The Blinding Lights (гет)

Тяжелая железная дверь моего старого пикапа захлопнулась с глухим, привычным лязгом, отрезая стылый горный сквозняк. Я повернул ключ в замке. Стартер натужно кашлянул пару раз, а затем восьмицилиндровый двигатель отозвался низким, ровным рокотом, от которого по рулевой колонке побежала мелкая знакомая дрожь. Салон медленно наполнялся запахом вытертого дерматина, сосновых опилок из кузова и старого машинного масла — этот запах въелся в обшивку еще в те годы, когда грузовик гонял по лесосекам отец.

Я откинулся на спинку сиденья, не включая передачи. Пальцы крепче сжали обод руля, и я пару секунд просто смотрел на темную пустую улицу через ветровое стекло.

"Аппарат настенный… в коридоре… мать или отец могут снять…"

Не то чтобы я стыдился этих слов или нашего дома. Просто, произнося это вслух под фонарем у участка, я вдруг слишком отчетливо услышал, как неловко и по-мальчишески это прозвучало со стороны. Старший детектив из Нью-Йорка протянула мне свой прямой контакт как равному напарнику, по делу, а я насчет обычного домашнего телефона замялся так, будто мне пятнадцать и я отпрашиваюсь у родителей на танцы допоздна.

Флэнаган даже бровью не повела. Просто кивнула с той спокойной, взрослой деликатностью, которая бьет по самолюбию сильнее любой насмешки, и тут же перевела разговор на лавку Кауфмана, давая мне выбраться из этой заминки без потери лица.

Я перевел рычаг коробки, выжал тугую педаль сцепления и выкатил пикап на темную дорогу. В зеркале заднего вида блеснули и растаяли габаритные огни ее темно-синего "Плимута".

Она, естественно, изменилась. Восемь лет назад, когда я оканчивал школу и слонялся по округе, помогая отцу в мастерской, Алекс Флэнаган уже ходила со значком. Она казалась тогда недосягаемой: резкая, красивая той особенной, живой красотой, которая не требует косметики, с вечно прищуренными глазами и быстрыми, порывистыми движениями. Потом она уехала обратно в городские кварталы, оставив за спиной наши туманы.

Теперь она вернулась совсем другой. В ней появилась сдержанная, взрослая основательность, профессиональная цепкость и спокойная уверенность человека, который знает цену каждому слову и умеет ждать. Она слушала свидетелей без суеты, точно отделяя факты от домыслов, и в каждом ее движении чувствовался солидный опыт большой работы.

Дорога к нашему участку вела в гору, петляя вдоль заросшего малинником ручья. Фары выхватывали из темноты замшелые стволы берез и щербатый асфальт. Через двадцать минут за поворотом показался знакомый дощатый забор, силуэт бревенчатой отцовской мастерской и наш низкий дом с высокой покатой крышей. На столбе у въезда горел жестяной фонарь — отец всегда щелкал выключателем на террасе, как только за холмами садилось солнце, чтобы дорога к дому не тонула в темноте.

Я заглушил мотор, поставил пикап на ручник и пару секунд посидел в навалившейся тишине, слушая, как остывает, пощелкивая металлом, радиатор. Дом встретил меня сухим скрипом ступеней крыльца. Я толкнул незапертую дверь, переступил порог и тихо прикрыл за собой защелку.

В прихожей горел неяркий желтый бра. Из гостиной доносился глухой, чуть хриплый голос диктора вечерних новостей по каналу CBS — отец устроился в своем глубоком кресле перед старым экраном, вытянув уставшие за день ноги к жарко натопленной печи.

На крашеной деревянной стене между проходом на кухню и верандой белел циферблат черного телефона. Тот самый аппарат. Я нащупал во внутреннем кармане куртки вырванный лист из ее блокнота. Четкие, узкие цифры, выведенные синей пастой: прямой номер у реки. Я положил листок на деревянную полочку под аппаратом, придавив ключами от пикапа, и медленно расстегнул тяжелую портупею с кобурой тридцать восьмого калибра.

На кухне пахло чабрецом, сушеными яблоками и фасолевой похлебкой. Мать как раз стояла у плиты, помешивая варево деревянной ложкой. На разделочной доске уже лежали нарезанный толстыми ломтями кукурузный хлеб и кружка с травяным отваром — она ждала меня к ужину с минуты на минуту. Она обернулась на скрип половиц, вытирая руки о край ситцевого фартука.

— Рэймонд! — в ее голосе прозвучала та особенная, теплая и искренняя радость, с какой встречают близких после долгой разлуки, будто я вернулся не с дневного дежурства, а из многодневной дальней поездки. — Как раз вовремя, сынок. Садись, пока горячее.

— Привет, мам, — я шагнул к ней и легко обнял за плечи, чувствуя сухое тепло ее вязаной кофты. — Как отец?

— Колени крутит к непогоде, —

она провела теплой ладонью по моему рукаву, смахивая уличную прохладу. — Устал? Лица на тебе нет после этого Кингстона. Садись ешь, пока не остыло.

— Сейчас, мам, две минуты, — отозвался я.

Я вернулся в прихожую, стянул форменные ботинки, аккуратно пристроив их на деревянной подставке у порога, и повесил куртку на железный крюк рядом с отцовским брезентовым дождевиком. Затем прошел к умывальнику в углу кухни, закатал рукава рубашки и тщательно отмыл хозяйственным мылом дорожную пыль. Только вытерев руки жестким вафельным полотенцем, я сел за стол.

Мать к этому моменту уже поставила передо мной глубокую миску, от которой поднимался густой пар, пододвинула хлеб и присела напротив, опершись локтем о край чистой клеенки:

— Ну что там у вас сегодня? Сдвинулось хоть что-то?

— Нащупали кое-какие зацепки в Кингстоне, — сдержанно ответил я, зачерпнув горячую похлебку. — Допрашивали свидетелей. Завтра с утра снова в участок.

Она помолчала, глядя, как я ем, потом негромко поинтересовалась:

— А кто напарник? Ты вчера только вскользь бросил, что тебе прислали кого-то из города. А сегодня у Кауфмана в лавке слышала, судачат, будто детектив этот — женщина, да еще из самого Нью-Йорка.

— Да. Детектив Флэнаган, — сказал я, не поднимая головы от миски.

— Флэнаган… — мать чуть прищурилась, глядя на темное стекло буфета, будто перебирала что-то в памяти. — Это та самая? Которая лет восемь назад к нам перевелась из Нью-Йорка? Отец тогда еще удивлялся: молодая девчонка, в городе уже в патруле отслужила, вроде как на значок сдала — и вдруг попросилась в глубинку. Говорили, там ее на бумажки хотели посадить в канцелярию, а она заупрямилась и подала рапорт в округ, где людей не хватало. В городе жизнь кипит, а она в наши леса приехала…

Я зачерпнул ложкой суп, чувствуя, как по телу наконец расходится сытное тепло:

— Помню ее, мам. Смутно, конечно. Мне тогда восемнадцать было, школа только закончилась, я отцу в мастерской помогал. Но ее в поселке сложно было не заметить.

— Вот и хорошо — мать негромко вздохнула, поправляя край скатерти. —

Ты парень толковый, приглядывайся, как она работает. Лишним не будет.Чего ей сейчас-то в городе не сиделось? Опять к нам в глушь приехала, по этим оврагам мотаться…

— Бёрк попросил помощи у штата, вот ее и направили, — спокойно отозвался я, не вдаваясь в подробности дела. — Семья Миллеров места себе не находит. А Флэнаган — опытный специалист.

— Ну, опыт — дело нужное, — мать мягко улыбнулась и поднялась со стула, запахивая полы халата. — Лишь бы толк был, и девочку Миллеров нашли живой. Доедай и ложись отдыхать, Рэймонд. Не засиживайся.

— Спокойной ночи, мам.

Она тихо ушла к отцу в гостиную, прикрыв за собой дверь. Я не спеша доел похлебку, сполоснул за собой миску под краном и насухо вытер руки. Перед тем как подняться наверх, накинул старую телогрейку, вышел на крыльцо и при свете настенного фонаря перетаскал с поленницы на террасу три большие охапки сухого березового кругляка, аккуратно сложив их у входа. Утром отцу не придется шагать по обледенелым доскам за первыми дровами для растопки — они будут под рукой. Заглянул на минуту в мастерскую: проверил засов на тяжелых воротах, где в полумраке стояли верстаки с отцовским инструментом и пахло каленым железом, и только потом вернулся в дом.

В моей маленькой комнате на втором этаже было свежо, пахло остывшим деревом и бумагой. Я щелкнул выключателем настольной лампы. На полке над узкой кроватью стояли мои школьные кубки по бегу, пара справочников по дизельным моторам и старый учебник по криминалистике, который я время от времени листал по вечерам.

Я достал из нагрудного кармана рубашки ориентировку на Карен Миллер, развернул ее и положил на край стола под свет лампы. Снимок девятнадцатилетней девочки с робкой улыбкой и россыпью веснушек на носу. Ее семью я знал — простые, работящие люди. Мысль о том, что с ней мог сделать неизвестный подонок, отзывалась глухой, тяжелой злостью где-то под ребрами.

Перед глазами снова встало сосредоточенное лицо Флэнаган в салоне "Плимута", ее точные вопросы свидетельнице, ее спокойный, ровный тон без тени спешки. Я невольно усмехнулся в темноту, вспомнив, как она припечатала Гарригана. Тот привык считать себя пупом земли на округе, а она осадила его буквально парой фраз — сухо, холодно и по делу. Заслужил, чего уж там. ​При этом за эти два дня я не заметил в ней столичной спеси. Да, в ней была дистанция, была профессиональная строгость и привычка сразу отсекать пустопорожний треп, — но ведь она и приехала сюда не на отдых, а делать чертовски тяжелую работу. И мне чертовски не хотелось, чтобы завтра она хоть на секунду пожалела, что Бёрк поставил в пару с ней именно меня.

Я выключил лампу и лег поверх

шерстяного одеяла, заложив руки за голову. Окно было плотно притворено на шпингалет, но сквозь рассохшиеся старые рамы все равно тянуло тонким, колючим сквозняком — густым запахом смолы и сосновой хвои, который за столько лет въелся в эти стены намертво, стал частью дома. За стеклом мерно шумели сосны, и где-то внизу, под склоном холма, глухо ворочала камни горная река. Завтра нам предстоял долгий день.