раз зацепившись юбкой за кусты, устало уселась на валун, мрачно размышляя о том, что если все-таки отыщет эту гнусную козу, то запрет ее в корреле до скончания века. Затрещали сухие ветки и листья, и Мирабель с надеждой вскинула голову, но вместо Бланки увидела огонек свечи в фонаре. Бруно остановился в нескольких метрах от нее и кашлянул:

— Мирабель? Это точно ты?

— А кто еще? — устало огрызнулась она, и Бруно пожал плечами:

— Ну, знаешь… Ночь, лес, красивая девушка в длинной юбке. Мало ли…

— Ты что, думаешь что я — Патасола?⁽¹⁾ — возмутилась Мирабель и, дождавшись кивка, раздраженно поддернула юбку до середины лодыжек, показывая, что ноги у нее две, и обе — человечьи. — Доволен?

— О да, — Бруно тряхнул головой, подходя ближе. — Так, значит, ты это ты. И ты ищешь козу, чью смерть я предсказал.

— Угу. А что ты тут делаешь? — Мирабель поерзала на камне, размышляя — есть ли у нее силы встать. По всему выходило, что нет, но она должна была…

— Ну… Помогаю тебе искать, — Бруно вздохнул и громко рявкнул: «Бланка!» — так, что какие-то птицы взвились в ночное небо, истошно вереща. — Ох. Как думаешь, я ее не напугал?

— Надеюсь, что нет, — Мирабель с тихим стоном поднялась с валуна. — Зачем это тебе?

— Просто. Мне эта коза уже как родная стала. Переживаю, — Бруно поднял руку с фонарем. — Идем?

Мирабель философски пожала плечами. Искать пропавшую козу в глухом лесу, ночью, вместе с Бруно — это было вполне в ее духе. Теперь они орали на два голоса, окончательно переполошив всех птиц в округе, но Бланка так и не нашлась.

— Пора возвращаться, — Бруно остановился, одной рукой пытаясь отцепить руану от слишком раскидистого куста, и Мирабель раздраженно дернула плечом, помогая ему:

— Возвращайся. Я буду…

— Ты себе ноги переломаешь. Или мало ли, Мохан тебя услышит и утащит, — Бруно покачал головой. — Мирабель. Я ведь… предсказал.

— И что дальше?! — она сердито топнула ногой и чуть не взвизгнула от боли — по закону подлости, пятка попала точно на камешек. — Твои предсказания это не… не проклятия. Я хочу доказать, что их можно менять, что будущее это не... не что-то незыблемое!..

Она осеклась — Бруно смотрел на нее со знакомым выражением на лице: усталость, смирение, сочувствие…

— Не все можно изменить, — тихо произнес он. — Мне… жаль, правда, мне очень жаль, что я предсказал смерть вашей козы. И мне жаль, что это сбылось, несмотря на все твои усилия.

Мирабель сердито зашипела сквозь зубы, но… кажется, нужно было смириться с тем, что будущее и правда не изменить. Тогда, что же, выходит все, что она здесь натворила, не в счет? Она исчезнет, про странную кузину Ортиса все забудут, и когда Мирабель Мадригаль будет учиться играть на аккордеоне, никто не вспомнит про другую девушку в очках, которая уже пела песенку про кофейную плантацию в год, когда поженились Пепа и Феликс…

— Я сама должна была ее пасти, — тихо произнесла Мирабель, глядя в землю. — Я должна была… сделать больше. Я могла сделать больше!

— Мирабель.

Она вздрогнула — настолько голос Бруно сейчас напоминал его голос в будущем. Мирабель подняла голову и тут же отвернулась. Ей хотелось, чтобы Бруно ее обнял, чтобы ничего этого не было, чтобы она не попадала в прошлое, не узнавала его — молодого, не пыталась переспорить судьбу!..

— Идем, — глухо сказала она, и Бруно поднял фонарь, освещая ей путь.

Дома Мирабель встретила тетя Розаура, рассыпаясь в благодарностях «сеньору Бруно», который, скомкано пожелав им доброй ночи, торопливо попрощался. Налив два стакана теплой агуапанелы, тетя Розаура села рядом с ней за стол, обняв и крепко прижав к себе.

— Мирабелита, деточка моя, нельзя же так пугать. Ну далась тебе эта коза дурная, тьфу на нее. А я тут места себе не нахожу — ночь, темнота, тебя нет, Освальдито невесть где, слава Богу, сеньор Бруно пошел тебя искать…

— Мне он говорил, что козу ищет, — Мирабель заставила себя улыбнуться, хотя сердце у нее ныло. Тетя Розаура хихикнула как девчонка:

— А ты верь всему, что мужчины говорят, как же… Он точно не из-за Бланки так торопился.

После всех этих ночных прогулок, Мирабель спала как убитая, и проснулась лишь от настойчивого блеяния коз, ждущих утреннюю дойку. Душераздирающе зевнув, она села в гамаке, нащупывая лежащие на сундуке очки и прислушалась — кажется, не только ее одолел беспробудный сон: тетя Розаура еще не взялась за готовку.

Мирабель вышла из дома, направляясь к коррелю… и застыла, глядя на белую козу, стоявшую возле загончика.

— Ме-е-е, — сердито проблеяла Бланка — абсолютно невредимая и живая.

— Зараза ты белая, — прошептала Мирабель, трясущимися руками открывая коррель и загоняя в него козу. — Живая!

Она не думала — ноги сами понесли ее к Касите. Мирабель летела по улице, которая только наполнялась звуками нового дня, и обогнула Каситу, заглядывая на открытую веранду — Хульета, Пепа и Бруно как раз расставляли посуду на столе.

— Мира? — Пепа чуть не уронила тарелку, и Мирабель взмахнула руками:

— Бланка нашлась! Живая!

Бруно торопливо поставил тарелку на стол, и подбежал к ней:

— Ты уверена?!

— Да я эту паршивку белую уже с закрытыми глазами узнаю! — Мирабель даже подпрыгнула на месте, не обращая внимания на Пепу и Хульету, которые переглянулись с одинаковым, очень странным выражением на лице.

— Пошли! — решительно сказал Бруно, схватив ее за руку, и Мирабель кивнула.

Назад, к дому Ортисов, они не шли, а снова бежали, и Мирабель, запыхавшись уставилась в коррель, боясь что это ей привиделось… Но нет — Бланка была на месте, и козы орали уже совсем возмущенно, требуя, чтобы их подоили уже наконец-то.

— Видишь?! — Мирабель обернулась к Бруно, схватив его за плечи бездумным, привычным жестом. — Она живая! Твои предсказания можно изменить! Их можно изменить!

— Их можно изменить, — согласился Бруно, глядя на нее широко распахнутыми глазами, и Мирабель, снова подпрыгнув, счастливо рассмеялась, отпустив его плечи. Схватив ведра, она зашла в коррель, привычно уворачиваясь от Кокетки.

— Кстати, тебе свежего молоко надо? — спросила Мирабель, усевшись на скамеечку.

— Не откажусь, — Бруно, судя по голосу, улыбался. Мирабель перелила часть свежего молока ему в кувшин, который он клятвенно пообещал вернуть в целости и сохранности, и Бруно отправился домой.

Через полчаса вокруг дома Ортисов собралась почти половина Энканто, и предположения высказывались самые разные: это не настоящая Бланка, а та самая дикая коза, которая сбила Мирабель, что на самом деле у сеньоры Розауры уже давно было две белые козы, что на самом деле Бруно ошибся и помереть должна другая коза, что Бланка умрет но не сегодня, а в другой день…

— А вдруг это вообще не коза, а злой дух?! — наконец, спросил кто-то из толпы, и тетя Розаура грозно уперла руки в бока:

— Ты что такое болтаешь, Паулина, а? Чтобы я мою козочку не узнала? Да я ее вот-такусенькой на руках держала, Бланка это, а не какой-то подменыш!

— А Бруно же предсказал…

— Его пророчества говорят и о том что может произойти, а не только то, что обязательно произойдет! — возмутилась Мирабель и теперь часть горожан уставилась на нее.

— А не ведьма ли ты сама, часом… — начала, было, сеньора Паулина, но тут уже тетя Розаура вышла из себя:

— Ну, все, Паулина Хиральдо, до конца жизни ты от меня ни кусочка сыра не дождешься! Мою племянницу ведьмой назвать?! Тьфу на тебя, Господи помилуй, совсем уже из ума выжили…

— Это ты хватила, да, она ж с нами на мессу ходит и причащается, не может она ведьмой быть, — раздались голоса из толпы, и все закивали. Мирабель тайком перевела дух — еще не хватало из «бездарной Мирабель» превратиться в «ведьму Мирабель».

Толпа разошлась, аки море перед пророком Моисеем, пропуская Альму со своими детьми, и тетя Розаура сурово вскинула подбородок:

— Сеньора Альма, говорите что хотите, но моя коза вернулась домой, живехонькая, а моя племянница не ведьма!

Альма задумчиво покосилась на Мирабель, а потом и на Бланку, которую та держала на привязи, а затем обернулась к Бруно:

— Сынок, ты точно видел именно эту козу? — с нажимом произнесла она, и Бруно раздраженно кивнул:

— Да, мама. Бланка должна была умереть. Но осталась жива.

— Так это что, выходит, твои предсказания вранье? — возмутился сеньор Перес и в толпе снова сердито загудели. Мирабель заметила короткую вспышку ужаса на лице Альмы, когда она резко обернулась к горожанам.

— Мой сын просто ошибся…

— Он не ошибся! — Мирабель быстро шагнула вперед. — Сеньора… донья Альма, вы все. Бруно предсказывает будущее, но иногда… мне кажется, что некоторое будущее… можно изменить. Это как… предостережения. Знак свыше, что ты можешь что-то сделать и предотвратить беду.

Толпа снова всколыхнулась, пропуская падре Хосе Рестрепо и падре Себастьяна Флореса. Мирабель мрачно подумала, что их дом в одночасье превратился в самое популярное место в Энканто на ближайшие дни, если не месяцы.

— Падре Хосе! — сеньора Паулина прижала руки к сердцу. — Бруно предсказал что коза умрет, а теперь говорит, что ошибся — так как мы можем верить…

— Дитя мое, вспомни о пророке Ионе. Когда он сказал, что град Ниневия обречен, то что сделали жители его? Они раскаялись, все до единого, и Господь отвел от них беду, — падре Хосе обернулся к Мирабель. — Отец наш небесный дал Бруно тяжкий дар, но как часто мы принимаем его слова на веру, вместо того, чтобы вопросить Его в своем сердце: что я могу сделать, дабы этого не свершилось? Не забывайте, что если Господь в своем милосердии пожалел раскаявшихся ниневитян, то отвести беду от сей невинной твари, увидев, как трудится Мирабель, ему тем более по силам.

«Невинная тварь» Бланка перестала жевать краешек юбки и вопросительно мемекнула, и Мирабель рассеянно похлопала ее по голове. Ее не покидало ощущение, что она только что снова изменила что-то — и куда серьезней, чем с аккордеоном и песнями. Горожане начали расходится, бросая задумчивые взгляды то на Бруно, то на козу, и вскоре у дома Ортисов остались лишь оба священника, семья Мадригаль… и Мирабель с Бланкой.

— А как понять, что мы можем изменить, а что не в наших силах? — негромко спросила Альма, и священники переглянулись.

— На все воля Божья, — произнес, наконец, падре Себастьян, и падре Хосе кивнул:

— Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное Господом.

1) Патасола (исп. La Patasola — «одноногая») — это мифическое одноногое существо из колумбийского фольклора и легенд. Иногда она принимает вид прекрасной женщины, чтобы заманить жертву, но ее истинная форма ужасна — с дикими глазами, растрепанными волосами и зубами вампира, а так же одной ногой, которая заканчивается козьим/коровьим копытом

Вернуться к тексту