Эффект Джесси (джен)

Вторник ворвался в мою жизнь безжалостным звонком будильника. Я с трудом разлепил глаза, чувствуя, как тело протестует против возвращения в реальность. Рядом, свернувшись клубком, спала Джесси, и на этот раз она каким-то чудом уместилась на своей половине кровати, не раскидав лапы по всей поверхности. Я позволил себе ещё минуту полежать, глядя на неё, на то, как мерно вздымается её грудь, как дёргаются уши во сне. Потом заставил себя подняться.

Работа после выходных всегда ощущалась как наказание. Я шёл в офис, чувствуя, как с каждым шагом вчерашняя свобода выветривается из меня, уступая место привычной серой апатии. На совещании я снова ловил на себе взгляды Марины, которая, кажется, начала что-то подозревать. Она пару раз пыталась заговорить со мной, но я отвечал односложно, и она отстала.

Домой я вернулся поздно, измотанный и злой. Джесси встретила меня у двери, но уже без той безудержной радости, с которой обычно бросалась ко мне. Она смотрела на меня внимательно, изучающе, и я чувствовал, как её взгляд сканирует моё состояние.

— Ты опять грустный, — сказала она, когда я упал на диван, не сняв даже пальто.

— Не грустный. Просто устал.

— Нет. Ты другой. Там, на поляне, ты был... светлый. А теперь снова тёмный.

Я приподнял голову и посмотрел на неё. Она сидела на полу, обхватив хвостом свои ноги, и выглядела обеспокоенной. По-настоящему обеспокоенной.

— Так бывает, — ответил я. — Работа высасывает.

— Зачем ты тогда туда ходишь?

Я вздохнул. Этот разговор повторялся снова и снова, как заезженная пластинка.

— Потому что нужно. Я уже говорил.

— А что будет, если не ходить?

— Меня уволят. И не будет денег. И мы останемся на улице.

— На улице не так плохо, — заметила она, и по её тону было ясно, что она совершенно серьёзна. — Там есть деревья. И небо. И можно спать под кустом.

— А есть? — усмехнулся я, садясь. — Зимой? Под дождём?

Она задумалась.

— Нет, — признала она. — Но можно ловить мышей.

— Мышей больше нет в городе. Только крысы. И то не везде.

— Тогда это плохо, — она прижала уши, но тут же встряхнулась. — Но всё равно не понимаю, почему ты должен страдать.

— Потому что так устроен мир, Джесси. Взрослые страдают. Зато у них есть еда и крыша.

— Это глупо.

— Возможно.

Она помолчала, а потом подошла и села рядом со мной на диване. Диван жалобно скрипнул под её весом.

— Я не хочу, чтобы ты страдал, — тихо сказала она. — Раньше я просто лежала рядом, когда тебе было плохо. Теперь я могу говорить. И я говорю: не страдай.

Я невольно улыбнулся.

— Легко сказать.

— Ты сам решаешь, страдать или нет.

— Не всё так просто.

— Всё просто, если не усложнять.

Я повернулся к ней. Она смотрела на меня с той непоколебимой кошачьей уверенностью, которая когда-то бесила, а теперь успокаивала. В её мире действительно всё было просто: есть еда — хорошо, нет еды — плохо, есть тепло — хорошо, есть опасность — спрятаться. Никаких метаний, никаких рефлексий, никакой экзистенциальной тоски.

— Ты удивительная, — сказал я.

— Знаю, — ответила она без тени смущения.

Мы провели вечер в тишине. Я смотрел какой-то сериал, Джесси лежала рядом, положив голову мне на колени. Иногда она комментировала происходящее на экране, и её комментарии были настолько невпопад, что я смеялся. Потом она задремала, и я просто сидел, гладил её между ушами и чувствовал, как тёмная туча внутри медленно рассеивается.

Ночь прошла спокойно. Я впервые за долгое время выспался, не просыпаясь от того, что она сталкивает меня с кровати или наваливается поперёк. Утром я даже успел приготовить завтрак и выпить кофе в тишине, прежде чем она проснулась и потребовала свою порцию.

— Сегодня среда, — сказал я, ставя перед ней миску с едой. — Ещё три дня, и снова выходные.

— Это много? — спросила она, не поднимая головы от еды.

— Терпимо.

— А потом мы опять поедем?

Я замялся. Поездка на природу была прекрасной, но повторять её каждые выходные было бы сложно и дорого. Аренда машины, бензин, риски — всё это накапливалось.

— Посмотрим, — ответил я уклончиво.

Она подняла голову и прищурилась.

— Ты обещал.

— Я обещал «как-нибудь». Это не значит «каждую неделю».

— Но я хочу.

— Я тоже. Но мы не всегда можем делать то, что хотим.

Она фыркнула и вернулась к еде. Я знал, что она обиделась, но не стал развивать тему. В конце концов, я не мог превращать свою жизнь в бесконечный отпуск, каким бы соблазнительным это ни казалось.

На работе меня ждал неприятный сюрприз. Марк, мой непосредственный начальник, вызвал меня к себе в кабинет и сообщил, что мой последний отчёт «не соответствует стандартам». Я слушал его, кивал, извинялся, а сам думал о том, что вчера Джесси сказала бы на это что-нибудь вроде: «Он просто хочет тебя укусить, укуси первым». В каком-то смысле её звериная логика была ближе к истине, чем весь корпоративный этикет.

Домой я добрался только к восьми. Открыл дверь, готовясь к тому, что Джесси встретит меня упрёками за позднее возвращение, но в квартире было тихо. Я прошёл в гостиную и остановился.

Она сидела за моим письменным столом. На ней была моя рубашка, которую я не надевал уже бог знает сколько, а в лапах она держала книгу. Мою книгу. Вверх ногами. Она смотрела на страницы с таким сосредоточенным видом, что я не сразу решился её окликнуть.

— Что ты делаешь? — наконец спросил я.

Она медленно подняла голову.

— Читаю.

— Ты умеешь читать?

— Нет. Но картинок тут тоже нет. Странная книга.

Я подошёл ближе и забрал у неё томик. Это был сборник рассказов, который я купил сто лет назад и так и не открыл.

— Ты не умеешь читать, но всё равно сидишь с книгой? — уточнил я.

— Мне нравится запах, — пояснила она. — И то, как ты сидишь с ней. Я видела. Ты становишься тихий и важный.

— Важный?

— Да. Как будто мир подождёт.

Я усмехнулся и положил книгу на место.

— Хочешь, я научу тебя читать?

Она замерла, уставившись на меня с недоверием.

— Это возможно?

— Конечно. Это не так сложно, как кажется.

— А зачем?

— Затем, что ты теперь человек. Ну, почти. И тебе нужно уметь.

Она задумалась. Потом кивнула.

— Хорошо. Научи.

Я сел рядом и начал с алфавита. Мы провели за этим занятием часа два. Джесси оказалась на удивление способной ученицей: она схватывала буквы быстро, но путала те, которые похожи между собой. Когда я показывал ей букву «Ш», она сказала, что это «расчёска для шерсти». Когда увидела «Ж», то заявила, что это «жук с лапками». Я смеялся, поправлял её, а она сердилась и требовала продолжать.

К концу вечера она знала почти все гласные и несколько согласных. Глаза её горели от возбуждения, и она не хотела останавливаться, даже когда я начал зевать.

— Ещё одну, — просила она. — Ещё одну букву.

— Завтра, — я поднялся, потягиваясь. — Продолжим завтра.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она слезла со стула, потянулась всем телом и вдруг, подойдя ко мне, уткнулась лбом в мою грудь.

— Спасибо, — пробормотала она в ткань моей футболки.

— За что?

— За то, что учишь меня.

— Это самое меньшее, что я могу сделать.

Она подняла голову и посмотрела на меня своими огромными голубыми глазами. В них было столько благодарности, что мне стало неловко.

— Ты делаешь больше, чем думаешь, — сказала она.

И я вдруг понял, что, возможно, она права. Что, может быть, всё это — превращение, наша вынужденная близость, эти разговоры — не проклятие, а подарок. Который я получил, сам того не прося.

Мы легли спать, и Джесси снова прижалась ко мне, но на этот раз не во сне, а осознанно. Она положила голову мне на плечо, и я слышал, как её дыхание постепенно становится медленным и ровным.

— Николас, — прошептала она, уже засыпая.

— М?

— Я рада, что стала такой.

Я не ответил. Просто обнял её крепче и закрыл глаза. И впервые за долгое время мне не снились кошмары. Мне вообще ничего не снилось. Только тёплая, мягкая темнота, в которой мы были вдвоём.