Синяя сирень (джен)

Мезозойский парк представлялся Андрею солнечным садом с ящерами, а оказался серым бетонным частоколом с колючей проволокой. Хотя чему удивляться — за таким забором надёжнее, чем за оградой самого биогенетического центра. Ворота встретили кованой решёткой — чёрное чугунное кружево, вплетённое в силуэты птеродактилей, застывших в вечном танце.

У входа уже стояли Сидоров и Генри. Подъехал красный «Понтиак» Фалиной — вышли Катя, Патрик, Костров. Кайли и Генри — в шортах и кепках, прячась от солнца. Патрик верен себе: джинсы, поло, бейсболка. Сидоров курил, выпуская призрачные облака; маленький зелёный крокодил на его синем поло Lacoste выглядел иронично.

Ксения сияла: гламурные туфли, кокетливая шляпка, тёмные очки. Фалина — идеальная укладка, скинни, розовая футболка. Андрей поправил выцветшее зелёное поло и ощутил себя лишним.

— Посмотрите, Патрик… — Фалина подошла и улыбнулась короткой, но тёплой улыбкой. — В этом пруду живут не динозавры, но свои обитатели: карпы кои — как живые драгоценности, и медлительные черепахи.

Андрей прикусил губу. За этой стеной остался Никитский ботанический сад. Горький ком подкатил к горлу. Сад — его детство, юность, дело всей семьи. Сколько ботаников собирали редкие растения со всего мира, ухаживали за капризными видами, выводили новые сорта. А теперь за стеной бродят динозавры, созданные в бездушных лабораториях.

Рядом с воротами — кассы, готовые продавать единый билет в сад, ставший заложником древнего мира.

— Мы сделали решётку точь-в-точь как в Москве, у Палеонтологического музея, — весело говорила Катя. — Там скелеты и окаменелости. А у нас динозавры ожили и вернулись на Землю!

— Надо бы это как-то соединить в единое целое… — Генри не скрыл детской радости.

— Уже организуем в московском музее «Динотарий», — подтвердил Сидоров. — Как планетарий. Посетители смогут в реальном времени следить за жизнью динозавров.

Андрей переступил порог этих новых ворот, будто шагнул в другой мир. Он решил, что будет среди тех, кто этот утерянный рай увидит и полюбит. Несмотря ни на что.

К удивлению Андрея, Верхний парк почти не изменился. Всё тот же синий омут пруда, настоявшийся на медном купоросе. У которого, словно вечный страж, стоял советский бюст Ленина. Теперь его одиночество разделял бюст Менделя — в той же помпезной гамме. Монах с лопатой на этом постаменте выглядел бы скорее садовником, чем отцом генетики. А рядом Ленин, который к садоводству имел отношение только через субботники.

Высокие кипарисы, можжевельники и несколько пальм по-прежнему охраняли спокойную гладь пруда. На месте оставалась и сосна пиния с кружевной кроной. Мама рассказывала маленькому Андрюше, что именно с неё Буратино стрелял шишками в Карабаса Барабаса. Вдали виднелись родные изумрудные крымские горы.

— Не совсем Юрский период по растительности, но что-то юрское в этом есть, — с удовлетворением отметил Костров.

— Скорее поздний меловой, — заметила Кайли.

— Тогда начнём экскурсию с этой эпохи! — тут же предложила Ксюша.

Андрей застыл у пруда, всматриваясь в небесное отражение. Вдохнул влажный воздух, попытался уловить нотки магнолии — но их перебивал резкий запах мокрой хвои.

Он поднял голову и впервые заметил то, что ускользало в спорах о биомах. Над Нижним парком, над исчезнувшими розариями и прудами, висела пелена искусственного тумана — как дымка, которой художник скрывает недочёты. Она стелилась по земле белыми клубящимися змеями, поднималась к кронам и, подсвеченная снизу невидимыми лампами, казалась живым, пульсирующим организмом.

Кайли остановилась и принюхалась.

— Чем это пахнет?

— Гнилью и хвоей, — сказал Генри. — Так пахнет теплица, которую забыли проветрить.

Андрей заметил тонкие форсунки, вмонтированные в стволы старых секвой и в каменные бордюры дорожек. Они с шипением выбрасывали струи мелкой воды, которая, смешиваясь с нагретым воздухом, превращалась в покрывало.

— Датчики влажности и температуры, — с гордостью сказала Катя. — Имитируем условия тропического леса юрского периода.

Ксения запечатлела аскетичный профиль Менделя и добавила пару селфи. Кайли, подражая ей, щёлкнула цифровым. Тишину парка пронзил оглушительный хор цикад.

— Что же, друзья, приглашаю в наш маленький музей, — улыбнулся Сидоров.

Дорожки, вымощенные плиткой, успокаивали взгляд. Но перемены не укрылись от Андрея. Здание музея уцелело. А вот художественную галерею цинично переименовали в «Музей Мезозойского парка». Одна из оранжерей стала сувенирной лавкой.

Внутри царила разруха. Стены, когда-то украшенные полотнами крымских художников, завешаны грубой холстиной. Вместо картин на мольбертах — каркасы будущих витрин, ожидавших окаменелости. Запах краски и штукатурки смешивался с резким запахом формалина. Рабочие сновали между лестницами и ящиками.

Здесь он впервые прикоснулся к Айвазовскому, Куинджи, Волошину. Теперь вместо них будут кости. Здание галереи «Киммерия» было посвящено древней земле Тавриды — но его душу вырвали, заменив чуждым.

За завесой тумана, в нижней части парка, на месте прежних розариев было пусто. Только новые клумбы с сиренью и ровные дорожки. А там, где раньше цвели розы, теперь стоял огороженный пустырь под застройку. Андрей понял: сначала вырубили розы, потом посадили сирень, потом поставят вольеры. Сад не просто переделывают — его переписывают, как черновик. Он не сказал этого вслух. Просто стоял и смотрел.

— Между прочим, мы возвращаемся к старой проблеме, — Патрик вставил реплику с ловкостью матёрого журналиста. — Ваш биогенетический цикл, Катерина, безупречен. Но вас обвинят в «Игре в Бога».

Андрей с любопытством взглянул на Фалину, ожидая бурной реакции. К удивлению, Катерина приняла вызов.

— «Игра в Бога»… — скривилась она. — Как же любят эту фразу наши экологи. По их логике, вся наука — «игра в Бога».

— Вопрос не в том, есть ли Бог, — заметил Сидоров. — Вопрос в том, кто дал нам право решать за него.

— Сто лет назад люди с благоговением внимали дарам науки, — вставил Костров. — А теперь хор невежд кричит: «Не игра ли это в Бога?»

— Просто люди стали задумываться об ответственности, — вздохнул Патрик.

— Загнать бы их на пару месяцев в мир без горячей воды и антибиотиков, — Катя не собиралась сдавать позиции. — Мигом стали бы апологетами прогресса!

— Наш Стас был бы счастлив, — хмыкнул Костров.

— Пичкин, что ли? — Катя вскинула брови. — Да, пока в больницу с воспалением лёгких не загремел, идиот.

— Стас Пичкин — это перебор, — осторожно заметил Андрей. — Но увлечение «зелёными» идеями не всегда признак невежества. Люди просто хотят жить в согласии с природой.

Катерина посмотрела на него с иронией.

— Это мы уже проходили в Раннем Средневековье. Милый девятый век. Городов почти нет, натуральное хозяйство, поголовная безграмотность. Монахи время мерили сгоревшими свечами…

— А мне нравится тут, — вдруг сказала Ксюша. — Даже туман этот. Пахнет как в бабушкином погребе, — добавила она и улыбнулась.

Андрей с удивлением осознал, что они в уютном круглом зале для просмотра фильмов. Сидоров указал на стулья перед большим экраном.

Свет мгновенно погас. На экране огненные языки пожирали обугленные стволы, скалы содрогались, с неба падал пылающий метеорит. Застывшие в последнем крике динозавры пробуждали древний животный страх.

Ксения в темноте выудила телефон и торопливо защёлкала. Катя обернулась и шикнула. Экран смартфона слепил; Ксения обиженно спрятала его в сумочку.

— Это «Король динозавров», — тихо сказал Генри на ухо Кайли. — Я его в детстве смотрел.

— Потому и молчишь?

— Потому что узнаю каждую сцену.

Экран вспыхнул сочными красками. Спокойный Филеас Фогг — в безупречном синем костюме и с неизменной тростью — вместе с верным Паспарту взирали на бушующий вокруг ад.

— Вздор, Паспарту! — Фогг даже бровью не повёл. — Наука позволит нам оживить динозавров!

Костров тихо засмеялся — первым. Андрей не смеялся. Он смотрел, как мультяшный англичанин, не дрогнув, шагает сквозь гибель. Пугала не сама гибель мира — пугала лёгкость, с которой её обещали исправить.

Рядом Фалина подалась вперёд, ловя каждое слово. В темноте её профиль был резок и собран.

— Тот, кто авансом боится помех, в сомнениях упустит свой шанс на успех! — наставительно поднял палец Фогг.

Экран наполнился идиллическим пейзажем: задумчивый Мендель среди моря цветущего гороха. Сидоров в темноте самодовольно кивнул. Костров наклонился к Андрею:

— Менделя вставил академик. У него дед горох растил.

— Мендель осознал: наследственность — не расплывчатое пятно, а ясный набор единиц, — вещал Фогг. — Сегодня мы называем их генами. А в 1869-м Фридрих Мишер отыскал вещество, которое зовём мы ДНК. В 1953-м Уотсон и Крик расшифровали её структуру.

На мониторе вспыхнула объёмная спираль, переливающаяся радужными оттенками.

— Красиво, — прошептала Ксения, забыв про телефон.

— Как в «Матрице», — хмыкнула она громче.

Андрей покосился на неё и ничего не ответил. Ксения улыбнулась, не поняв.

— Но динозавры вымерли! Где взять их ДНК? — резонно возразил Паспарту.

— Верно. — Фогг подмигнул, словно фокусник. — И тут появляется РНК! В двадцать первом веке русская исследовательница Екатерина Фалина, трудясь над селекцией сирени, выстроила математическую систему кодонов. Теперь мы способны описать ДНК любого организма — как уравнение! И восстановить утраченный код.

Экран показал знакомый дендрарий с рядами сирени, затем — Фалину в белом платье, выводящую формулы. Сама Фалина смотрела на экран, не мигая.

— В 2005-м американка Мэри Швейцер обнаружила остатки мягких тканей динозавров, — продолжал Фогг. — Наши учёные под руководством академика Сидорова сумели воссоздать геном тираннозавра!

Сидоров в темноте едва заметно наклонил голову. Генри восхищённо привстал.

— Швейцер… Я читал её работы. Невероятно, что вы дошли до этого.

— Мы не «дошли», — холодно поправила Катя.

Генри откинулся в кресле, слегка озадаченный резкостью. Кайли чуть повернула голову — и Андрей впервые за день отчётливо увидел: взгляд её был не на экране, а на Кате. Короткий, оценивающий. Генри тронул её за локоть, и она отвернулась к мультфильму.

Фогг как ни в чём не бывало продолжил:

— Крокодил или страус — ближайшая родня. Яйцеклетка, ядро, и — жизнь! Всё гениальное просто.

Экран заполнил меловой лес. Маленький тираннозавр резвился на поляне, детёныш брахиозавра выбирался из скорлупы.

Кайли тихо ахнула и схватила Генри за руку.

— Ты только посмотри… Это же настоящее чудо.

— Или чудовище, — так же тихо ответил Генри, не отрывая глаз от экрана.

Андрей украдкой взглянул на Фалину. Та смотрела на экран, чуть подавшись вперёд, и по её лицу скользнула тень — то ли гордости, то ли чего-то, что она сама боялась признать.

— А мы с тобой, Паспарту, отправляемся в Крым! — объявил Фогг. — Там нас ждёт единственный в своём роде Мезозойский парк с живыми динозаврами!

Андрей смотрел на Катю и впервые думал не о науке, а о девочке, которая когда-то шла с отцом по рынку за краном.

Фогг и Паспарту поднялись на лифте на вершину Эйфелевой башни.

— Разумеется, находились и те, кто возражал, — продолжал Фогг. — Кричали о кощунстве, таскали плакаты с Франкенштейном — излюбленный приём отсталых умов…

— Это проделки Фикса, проделки Фикса! — выкрикнул Паспарту.

Патрик тихо хохотнул.

— Ты совершенно прав, приятель!

Из-за купола выступил Фикс в цилиндре. Он продемонстрировал плакат: чёрный контур диплодока, перечёркнутый алым крестом. «Stop!»

Кайли невольно усмехнулась. Генри сжал её ладонь, беззвучно прося потерпеть. Фогг на экране фыркнул, поправляя ярко-жёлтый галстук.

— Как банально, Фикс. Ваш союзник — страх перед неведомым. Но науку не остановить.

— Что же делать? — в панике воскликнул Паспарту.

— Ты забыл, мой мальчик: не говори «гоп», пока не перепрыгнешь! — Фогг назидательно поднял палец вверх. — И я бы на месте Фикса не стал кричать «гоп». Мой знакомый Альберто Сантос-Дюмон как раз направляется к нам на своём дирижабле!

Из-за крыш выплыл серебристый дирижабль. Из динамиков неслась бодрая песенка. Андрей различил только «Фикс» и «победим».

И тут он увидел то, чего не увидел никто.

Фалина подалась вперёд так резко, что спинка кресла скрипнула. В темноте её лицо стало на секунду детским — не собранным, не холодным, а распахнутым. Она смотрела на дирижабль, и губы её беззвучно шевелились, повторяя слова песенки. Взрослая женщина в розовой футболке, кандидат наук, гроза экологов, — она подпевала мультяшному авиатору, как подпевала когда-то, и не знала, что это видно.

Андрей отвёл взгляд. Не из деликатности — просто это было не для него.

Песенка кончилась. Дирижабль скрылся за Эйфелевой башней. Фалина откинулась в кресле, и лицо её снова стало прежним — резким и собранным. Она почувствовала на себе взгляд и обернулась.

Андрей смотрел на экран.

Она помолчала. Потом тихо, только ему:

— Восемь лет. Я его обожала.

— Сантоса-Дюмона?

— Мультфильм. И его. — Она усмехнулась. — Смотрела на кассете, пока плёнка не порвалась.

Андрей не нашёлся что сказать. Фалина смотрела на экран, где уже снова мелькали брахиозавры среди саговников.

— Я не прошу вас это любить, — сказала она, не поворачиваясь. — Я просто хочу, чтобы вы знали, откуда я пришла. Не из лаборатории.

В зале снова стало тихо. Генри что-то шептал Кайли. Ксения листала телефон под столом. Сидоров сидел неподвижно.

Андрей понял, что впервые за весь день Фалина сказала ему не тезис, а правду.

— Здесь будет вход в парк, — объявил Сидоров. — Дверь распахнётся, как только Фогг коснётся её тростью.

— Замечательно, но… — Генри запнулся. — Почему именно Фогг и Паспарту?

— Они олицетворяют прогресс! — ответила Фалина. — Символ эпохи, где наука движется вперёд, не оглядываясь на консерваторов. Как свет Эйфелевой башни в 1890-м.

Костров одобрительно кивнул. Ксения торопливо что-то застрочила в блокнот.

Андрей рассеянно наблюдал за этим представлением. Персонажи мультфильмов и доисторические рептилии, формулы и летательные аппараты — всё сливалось в гротескную картину победившей генетики. Имя Фалиной звучало как приговор тому миру, где он когда-то чувствовал себя своим.

Свет вспыхнул так резко, что все зажмурились.

— Мальчик в кепке на экране — это вы? — вдруг спросила Кайли, когда зал уже наполнялся светом.

Костров поправил воротник клетчатой рубашки.

— Я. Только в кепке и без клетчатки.

Кайли кивнула и больше ничего не сказала.

Костров тоже.

Андрей посмотрел на Сидорова. Пожилой академик сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и улыбался — вежливо, как хозяин, благодарящий гостей за визит.

Сидоров поймал его взгляд и слегка наклонил голову.

Андрей кивнул в ответ и промолчал.

* * *

Отойдя от выставочного зала, компания снова оказалась у бирюзовой глади пруда. Андрей заметил высокий зелёный столб с дисплеем — обелиск из будущего.

Сидоров остановил гостей и подмигнул.

— Вот наша главная фишка. О парке будут рассказывать персонажи «Затерянного мира» Конан Дойла.

Ксения тут же вытащила телефон.

— Сейчас поснимаю!

Нажали «En» — появился почтенный англичанин во фраке.

— Добрый день! Я профессор Саммерли. Во-первых, головные уборы — солнце агрессивное. Во-вторых, две бутылки воды. В-третьих, не кормите динозавров. В-четвёртых, держитесь размеченных троп. Заблудитесь — идите к ближайшему столбу и нажмите красную кнопку.

Профессор исчез, уступив место карте. Кайли прыснула:

— «Не кормите динозавров». Как в зоопарке Бостона.

— Ага, — кивнул Патрик. — Осталось повесить «Руки не просовывать».

— Толя, почему именно герои Конан Дойла? — удивился Генри.

— А кого ещё брать? Русских романов про динозавров — раз-два и обчёлся, — с досадой ответил Сидоров. — Кроме Конан Дойла и вашего Спилберга…

— Постойте… — Патрик нахмурился. — У вашего Обручева было что-то о путешествии в прошлое.

— Обручев? Точно. «Плутония»… — Сидоров запнулся. — Но кто её сейчас помнит?

При имени Обручева что-то дрогнуло в Андрее. Дядя Коля называл «Плутонию» романом настоящих искателей: там люди не охотились на ящеров — они пытались понять их мир. А здесь динозавры стали экспонатами.

— Сейчас получите воду и шоколад, — сказал Костров.

— Шоколад? — удивилась Кайли.

— Воздух сильно озонирован. Шоколад в замороженной упаковке. При первой слабости — обязательно съешьте.

Группа двинулась к северо-западу. Раздали воду и кепки с диплодоком и тираннозавром. Андрей надел всё, кроме кепки. Кепку сунул в карман. Никто не заметил.

— Мороженое тоже советское? — спросила Саша.

— Обязательно. «Молочное», «Фруктовое», эскимо «Ленинградское».

— Почему такой выбор? — не скрывал удивления Патрик.

— Наш парк — сбывшаяся мечта детства, — ответил Сидоров. — Мы выросли на советской фантастике.

— У нас здесь вечно 1987-й, — кивнул Костров.

Воздух стал плотный, почти осязаемый — тонкая пелена на коже.

— Мягкий, — заметила Кайли. — Сказка.

— Слишком мягкий, — отозвался Генри, пробуя воздух рукой. — Так пахнет оранжерея, где годами не открывали окон.

На стволах кипарисов проступил мох — бархатистый, свисающий прядями. Ксения потянулась тронуть и отдёрнула руку:

— Он тёплый. Как живой.

— Не трогай, — резко сказал Костров. — Споры.

Андрей смотрел на мох и вспоминал седой лишайник на старой сливе в Никитском саду: «Видишь, Андрюша, ему нужно десять лет, чтобы вырасти на палец. Природа терпелива. А мы — нет».

Розарий сохранили, но на месте поляны тюльпанов выстроились ряды саговников. Начиналась аллея фонтанов. Из гранитных тумб били струи, в воздухе висел запах папоротников и смолистой хвои.

Аллея вывела к центральному фонтану — «Динозавры». Тираннозавр извергал поток воды. Вокруг кружились птеродактили, у подножия замерли стегозавры, брахиозавры, трицератопсы.

Ксения и Кайли застыли с телефонами.

— Боже, какая красота…

— Тираннозавр — и тот красивый, — тихо сказала Кайли. — Это неправильно. Он ведь не для того создан, чтобы быть красивым.

Андрей смотрел с тоской. Восхищение — бесспорно. Но и печаль. Дядя Коля у старого пруда повторял: «Вода помнит всё». А бронзовый ящер извергал воду, которая не помнила ничего.

Где-то за стеной кипарисов раздался низкий, влажный звук — не то вздох, не то стон.

Ксения опустила телефон.

— Это… что?

Костров не обернулся.

— Это ещё не парк. Это его предчувствие.

Фалина скользнула взглядом по Андрею — и улыбнулась одними губами.

— Пойдёмте. Настоящее начинается дальше.

Они прошли вдоль кустов роз, укрывшихся в тени гималайской сосны. Неприметные, дикие — но в их простой красоте была особая стойкость. Пока эти розы цветут — жив и дух старого сада.

Наконец добрались до секвойи. Огромное дерево пронзало небо, источая дурманящий смолистый аромат. Андрей коснулся шершавой коры.

— Сколько ей? — тихо спросила Кайли.

— Больше, чем парку, — ответил Генри. — Пожалуй, единственное здесь, что старше всех нас.

Кора под пальцами словно вздрогнула. Или это казалось.

Перед ними открылся новый фонтан — переделанный бассейн в форме трилистника. Струи взмывали в небо.

— Мы используем подземные артезианские воды, — с гордостью сказал Сидоров.

— Но не истощит ли это их? — с тревогой спросил Патрик.

— Вероятно, немного. Но в горах уже строят новое водохранилище.

Кайли опустила лицо.

— Вода здесь не льётся, — сказала она тихо. — Она тратится.

Андрей вспомнил слова песенки из мультфильма: «Нам мистер Фикс решил вредить, чтоб лорду Мейзу угодить. Должны его победить, Паспарту!» Победить кого? Старых учёных, создавших этот волшебный сад? Или тех, кто его поддерживал, — как дядя Коля?

Неожиданно они оказались перед обширной территорией, окружённой колючей проволокой. Сидоров приоткрыл калитку.

Сердце Андрея забилось тревожно. Это был тот самый лабиринт, изменённый до неузнаваемости. Бассейны превратились в одно большое озеро. Лишь парк из кипарисов, туй, лавра и сосен остался нетронутым.

— Боже… — выдохнула Кайли.

— Он… настоящий? — прошептал Генри. — Живой платеозавр?

Андрей вскинул голову, как от удара.

Между тёмным озером и каменистым подъёмом шёл живой платеозавр. Пятиметровый гигант с длинной изогнутой шеей. Маленькая голова с умными, полными детского любопытства глазами. Кожа мерцала оттенками зелёного и коричневого. Он срывал листья с саговников, замирал, поднимал голову и осматривался, словно слушая мир.

Ксения восторженно щёлкала камерой. Потом опустила телефон и посмотрела без экрана.

— Его зовут Петя, — небрежно бросил Сидоров. — Скоро и второй вылупится.

— Я их в детстве обожала, — улыбнулась Катя. — Помню картинку из книжки: триасовый период, платеозавр на фоне вулкана. Мечтала увидеть.

— И сотворила, — заключил Костров.

Кайли не сводила глаз с динозавра.

— Вы содержите его в неволе. Разве таким исполинам не положено носиться по прериям?

— Положено, — отозвался Сидоров. — Только вот в России нет ни триасовых прерий, ни равнин. Мы — холодная страна, Кайли.

Петя, завершив еду, приблизился к ограде и вытянул шею, вдыхая воздух возле людей. Глаза влажные и тёплые — ни злобы, ни страха, одно доверчивое любопытство.

Андрей шагнул вперёд. Костров жестом остановил его.

— Не надо, он ещё не привык к вашим запахам. Может испугаться.

Андрей замер. Вся мощь науки, техники и генетики, подарившая динозавру жизнь, оказалась бессильна перед простым правилом любого зоопарка: животному нужно время. Петя был чудом — но чудом ручным, зависящим от расписания кормлений и ветеринарных осмотров.

— Мы работаем с ними с первых дней, — пояснил Костров, вытирая пот. — Импринтинг. Мы первые, кого они видят. Для них мы — родители, защитники. Петя знает, что люди — это хорошо.

Ксения подняла телефон. Кайли медленно повернулась к ней, и в её карих глазах горело неподдельное восхищение, словно в них отражался свет давно ушедшей эпохи.

— Это… невероятно, — выдохнула она. — Я столько лет смотрела на кости. А он дышит.

Она замерла, жадно вдыхая воздух. Потом, будто спохватившись, обернулась к Генри:

— Генри, ты только представь. Такую махину — и в клетке. Я бы на его месте…

Генри не ответил. Он смотрел на Петю и не доставал камеру — и Андрей вдруг понял, что это не восторг. Это оценка. Генри смотрел не на чудо. Он смотрел на то, как устроена клетка.

Петя опустился на траву, подогнув задние ноги, — огромная довольная собака, улегшаяся после долгой прогулки. Снова опустил голову к саговнику и пережёвывал лист с зажмуренными от удовольствия глазами.

Костров глянул на часы.

— Экскурсия по расписанию. Дальше — Юрский зал.

* * *

Туман в Нижнем парке таял неохотно, будто сопротивляясь утру. Белая дымка распадалась на лоскуты, цеплявшиеся за ветви и оранжерейные купола. Солнце пробивалось сквозь остатки мглы, и каждая капля росы на листьях загоралась маленькой радугой.

— Для экскурсий и для динозавров туман будем делать слабее, — с гордостью сообщил Сидоров. — А в жару усиливаем. Ящерам нужна влага и защита от лучей.

Нижний сад ещё не стал юрскими зарослями, но привычные растения уже менялись. Свет, проходя сквозь водяную взвесь, не доходил до земли — вечная тень. Растения вытянулись и налились соком, и в их пышности чувствовалась нездоровая агрессия: они стремились поглотить друг друга, образуя чащи, где мог спрятаться многотонный ящер. Дорожки потеряли чёткость, гравий покрылся илом. Между корнями можжевельников разрослись гигантские папоротники, которые раньше едва выживали. На стволах появились наросты грибков.

— Это ваше уравнение? — тихо спросил Андрей у Кати, не поворачиваясь.

— Гипервыход биомассы. — Она кивнула. — Красиво, правда?

— Красиво, — сказал он без уверенности.

Ливанские кедры и испанская пихта обросли густым мхом. С нижних ветвей свисали пряди лишайников, как бороды. Воздух стал тяжёлым, пахнущим не смолой, а прелой хвоей и сырой землёй. Земляничник, обычно коралловый, выглядел старым: ствол тёмный, почти чёрный, постоянно блестел от капель.

Только «железное дерево» оказалось здесь по-настоящему дома — его предки росли в древних лесах Гиркании.

— Это оно первым приняло туман, — заметил Генри. — Смотрите — ветви опустились до земли и дали новые корни.

Кайли подошла ближе.

— Из одного дерева стало десять.

— Из одного дерева стало дерево, — тихо сказал Андрей. — Просто оно уже не помнит, что было одним.

Кайли посмотрела на него и промолчала. От постоянной сырости листва железного дерева сменилась с оранжевой на бордовую, почти фиолетовую.

Знаменитые восточные бассейны разрослись, укрытые ажурным куполом авиария. Внутри, в густой зелени, парили птеродактили.

Андрей застыл. Древние ящеры будто сошли со страниц палеонтологии: огромные, с перепончатыми крыльями и длинными хищными клювами. Одни отливали охристым, как выцветший песок, другие были пепельно-серые, словно из камня. Они бесшумно скользили, издавая хриплые звуки.

Кайли шагнула к куполу.

— Сколько их?

— Четверо, — сказал Сидоров.

— Всего четверо?

— На большее пока нет места, — резонно заметил он.

Пепельно-серый птеродактиль закладывал вираж у самого стекла. Ящеры чувствовали себя как дома — скользили меж крон, срывались в пике за гигантскими насекомыми. Их росчерки — охристые и пепельные — сплетались с буйством тропической зелени.

— Ну как вам? — Катя обвела взглядом собравшихся. — Это наши вторые, после тираннозавра, экземпляры.

Кайли ахнула и принялась снимать. Патрик что-то помечал в блокноте.

— А у них есть имена? — спросила американка.

— Конечно, — отозвался Костров. — Серых зовут Настя и Анжела, огненно-рыжих — Полина и Пати.

Генри тихо перевёл. Кайли засмеялась — коротко, будто споткнувшись о небо.

Птеродактили напоминали ожившие полотна Буриана: те же землистые оттенки, та же детализация, та же первобытная мощь. Хриплое карканье разносилось по авиарию, властно нарушая тишину сада.

— Слышите? — сказала Кайли. — Это не звук. Это возраст.

— Божественно! — выдохнул Патрик. — Словно рай! Но, Катя, как бы экологи не припомнили нам Франкенштейна…

— Ничего, мы на них натравим трицератопса! — весело отпарировала Фалина.

Костров расхохотался. Генри улыбнулся. Кайли — нет.

— Всё же жаль, что из Триаса у вас только платеозавры, — вздохнула Кайли.

— На что уж фрагменты ДНК нашли, — вздохнул Сидоров. — Но в будущем…

— А кого бы вы хотели увидеть, Кайли? — прищурилась Катя.

Кайли задумалась. Птеродактили, будто почувствовав её взгляд, синхронно сложили крылья и уселись на уступ у купола.

— Я всегда мечтала увидеть тава. Эти маленькие хищники — моя слабость. Цепкие пальцы на задних лапах — судя по скелету, они могли быть очень умными…

— Тавы, — повторил Андрей. — Ещё один хищник.

— Маленький, — уточнила Кайли.

— Маленький хищник — это всё ещё хищник.

Она посмотрела на него и промолчала.

Андрей присмотрелся. Водоём с туманами стал средоточием влаги — и именно вокруг него развернулась самая активная «юрская» экспансия. Саговники вплотную подступили к аллеям, а старый регулярный парк с его дорожками и куртинами расползался в сырой, шумный, живой лес. Хамеропсы и сабаль вытянулись и побледнели: листья их стали рыхлыми и покрылись тёмным налётом. Птеродактили, кружащие над водой, чувствовали себя превосходно, — но сад под ними перестал быть ботанической экспозицией. Он обернулся зоопарком, где сама коллекция Нижнего парка медленно уходила в тень и сырость.

— Я что-то притомилась… — смущённо произнесла Кайли.

— И правда… Немного кружится голова, — подхватила Ксения. В её голосе исчезла привычная насмешка — осталась обычная жалоба на самочувствие.

— Озон, — твёрдо заявил Костров. — Атмосфера здесь другая. Достаньте шоколад, который вам дали на входе.

— Шоколад? — удивилась Кайли, роясь в кармане куртки. — Ах да, эта странная горькая плитка. Я думала, сувенир.

— Там экстракт женьшеня и специальные аминокислоты, — объяснила Катя. — Углекислого газа больше, кислорода меньше нормы. Если не дать мозгу глюкозу, можно потерять сознание. Организм не привык.

Костров разломил плитку, протянул кусочки Ксении и Кайли. Андрей взял дольку, положил в рот. Горьковатый, терпкий вкус быстро прояснил сознание, развеял туман в голове.

Человек оставался гостем. Шоколад был не угощением — компенсацией.

Генри медленно жевал свою дольку, глядя на птеродактилей.

— А если кто-то не возьмёт шоколад? Забудет на входе? — чуть жеманно спросила Ксения.

Костров пожал плечами.

— Мы предупреждаем. На экскурсии всегда врач.

— А если врач сам забудет?

Никто не ответил.

Андрей проглотил последний кусочек. Во рту осталась горькая сухая плёнка. Он хотел сказать Кате. Обязательно хотел. Сейчас или потом — но хотел.

— И всё же я бы присела ненадолго… — улыбнулась Ксения. — Жаль, в Юрском периоде скамеек нет.

— Почему же нет? — спокойно возразил Сидоров. — Ещё как есть.

Через минуту Андрей понял, о чём речь.

«Фонтан слёз» — белая мраморная тумба с синей чашей, из которой тихо струилась вода. Только теперь рядом стояли небольшие гранитные фигурки двух брахиозавров и четырёх зауролофов. Напротив — две мраморные скамейки. Старый платан густо оброс мхом, напоминая полумезозойское дерево; рядом тянулись вверх древовидные папоротники.

— Теперь это фонтан «Динозавры на водопое», — торжественно объявил Сидоров. — Мы немного изменили ландшафт, чтобы гостям отдыхалось с удобством.

— Символично, — сказала Катя. — Миллионы лет назад они пили из настоящих рек. Теперь — из мраморной чаши.

Генри подошёл ближе, потрогал чашу.

— Мрамор тёплый.

— Это приятно, — улыбнулась Ксения.

— Мрамор не должен быть тёплым, — сказал Генри. — Под ним что-то есть.

Ему не ответили.

— Но ведь это копия Бахчисарайского фонтана, — выдавил Андрей.

— Не доказано, — махнул рукой Костров. — Якобы нашли в горах в пятидесятых, на свалке возле имения Юсуповых. Возможно, сталинский новодел. А настоящий — как стоял в Бахчисарае, так и стоит.

Андрей замолчал. Фонтан любви и восточной неги стоял теперь среди папоротников и гранитных динозавров. Розы никто не принесёт.

«Губернатор Борнео», — подумал Андрей, глядя на академика в тёмных очках.

— Должно быть место и приключениям в экзотических странах… — с напускной серьёзностью говорил Костров девушкам, явно что-то цитируя.

— В тропиках! — весело подхватила Катя, сверкнув голубыми глазами.

Генри отошёл от фонтана.

— Тёплый, — повторил он тихо, будто споря сам с собой.

Ксения, отдохнувшая, поднялась со скамейки.

— А пойдёмте дальше дино смотреть? Мы к фонтанам, что ли, пришли?

* * *

Повернув на юго-запад, они пошли по кромке Нижнего парка — мимо зарослей бамбука и уцелевших олив. Искусственный полив работал на пределе; воздух обволакивал тело, как в тропиках.

Андрей поёжился. Оливы, веками помнившие сухие крымские ветры, сбились в растерянные кучки. Серебристая листва никла под напором тумана, стволы покрылись бледным налётом мха.

Беседка, увитая диким виноградом, напоминала теперь приземистый доисторический шалаш.

— Генри, — тихо окликнул Андрей. — Ты когда-нибудь видел, чтобы олива мхом обрастала?

Генри потрогал ствол ближнего дерева.

— Нет. Никогда. — Он помолчал. — Это не преображение. Это переписывание памяти.

Андрей молча пошёл дальше.

На площадке Сидоров коснулся сенсорной панели. На экране появилась голубоглазая блондинка в старомодной шляпке.

— Добрый день. Меня зовут Глэдис. Дилофозавры — одни из первых крупных плотоядных динозавров. Обитали на рубеже Триасового и Юрского периодов. Длина — до семи метров, вес — до четырёхсот килограммов. Оставайтесь на безопасном расстоянии от ограждения.

— Не позволяйте их изяществу обмануть вас, — вещала Глэдис. — Это смертоносные и проворные хищники.

Патрик тихо хмыкнул.

— Что? — обернулась Кайли.

— Говорит, как инструкция по эксплуатации, — ответил он.

С высоты открывалась балка Темирсу. Внизу, у берега, бродили два дилофозавра. Водопады низвергались хрустальными каскадами.

Кайли припала к биноклю и ахнула.

Одна из самок прохаживалась по берегу. Чешуя переливалась изумрудом и охрой, веерообразные гребни горели оранжевым. Вторая, меньше и изящнее, держалась в стороне. Окрас её был приглушённым, земляным.

Старшая замерла, вскинув голову. Тишину разорвал короткий треск:

— Трак-трак-трак.

Младшая припала к земле. Кто-то из группы невольно шагнул назад.

— Мы назвали их Лара и Вика, — негромко сказал Сидоров. — Вырастить оказалось трудно. Но наша Катя справилась.

— Дилофозавры… — выдохнула Кайли. — Настоящие дилофозавры…

Андрей держался в стороне. Лицо Кайли озарял тот же ребяческий восторг, что час назад светился у Кати. Сходство кольнуло холодом.

Лара подошла к воде, наклонила голову, гребни почти коснулись ручья. Замерла, будто вслушиваясь, затем сделала медленный глоток.

И это было так просто, что Андрей на миг забыл о тревоге.

— Смотрите! — вскрикнула Кайли. — Вторая делает то же самое!

Вика, дождавшись, пока Лара закончит, осторожно вошла в воду. Жёлтые гребни впитали свет, став почти прозрачными. Она пила мелкими торопливыми глотками, поглядывая на старшую.

Катя улыбалась. В улыбке было столько гордости, сколько бывает у матери, глядящей на своего ребёнка.

— А они действительно плюются ядом? — с интересом спросила Ксения.

— Ещё как! — подтвердила Катя. — Нервно-паралитический. Способен ослепить или парализовать даже крупного лося.

— Сюда не дотянутся, — усмехнулся Сидоров.

— А для местной фауны Лара и Вика — серьёзная угроза, — заметил Костров. — Для зайцев визит сюда — билет в один конец.

Андрей оглянулся.

— Костров. Вы только что сравнили динозавра с билетом.

— А что не так?

— Ничего. Просто заяц не покупал.

Костров открыл рот, потом закрыл.

Лара повернула голову и уставилась прямо на смотровую площадку. Жёлтый немигающий глаз остановился на Андрее. Она сделала шаг. Потом ещё один. Гребни стали насыщеннее.

Внезапно резко развернулась и вперила взгляд в скалу, где затаилась группа. Вика, как тень, повторила жест.

Сидоров жестом велел всем замереть. Медленно поднял руку.

— Всё в порядке, девочки, — сказал он спокойно. — Мы просто наблюдаем.

Лара успокоилась, но продолжала следить за каждым движением. Вика нервно переступала с ноги на ногу.

— Они вас понимают? — выдохнул Генри.

— Выросли в нашем центре, знают нас, — пояснил Сидоров. — Умны, как сказочные драконы.

— Сказочные драконы людей едят, — съязвил Генри.

Прошло несколько томительных мгновений. Лара отвела взгляд. Вика, подражая, перестала проявлять агрессию. Дилофозавры вернулись к прогулке вдоль берега.

— Кирик-кирик… т-ра-т-ра-тра! — переговаривались они.

— Индейки какие-то, — пробормотала Саша. — И правда, словно полуптицы.

— Динозавры и есть переходное звено между рептилиями и птицами, — кивнул Сидоров. — Кстати, в отличие от современных пресмыкающихся, они невероятно верны партнёру. Как лебеди.

— Что будет, если они вырвутся? — с тревогой спросила Ксения.

— Ничего страшного, — отмахнулся Сидоров. — Тут поблизости нет другой полноводной реки. Вернутся обратно.

Заметив восхищение Кайли, он добавил:

— Вы ещё не видели, как во время охоты они распушают воротники! Красные, зелёные, синие полосы — целый калейдоскоп.

Кайли ахнула.

— Красные, зелёные, синие, — повторил Генри. — Как вывеска.

— Что? — не поняла Кайли.

— Ничего. Просто красиво.

Успокоившись, Лара направилась к водопаду. Вошла в прохладные струи, и вода засверкала на чешуе россыпью бриллиантов. Вика последовала за ней, держась в стороне.

— А что они едят? — поинтересовалась Саша.

— В основном мясо, — ответил Сидоров. — Специально выращенный скот. Кролики. Кое-что ловят сами, но это скорее для развлечения.

— Кроликов жалко, — вздохнула Саша.

— Что поделать. Это природа, тут свои законы.

«Для развлечения», — подумал Андрей. Ладно бы еда. Но промолчал: спорить с «это природа» было бесполезно.

Анатолий Семёнович указал на бревенчатый домик на другом берегу.

— Зимний вольер Лары и Вики. В конце ноября мы их туда перегоняем.

Динозавры здесь всерьёз и надолго. Они не были гостями, которых можно вежливо проводить обратно в пробирку.

— А сколько они живут? — тихо спросила Кайли.

Сидоров почесал подбородок.

— По нашим расчётам, лет тридцать-сорок. Может, больше. Мы ведь первые, кто это считает.

Никто не знал наверняка. Эти существа вырваны не только из своего времени, но и из цепочки «хищник — жертва», из ритмов смены сезонов. Теперь всё это приходилось создавать заново, полагаясь на модели.

— А если восемьдесят? — спросил Андрей.

Сидоров посмотрел на него — спокойно, без раздражения.

— Мы готовы ко всему.

— Ко всему — это не срок, — тихо сказал Андрей.

Сидоров доброжелательно улыбнулся.

— Вот когда они проживут восемьдесят, тогда и поговорим. А пока — любуйтесь.

И повернулся к девушкам.

Вика первой покинула воду. Стряхнув влагу, двинулась к каменной россыпи у подножия утёса и улеглась в тени. Намокшие гребни потемнели.

Лара оставалась под водопадом. Замерла, подставляя спину под удары струй. В этой неподвижности угадывалось нечто созерцательное, почти человеческое.

Андрей смотрел на Лару. Вода стекала по её гребням двумя светящимися струями — точно следы слёз.

Костров шагнул к краю обрыва.

— Любопытно, — произнёс он ни к кому не обращаясь. — У них нет нашего понимания «чужой территории». Вся долина для них — единый дом. Их мир заканчивается там, где исчезают вода и растительность.

В этой невинной ограниченности чувствовалось нечто пугающе гармоничное — будто природа сама понимала: нельзя давать этим существам слишком много простора.

Кайли опустила бинокль.

— Красиво, — сказала она.

— Да, — ответил Андрей.

— Вам не нравится, — сказала она вдруг.

— Понравилось, — соврал он.

— Нет, — сказала Кайли. — Когда я говорю «красиво», я имею в виду картинку. А вы смотрите как на чужой дом, куда вас не пригласили.

— А меня и не приглашали, — ответил он.

Кайли долго смотрела на него.

— Меня тоже, — сказала она.

Патрик закрыл блокнот.

— Жарко, — объявил он бодро. — Идём дальше?

— Идём, — сказал Сидоров и первым двинулся к дорожке.

Андрей двинулся следом. Генри шёл рядом и молчал. Только у самого выхода с площадки он сказал — так, чтобы слышал один Андрей:

— «Готовы ко всему». Знакомо.

Андрей оглянулся. Генри уже смотрел на тропу.

* * *

Незаметно они вошли в Бамбуковую рощу. Высокие стебли, подобно колоннам из нефрита, уходили в небо. Кайли зачарованно оглядывалась. Костров заметил, что здесь собраны диковинные виды бамбука со всего света — от исполинов до карликов.

Сидоров открыл калитку пультом, впуская гостей в мир, где время пошло вспять.

Андрей не верил глазам. «Монтедор» с розариями превратился в затерянный мир. Заросли можжевельника и крымской сосны ещё держались, но саговники и древовидные папоротники уже уверенно захватывали пространство. Можжевельник теснили всё настойчивее. Взрослые растения оделись в мягкую чешую. Стволы наливались мощью с пугающей скоростью, покрываясь эпифитными мхами. Хвоя раздалась вширь и заиграла бирюзовым отливом.

Преобразилась и крымская сосна. Её кроны выстраивались в чёткую «этажную» структуру — ярусы ветвления, словно сошедшие с древних окаменелостей. Древесина стала рыхлой, но росла с неистовой скоростью. Кора лопалась продольными полосами, обнажая живые ткани.

Генри потрогал такую рану пальцем.

— Дерево болеет, — сказал он.

— Оно растёт, — возразил Сидоров.

— Оно болеет ростом, — сказал Генри.

Дорожка вывела их к лужайке с огромным рукотворным озером. Папоротники оплетали берега, свисая над водой.

Мексиканская горка, которую Андрей помнил скромным холмиком, теперь возвышалась скалистым островом посреди тёмной глади. Вода подобралась к самым корням папоротников, и в ней дробились отражения гигантских хвощей и саговников. Беседка чудом уцелела среди доисторического буйства. Деревянные колонны оплели лианы. На вершине высились древовидные плауны, их спороносные колоски тянулись к солнцу.

— Что это за звук? — спросила Кайли.

— Какой?

— Трубный. Будто где-то далеко зовут.

Но Сидоров уже шёл дальше, вниз по дорожке.

Звуки нарастали: шелест листвы, треск цикад и где-то — трубный зов, от которого, казалось, вздрагивало всё внутри.

Ксения застыла.

У самого берега два брахиозавра — огромные, тёмно-зелёные существа — торжественно поднимались из воды, оглашая окрестности гудящим рёвом. Чешуйчатая кожа тускло поблёскивала. Солнечные лучи выхватывали то болотно-зелёные, то графитовые оттенки, хвосты — с черно-синими полосами.

Великаны двигались медленно, с достоинством старых королей. Выйдя на сушу, гиганты не спеша начали есть. Длинные, гибкие шеи плавно опускались к земле, захватывая сочные пучки травы. Время от времени они издавали протяжный трубный крик, эхом разносившийся над водой.

— Это творение нашей Кати! — с гордостью возвестил Сидоров.

— Особенно при лунном свете они кажутся сотканными из снов, — Катя озарила всех сияющей улыбкой. — Ночные прогулки — их стихия.

Ксения не могла оторвать взгляда от бронзовых гигантов.

— Невероятно… Просто невероятно, — прошептала Кайли.

Сидоров с мягкой улыбкой подтолкнул американку вперёд.

— Подойдите ближе, не бойтесь. Они совершенно безобидны, мирные травоядные. Можете даже дотронуться, если решитесь.

Кайли сделала несколько робких шагов. Брахиозавры не замечали её, продолжая щипать траву. Она протянула руку и осторожно коснулась тёплой, шероховатой чешуи на ноге одного из них.

— Живой, — прошептала Кайли, не отнимая руки. — Он тёплый.

— Мрамор тоже был тёплый, — сказал Генри, не глядя на неё.

Кайли обернулась, но Генри уже смотрел на озеро.

— Их зовут Берта и Беата, — с мальчишеским задором произнёс Костров.

Кайли провела рукой по шершавой коже Берты, ощущая под пальцами древнюю силу. В глазах её стояли слёзы. Она обернулась к Кате и встретила её тёплый ободряющий взгляд.

Беата медленно повернула голову к гостям. Её огромный спокойный глаз сфокусировался на Кайли. В этом взгляде не было ни капли агрессии — лишь любопытство и величавое безразличие. Динозавр моргнул тяжёлыми складками кожистого века и снова вернулся к еде.

— Они почти ручные… Мы их с яиц растили, — прищурился Костров.

Группа стояла, заворожённо наблюдая за неспешным пиршеством гигантов.

— Они похожи на старых королей, — сказал Андрей, забыв, что говорит вслух.

— На кого? — переспросил Генри.

— На королей, которые доживают в парке, — ответил Андрей. — Никого не трогают. Никого не боятся. Но всё равно под замком.

Генри посмотрел на него долго.

— Вы заметили, что у них нет поводков? — спросил он.

— Пока нет, — сказал Андрей.

— А клетки? — спросил Генри.

— Клетка — это всё, что вокруг них, — ответил Андрей.

Генри отвёл взгляд и не переспросил.

Берта вскинула голову и издала низкий трубный звук. Беата отозвалась ей, и они направились к озеру. Вода расступилась перед ними, и гиганты погрузились в прохладную глубину, оставляя за собой лишь круги на спокойной глади.

Через несколько мгновений они вышли на другой берег и продолжили неспешную прогулку.

— А откуда здесь озеро? — изумлённо спросил Андрей.

— Из ручьёв, — сказал Костров. — Два озера. Остальное — как было. Пастбища — до самого шоссе.

— Кстати, вы немногие, кого сюда привели, — заметил Сидоров. — Туристы будут смотреть на них со смотровой. В бинокли.

Патрик поднял телефон и сделал несколько снимков.

Берта подняла голову и издала протяжный, тоскующий трубный звук.

Кайли посмотрела на Андрея.

— Тоже король, — сказала она.

— Да, — ответил он.

— И его тоже посадили в парк, — сказала Кайли.

— Да, — ответил он.

— А он об этом не знает, — сказала Кайли.

— Не знает, — согласился Андрей.

Кайли хотела сказать ещё что-то. Андрей ждал.

Она не сказала.

Катя смотрела на гигантов и улыбалась — той же улыбкой, с какой три часа назад в просмотровом зале встречала кадры, где Фогг и Паспарту обещали возродить динозавров: «Yes, lord Maze… We should do it!»

«А с Запада несло викторианским чванством, летело конфетти и подвывал канкан», — вспомнилось ему. Словно снова вернулся 1855 год.

— Ну что, идём? — улыбнулся Сидоров, указывая на тропу. — Нам ещё до темноты надо многое успеть увидеть.

Ксения оглянулась напоследок.

Путники двинулись на восток.

Андрей шёл последним. Он оглянулся — раз. И ещё раз.

* * *

— Неужели в вашем мезозойском парке совсем не найдётся места морским динозаврам? — поинтересовалась Кайли, скользя взглядом по обочинам дороги, которые уже обнимали стройные сосны и гордые кипарисы. По обе стороны тянулась колючая проволока под напряжением да электропастухи.

— Плезиозавры будут, — отозвался Костров. — Закончили переговоры о строительстве морского загона.

— А остальные?

— Увы… — Дмитрий Вячеславович развёл руками, как человек, признающий бессилие не перед чужой волей, а перед порядком вещей.

— Жаль, — вздохнула Кайли. — Брахиозавры живут, дилофозавры резвятся, даже платеозавр радует глаз, а морским гигантам не повезло…

— Да и где тут разместить морских исполинов? — заметил Сидоров. — Плезиозавру места хватит, а тилозавру нужен целый океан.

— А я в детстве грезила об эндоцерасах, — Катя прикрыла глаза. — Как увидела в книге их сияющий синий конус с переливающимися линиями — так и не смогла забыть.

— Не хотите ли вдохнуть жизнь и в них? — с лукавой улыбкой поинтересовался Патрик.

— Мечтаю! Но, боюсь, от них не осталось даже призрачной искры.

— А вам нравятся эндоцерасы? — Ксения подмигнула американцам.

— Эндоцерас, — сказал Генри. — Ну да. Мой дед держал такого в аквариуме.

Ксения рассмеялась. Катя рассмеялась тоже.

Андрей шёл позади и переводил. Слово «грезила» он передал как «dreamt». Потом подумал и добавил: «мечтала о том, чего нет и не будет».

Она выросла на окраине, где из природы — тополя во дворе. И всю жизнь тянулась не в лес, а в Ордовик.

Неожиданно они вышли на смотровую площадку, откуда открывался вид на нижнюю часть Приморского парка.

Андрей невольно вскрикнул. В отличие от самого Никитского сада, этот уголок было невозможно узнать. Вся территория засажена саговниками и древовидными папоротниками. В центре раскинулось огромное озеро, с лихвой превосходившее старое озеро при Японском саде. Тёмная вода стояла неподвижно, и над самой поверхностью клубилась лёгкая дымка.

— «Монтедор» мы два года перекраивали, — болтал Костров. — Люди, которые сюда приезжали до нас, знали тут каждый куст. А теперь этот куст — вот здесь, — он показал на воду, — а другой — вон там, под саговником.

— И никто не жалуется? — спросил Генри.

— Жалуются, — сказал Костров. — Пишут. «Где наши канны», «где наша беседка», «где наш Фонтан слёз». — Он усмехнулся. — Хорошо, что вас не предупредили.

— А вообще, — добавил он, помолчав, — природа ко всему приспосабливается. Даже к тому, чего не знает.

— Приспосабливается, — согласился Андрей.

— А вы с чем-то не согласны? — спросил Костров.

Андрей посмотрел на озеро.

— К тому, чего она не знает, она приспосабливается легко, — сказал он. — А к тому, что помнит, — нет.

— А кто не приспосабливается?

— Беседка. Она просто стоит, пока не упадёт. — Он помолчал. — Как память.

Костров не ответил.

— Взгляни-ка… — Кайли легонько толкнула Генри, указывая вниз.

— Что случилось? — Генри ожидал чего угодно, но только не этого.

— Там… дипло…

И вправду: вдали, на пологом берегу среди холмов с высохшей травой, спокойно пасся диплодок. Не ископаемый скелет в музейной витрине, а живое, дышащее существо. Его кожа цвета слоновой кости светилась тёплым светом. Массивное тело плавно покачивалось, позволяя длинной шее дотягиваться до сочных верхушек деревьев у кромки воды. Хвост, похожий на гигантский хлыст, лениво рассекал воздух. Небольшая голова с парой зорких глаз обозревала окрестности.

— Это диплодок Дима, — с гордостью объявил Сидоров. — Ещё одно творение нашей Катюши.

Ксения, не медля ни секунды, принялась снимать на телефон.

Кайли достала бинокль и пристально рассматривала диплодока: складки кожи, игру мускулов, маленькие глаза, полные безмятежного покоя.

— Чувствует он себя превосходно, — продолжил Сидоров.

Кайли опустила бинокль.

— Как его зовут по-настоящему? — спросила она.

— По-настоящему, — ответил Сидоров.

— Диплодок — это вид. А имя?

Сидоров не ответил сразу.

— Имя есть, — сказал он. — Дима.

Кайли кивнула и снова поднесла бинокль к глазам.

Андрей взглянул в бинокль, и горечь опять подступила к горлу.

Катина парниковая машина переменила и Приморский парк. Магнолия Гартвиса утратила свою геометрическую правильность: её широкопирамидальная крона, которую десятилетиями показывали как образец формы, «поплыла». Нижние скелетные ветви обнажились, покрылись серо-бурыми пятнами, листья измельчали и потускнели. Под кроной завёлся сырой полумрак, в котором гнили корни, и каждую весну дерево распускалось всё позже и неохотнее. Вокруг ствола стояла неглубокая, но постоянная вода, и старые корни, привыкшие к сухой крымской щебёнке, задыхались. Магнолия оставалась живой, но словно постарела вдвое быстрее: дерево-памятник сделалось деревом-пациентом, за которым смотрители ходили с дренажными трубками, как за тяжелобольным.

Пальмы переменились по-другому — не умиранием, а одичанием. Хамеропс и сабаль малый, прежде аккуратные и солнечные, вытянулись и побледнели: листья стали длиннее и тоньше, растения — рыхлее, будто тянулись сквозь туман к ускользающему свету. Старые листья не засыхали, а гнили прямо на растении, и аллея утратила парадный ритм: теперь это был не ряд солидных пальм, а неряшливая поросль, местами задавленная подступающими саговниками и араукариями. А трахикарпус Мартиуса, самый капризный, стал похож на сгорбленного старика: ствол потемнел от сырости, крона поредела, и по весне он выбрасывал вдвое меньше новых листьев. Зато вокруг буйствовала «юрская» зелень — плотная, лоснящаяся, наглая, — и на её фоне старые обитатели парка выглядели ровно тем, чем и были: реликтами, случайно пережившими свою эпоху и застигнутыми чужой.

Зато Катя с восторгом взирала на своего «Диму».

За кустом саговника белела табличка: «Высокое напряжение! Опасно для жизни».

— Сюда приходят и наши брахиозавры, — пояснила Катя. — Монтедор и леса между Никитским садом, Отрадным и Восходом — их пастбище.

Кайли опустила бинокль, задумавшись. Генри застыл, заворожённый, и быстро делал наброски. Ксения, закончив съёмку, подошла к Сидорову.

— Дмитрий Вячеславович, можно подойти поближе? Сделать селфи с Димой? Это будет сенсация!

— Не стоит, — ответил Костров. — Диплодоки непредсказуемее и агрессивнее брахиозавров.

Кайли посмотрела на диплодока. Потом — на Сидорова. Потом — на Катю.

— Некрасивое имя, — сказала она. — Дима.

Катя улыбнулась.

— А как его ещё звать?

Вдруг диплодок поднял голову и издал протяжный звук, разнёсшийся эхом по округе. Все замерли.

— А теперь посмотрите в другую сторону, — сказал Сидоров с улыбкой.

Кайли поднесла бинокль. В отдалении паслись чёрно-зелёные брахиозавры, поразившие их ранее. Залитые солнцем на фоне группы кедров, они не возвышались теперь над деревьями, а словно прятались среди них: раскидистые ветви прикрывали их бока, и только шеи с медлительным достоинством поднимались над кронами. Один из брахиозавров опускал голову к воде, другой жевал ветку, и тени от них ползли по склону, как живые.

— Катя… Этот Мезозойский парк — вершина вашего гениального замысла… — проникновенно начала Ксения, ощущая, как в ожидании яркого сюжета её пульс ускоряется. — Что вы испытываете сейчас?

— Сейчас моя главная мечта — чтобы наш парк получил имя Льва Сергеевича Голосницкого, — произнесла Катя мягко. — Создателя книги «Путешествие в прошлое».

— Да ну его, — с пренебрежением отмахнулся Сидоров, будто отгоняя надоедливую осу. — Обычный автор советской книжки для подростков. Катюша, это же никуда не годится!

— Лев Сергеевич, может, и писал для подростков, но именно его книга пробудила во мне интерес к науке. Без «Путешествия в прошлое» этот парк не появился бы. Я никогда не забуду ту выцветшую оранжевую обложку, где чёрно-зелёный брахиозавр медленно бродит по доисторическому озеру…

— Катя, мы ведь претендуем на место в списке Всемирного наследия ЮНЕСКО, — вздохнул Сидоров. — Над нами посмеются, ей-богу.

— Но если имя Голосницкого нельзя, есть другой вариант — имя Вавилова? — предложила Катя.

— Генетик, — простонал Сидоров.

— Так мы же и возродили динозавров генной инженерией, — ответила Катя. — А талант Николая Ивановича признан во всём мире.

— У нас почти каждый второй генетический институт носит имя Вавилова. — Он снова вздохнул. — Он занимался сельским хозяйством. При чём тут динозавры?

— Имени Мичурина, — язвительно предложил Костров.

— Ну конечно, — с ехидным прищуром парировала Екатерина. — И памятник трактору у входа в парк поставим.

Генри и Кайли переглянулись и невольно рассмеялись.

— А какое отношение Мичурин имеет к динозаврам? — искренне удивилась Кайли.

— Такое же, как и к генетике, как и к агрономии, — процедила Екатерина. — Никакого.

— Ну он же часто полагался на интуицию, на чутьё… — робко попытался смягчить ситуацию молчавший до этого Андрей.

— Ага… как Чапаев в анекдоте: «Нутром чую, Петька, что литр, а по-научному объяснить не могу», — отрезала Фалина.

Андрей смутился, будто его застали врасплох.

— Я считал, что труд — это тоже способ менять природу, — сказал он, уже не отступая. — Не только код. Дядя прививал дички руками. Двадцать лет. И дерево менялось.

— Менялось, — кивнула Катя. — В пределах одного дерева.

— А вам этого мало? — спросил Андрей.

— Мне этого мало, — подтвердила Катя. — Дерево умрёт. А код останется.

Последовала пауза. Даже Генри оторвался от набросков.

— Тогда я неправильно перевёл, — сказал Андрей, глядя в сторону. — Я сказал бы «менял руками». А это другое слово. И я не знаю, какое правильное.

— Вы скажете мне его, — ответила Катя спокойно, — когда найдёте.

Она не спорила. Она просто оставила ему место — то самое место, где он хотел однажды встать. И Андрей вдруг понял: она даже сейчас не воспринимала его как возражение. Для неё он всё ещё был переводчиком.

Кайли вопросительно подняла брови, пытаясь разгадать русскую поговорку. Генри, напротив, расхохотался, вспомнив похожую байку.

— Мичурин здесь и правда ни к чему, — поддержал он.

— Тогда уж лучше имени Амалицкого, — предложила Катя, словно пробуя имя на вкус. — Владимир Прохорович. Он открыл Северо-Двинское местонахождение пермских позвоночных. Не динозавры, конечно, но пермский период — предшественник юрского. Связь очевидна.

Сидоров снова потёр переносицу.

— Амалицкий — это неплохо, — наконец произнёс он. — По крайней мере, хоть какая-то связь с ископаемыми. И имя звучное. Но… широкой публике оно мало что скажет. Придётся объяснять, кто это.

— Да и такой парк — имени Амалицкого? — Генри снова перевёл взгляд на диплодока внизу. — Я его уважаю, но всё-таки…

— А давайте, — предложила Кайли, — спросим у Димы! Как он протрубит, так и назовём!

Все дружно рассмеялись, разряжая напряжённую атмосферу, но Катя лукаво подмигнула:

— Хорошо, вот только Дима у нас не очень разговорчив. Боюсь, придётся нам самим решать. Дима! — крикнула она. — Назовём в честь палеонтолога? Давай, скажи нам, кого ты больше любишь!

Диплодок молчал, невозмутимо пережёвывая траву.

— Или генетика? — выкрикнула Катя.

И тогда Дима издал протяжный, мелодичный звук, который эхом разнёсся над рекой. Все замерли.

Анатолий Семёнович открыл рот, чтобы возразить, но не нашёл слов. Потом посмотрел на Кострова — тот развёл руками. Потом на Катю — та стояла с совершенно невинным лицом, как человек, который ни при чём.

— Он на всё отвечает, — проворчал Анатолий Семёнович. — Он вон на брахиозавров тоже отвечает.

— Так это же и есть ответ, — сказала Катя. — Он им родня. Мы — нет.

Она сказала это уже отвернувшись, глядя на воду.

— А он ответил нам. Значит, принял.

Сидоров махнул рукой.

Андрей смотрел на диплодока. Имя было единственным, чего в этом парке не существовало до людей. Диплодок, брахиозавр, саговник, озеро — всё было. А «Амалицкий» — этого не было и не могло быть ни в одной эпохе. Люди прикопали табличку к живому чуду и обсуждали, чью фамилию на ней написать.

Дима снова опустил шею к траве.