Однажды в Колумбии... (гет)

Расположившись в тени прибрежного валуна, Люциус лениво наблюдал за плескавшимися в воде Гермионой и Розой и размышлял. Прошло три месяца с тех пор, как в его жизни появились люди из его прошлой жизни.

Воспоминания вновь нахлынули на него. Он уже смирился с тем, что обречён жить в этом богом забытом месте под личиной того, кого всегда презирал. И, как ни странно, его вполне устраивал тот уклад, который устоялся в его жизни за последние восемь лет. В том мире не осталось людей, которые его любили и ради которых он жил. А в этом… Что ж, в этом мире его жизнь сложилась тоже неплохо. Он сумел завоевать благосклонность вождя, и у него была перспектива занять положение более высокое, чем то, что он занимал сейчас. Требовалось всего лишь убедить самого себя в том, что то, что ему предлагает судьба, — действительно самое лучшее, что только может быть.

Первый год, оказавшись в этом месте, он сгорал от желания оказаться у границ, которые можно было пересечь, вернуться в свой мир и продолжить то, чем он занимался, прежде чем попасть сюда. Но, как он честно сказал Гермионе, он очень быстро понял, что выбраться отсюда невозможно. Поэтому перестал рваться в сторону границ и несколько последующих лет убеждал себя в том, что его жизнь сложилась не так уж плохо, и заставлял себя принять тот вариант его дальнейшей жизни, который ему предлагала судьба. В конце концов убедить себя ему удалось.

Но в этот раз, когда волшебники, получив известие о том, что на их территории применяется столь ненавистная им чужеродная магия, спешно отправились к тому месту, откуда поступил сигнал, Люциус даже не попросил, а потребовал взять его с собой. Откуда взялось это желание — он не понял и до сегодняшнего дня. Не иначе как перст судьбы, раз среди пришельцев оказался человек, которого он знал ещё в детстве. Прадед Люциуса действительно называл профессора Симидзу своим другом, как бы странно это ни было, ведь они были такими разными. И очень дорожил этой дружбой, хотя их общение сводилось к переписке, а личные встречи, насколько помнил Люциус, были весьма редки. Люциусу было шесть лет, когда прадед умер, с его смертью прекратилось и общение Малфоев с японским волшебником-учёным. Люциус не помнил всех деталей встреч с профессором Симидзу, на которые прадед брал его с собой. Но отчётливо помнил, что проказничал, каждый раз сваливая вину на домового эльфа. Возможно, прадед ему и не верил, однако наказывал всё равно эльфа. Профессор Симидзу в эти дела не вмешивался, но смотрел на Люциуса таким проницательным взглядом, что Люциус смущался и вздыхал с облегчением, когда приходило время расставаться.

И вот с этим человеком, единственным, которому удавалось всколыхнуть его совесть, судьба свела Люциуса вновь. Зачем — он даже не успел задаться этим вопросом. Ему просто стало страшно, когда Симидзу отлевитировал какого-то ребёнка, используя волшебную палочку — неопровержимое доказательство принадлежности к волшебному миру завоевателей. И он едва не выдал себя криком, когда чёрный дым охранной магии вырвался из земли прямо в том месте, где стоял профессор. Пока волшебники замыкали защиту, Люциус на негнущихся ногах подошёл к упавшему профессору. Он не сомневался, что японец мёртв, но испытывал непреодолимое желание хотя бы на секунду коснуться того, кто был частью его прежней жизни. Увидев, что Симидзу всё ещё жив, он быстро приказал сопровождавшим их магглам забрать раненого с собой. Ранен профессор был смертельно, так что показательной казни его подвергать не станут, но умрёт он, по крайней мере, в постели, а рядом будет человек, которому он не был чужим — так решил Люциус. Живя в изоляции от внешнего мира, Люциус Малфой размышлял о многом. И самым большим его страхом после страха оказаться разоблачённым был страх умереть именно так: в одиночестве и ненужным никому. Возможно, профессору снова удалось всколыхнуть в нём совесть, возможно, Люциусом просто двигало желание хоть ненадолго побыть рядом с человеком из его мира, но он был полон решимости скрасить последние часы жизни Симидзу. Идиоты-магглы начали спорить, доживёт ли раненый до прибытия в город и стоит ли его брать с собой, так что Люциусу пришлось прикрикнуть на них. Сам же он отошёл к лежащей неподалёку женщине с ребёнком. Ему было любопытно, ради кого погиб профессор.

Вокруг было темно от чёрного дыма охранной магии, свет исходил только от факелов в руках индейцев, и в его отблесках Люциус разглядел лицо лежавшей женщины, прижимавшей собой к земле ребёнка. Узнав её, Люциус замер. Откуда-то изнутри в нём начал подниматься гнев: что за злая насмешка судьбы занесла в этот мир двух людей, которых он когда-то знал, но подарила жизнь той, кого он ненавидел, и отняла у того, кого он действительно был рад видеть?

— Диего, — донеслись до него голоса направлявшихся к нему спутников. Решение нужно было принимать быстро. Он ещё раз склонился над Гермионой, затем выпрямился, демонстративно носком сапога поддел её голову и ответил:

— И эту, с ребёнком, тоже забирайте.

Времени, которое заняло их возвращение в город, оказалось вполне достаточно, чтобы он смог придумать доводы, дабы убедить вождя передать на его попечение найденных. Пошёл он, правда, от обратного. Рассказал как раз историю о прежней связи с Гермионой, от которой он не в силах отказаться, а раненому волшебнику он благодарен, что тот спас жизнь Гермионе и её дочери. «Волшебник всё равно обречён, так ли уж необходимо подвергать его казни?» — спросил он вождя. Предводитель потомков муисков обладал странной смесью качеств, сочетая в себе самые высокие принципы благородства и совершенное равнодушие к страданиям человека, которого мог приказать медленно убивать. Что двигало вождём в этот раз — великодушие к умирающему или стремление продлить его страдания — для Люциуса осталось тайной, но вождь согласился, чтобы Симидзу перенесли в хижину Малфоя.

Люциус тут же привёл в дом Долорес, чтобы она занялась Симидзу и Гермионой. Роза к тому времени уже пришла в себя. Долорес была не только знахаркой, но и единственным человеком, с которым Люциус сблизился и которому он здесь доверял. Про Гермиону Долорес сказала, что она невредима, но придёт в себя через несколько дней. Впрочем, Люциуса Гермиона мало интересовала. А вот профессору Долорес помочь не могла, только напоила его зельем, которое лишь слегка уменьшило боль, так что Люциусу только и оставалось, что смотреть на страдания Симидзу и предугадывать его слова, чтобы он не тратил силы. Однако профессор оказался именно тем человеком, которого помнил Люциус: превозмогая боль, о силе которой Малфою оставалось только догадываться, он расспросил Люциуса обо всём, что с ним произошло. Разговор, правда, получился с перерывами, во время которых профессор набирался сил. Именно во время такого перерыва Люциус впервые вспомнил о Розе, которая тихо сидела возле матери и беззвучно плакала.

— С ней всё будет хорошо, — сказал Люциус. — Хочешь кушать?

—Да, сэр, — поворачивая к нему лицо и вытирая ладошкой глаза, всхлипнула Рози.

— Я скоро вернусь, — сказал Люциус, выходя за дверь.

Вернулся он примерно через полчаса и выложил перед девочкой на круглый камень возле очага фрукты.

— Это всё, что удалось достать сейчас. Завтра принесу чего-нибудь ещё, — сказал он. — Вот нож. Резать можешь здесь, — он указал на круглый камень, на котором фрукты лежали, и снова отошёл к профессору. Увидев, что Симидзу проснулся, он вновь говорил с ним до тех пор, пока профессор снова не заснул. Опустив занавеску, чтобы свет от очага не мешал спящему, Люциус молча сидел возле него, погрузившись в свои мысли.

— Сэр, — раздался рядом голос Рози.

Люциус поднял голову и равнодушно взглянул на неё.

— Сэр, я… — Рози немного смутилась, но всё-таки договорила: — Я порезала немного фруктов и для вас. Вы, наверное, тоже голодны.

Люциус немигающим взглядом смотрел на чашку с нарезанными некрасивыми кусками фруктами, которую протянула ему малышка. Что-то сжалось в его груди в эту секунду, а дыхание перехватило. Совладав с собой, он взял чашку и принялся неторопливо поглощать лакомство.

— А профессор Симидзу тоже голоден? — через некоторое время спросила присевшая рядом Роза. — Я могу приготовить фрукты и для него…

— Профессор Симидзу очень болен, — покачал головой Люциус. — Он не может кушать. И у него очень сильно обожжено лицо, так что не нужно тебе смотреть на него.

— Да, сэр, — кивнула она. — Я поняла, сэр.

— Как тебя зовут? — через какое-то время спросил он.

— Роза, сэр. Роза Уизли.

— Уизли. Конечно, Уизли, — пробормотал Люциус и начал расспрашивать Розу о родителях, родных и друзьях.

Через какое-то время Роза замолчала, и, обернувшись, Люциус увидел, что она заснула. Уложив её рядом с Гермионой, он присел возле занавески, за которой лежал профессор, и, прислонившись к стене, тоже задремал. А рано утром, пока малышка ещё не проснулась, принёс ещё фруктов, хлеба и трав для заваривания подобия чая. Люциусу даже не пришлось ничего говорить, Роза сама принялась за дело, едва проснувшись и приведя себя в порядок. Присев на скамью возле стены и раскурив трубку, Люциус наблюдал за тем, как Рози готовит им обоим завтрак. Время от времени он подсказывал Розе, как едят той или иной фрукт, и Роза, улыбнувшись, сосредоточенно следовала его указаниям, а Люциус тем временем размышлял. Возможно, не так уж и плохо отнеслась к нему судьба, сведя его с Розой и её матерью. Как бы там ни было, но подруга Поттера обладала здравомыслием и смелостью. Конечно, жаль, что выжила она, а не профессор, но было бы гораздо хуже, если бы на её месте оказалась какая-нибудь истеричка, не способная позаботиться о себе. А эта Грейнджер, точнее, Уизли, многое пережила. Люциус ещё не забыл тех статей в газетах, которые смаковали подробности скитаний троицы в последний год войны. Она умеет выживать и, судя по всему, это качество передала дочери.

Люциус отказывался признаться сам себе, что его тронул вот этот заботливый жест малышки, протянувшей ему тарелку с едой, и искал более практичное объяснение внезапно возникшему желанию, чтобы Роза с матерью остались в его доме. И оно нашлось — то самое, которое он предъявил Гермионе: ему хотелось, чтобы рядом с ним находился человек из его мира. Ну и, конечно, ещё более приземлённое желание возложить бытовые обязанности на кого-то другого.

Благоразумие, как и ожидал Люциус, взяло в Гермионе верх над эмоциями. Она серьёзно отнеслась к его рассказу о том, где оказалась. Люциус обозначил слабые места её легенды в том, что касалось её знакомства с профессором Симидзу — ведь Гермиона не помнила всего, что произошло на берегу реки. И она довольно быстро придумала логическое объяснение всему, что его настораживало, да ещё сумела убедительно рассказать эту историю вождю.

Их план удался. Порой Люциусу казалось, что Гермиона смирилась с такой участью и приняла реальность: в доме стало намного чище, а меню, как она и обещала, стало разнообразным. Казалось, новая жизнь и её обустройство заняли все мысли Гермионы. Местные жители, особенно женщины, приняли её как свою. Долорес, пусть и не говорила об этом прямо, тоже была довольна своей помощницей.

И хоть Люциус отказывался это признавать, его отношения с Гермионой и Розой вышли за пределы их договора, превратившись в заботу друг о друге.

Всё началось в вечер того же дня, когда Гермиона встретилась с вождём. Люциус, готовясь ко сну, стянул с головы платок и услышал удивлённый возглас Гермионы:

— Ух ты! А я решила, что вы состригли волосы. Простите, — смущённо пробормотала она, когда Люциус взглянул на неё.

— Нет, всего лишь укоротил немного, — равнодушно ответил он.

Но через несколько дней Гермиона, смущаясь, предложила немного подравнять ему волосы.

— Конечно, если вы не против, — сказала она, когда Люциус удивлённо посмотрел на неё. — Просто у вас волосы неровно подстрижены. Я подумала, что просить помочь вам вы никого не будете, а…

— Сделайте одолжение, — приняв решение почти мгновенно, кивнул Люциус.

А через несколько дней, наблюдая, как Гермиона горбится над круглым плоским камнем, который служил им столом, ещё одно решение он тоже принял мгновенно. Он отправился к мастерам, изготавливавшим изделия из дерева, и вскоре в их доме появились стол и стулья европейского типа. Весь свой восторг Гермиона выразила в одном-единственном восклицании. Но после её взгляда, брошенного на него, Люциусу с трудом удалось сохранить невозмутимость и не улыбнуться в ответ.

Гермиона сумела обустроить их жизнь так, что Люциусу порой даже удавалось забыть, где они находятся.

Правда, та же Гермиона и выводила его из этого забытья. Вечером, уложив Розу спать, она усаживалась за стол, рассыпа́ла заготовленный песок на плотные большие листья и чертила на песке какие-то формулы и расчёты. Люциус знал, что таким образом она просчитывает варианты того, как выбраться из этого мира, но никогда не интересовался, что именно приходило ей в голову. Выбраться отсюда было нельзя, иначе он уже давно сделал бы это. А тратить силы на то, чтобы объяснять это Гермионе, ему и вовсе не хотелось.

— Вы ещё не замёрзли? — окликнул Люциус Гермиону и Розу.

— Нет, — смеясь, крикнула Роза.

— Но очень скоро замёрзнем, если не выйдем из воды сейчас же, — сказала Гермиона. — Бегом на берег.

Роза в последний раз окатила мать водой и, хохоча, бросилась на берег, где Люциус тут же накинул на неё тёплый плед.

— Я тоже сейчас выйду, — крикнула Гермиона, и Люциус, всё поняв, слегка отвернулся.

— В-в-вод-де б-б-было т-т-теп-п-плее, — стуча зубами, сказала ему Рози.

— Сейчас мама тебя оденет, и станет тепло. А чтобы совсем согреться, можешь пробежаться вон по той дорожке туда и обратно, — ответил Люциус.

— А до того дома можно? — спросила она.

— Если мама разрешит. Только смотри под ноги.

— Хорошо. Мама, можно? — спросила она подошедшую Гермиону.

— Можно, — ответила Гермиона. — Но сначала нужно быстро одеться.

Одев дочь, слегка подсушив ей волосы и заплетя их в нетугую косу, Гермиона отпустила её, а сама присела на плед рядом с растянувшимся на нём Люциусом.

— Мне не очень хочется слушать, как вы клацаете зубами, — заметил Люциус. Гермиона только обернулась тканью, закрепив её на груди, оставив ноги, руки и плечи голыми, да ещё не очень хорошо выжала волосы.

— Не буду, — пообещала она. — Мне не холодно. Это Рози замерзает, потому что ещё мала.

Взяв кусок ткани, она перекинула всю массу волос на один бок начала их просушивать.

Опершись на одну руку, Люциус долго молча разглядывал её плечи и шею, которые время от времени скрывались прядями волос, когда Гермиона встряхивала головой. Затем протянул руку, и его пальцы медленно заскользили по её позвоночнику вверх. Почувствовав его прикосновение через тонкую ткань, Гермиона замерла. Его пальцы прочертили линию позвоночника до шеи, затем его ладонь скользнула по её плечу и спине.

От тепла его кожи по телу Гермионы прошла дрожь.

— Вы опять меня проверяете? — слегка повернув голову, спросила она.

То, что Гермиона называла проверками, Люциус начал ей устраивать буквально на третий день после того, как они заключили договор.

По просьбе Гермионы Люциус показал ей укромное место, где она могла бы искупаться. Для Розы вода была холодновата, поэтому её оставили на берегу. Сама же Гермиона, сказав, что только пару раз окунётся в воду, отошла к небольшой заводи среди каменей. Когда же она вышла из воды и протянула руку, чтобы взять полотенце, то увидела, что его держит Люциус, на попечение которого она оставила дочь.

— Вам сюда, миссис Уизли, — невозмутимо сказал он, разворачивая большой кусок ткани, который Гермиона взяла с собой вместо полотенца.

— Что вы делаете? Да как… — возмутилась было Гермиона, бросаясь к своей одежде, которой можно было бы прикрыть наготу, но Люциус её прервал:

— Ещё полминуты, и вы замёрзнете.

Скорчив недовольную мину, но начиная ощущать, что Люциус прав, Гермиона шагнула к нему. Он тут же закрыл её тканью и начал растирать ей плечи и руки, одновременно предупреждая поток обвинений, который готов был сорваться с её губ:

— Я не оставил вашу дочь без присмотра. Отсюда мне прекрасно видно, где она. Можете убедиться сами. Я не подглядывал за вами и не намереваюсь этого делать и в будущем. Но мы с вами придумали легенду для того, чтобы выжить здесь. Поэтому я не могу допустить, чтобы вы случайно дали повод усомниться в правдивости этой истории.

— Каким, интересно, образом? — спросила Гермиона, внутри которой всё кипело от возмущения.

— К счастью, у только что разыгравшейся сцены не было посторонних свидетелей, иначе вы бы выдали нас с головой своими гневными восклицаниями и попытками закрыться от меня.

Гермиона бросила на него полыхающий гневом взгляд, но Люциус его выдержал и произнёс непререкаемым тоном:

— Вам придётся перестать меня стесняться и привыкать к моим прикосновениям, миссис Уизли. Не думаю, что вы захотите учиться этому дома на глазах у дочери. Одевайтесь, мы с Рози ждём вас, — бросил он, уходя.

Подобные проверки на выдержку Гермионы он устраивал довольно часто, и в конце концов она действительно перестала его стесняться и шарахаться от его прикосновений. Однако ещё никогда он не касался её настолько чувственно, что у неё перехватило дыхание.

— Вы опять меня проверяете? — справившись с собой, слегка повернула она голову в сторону Люциуса.

— На этот раз нет, — ответил он. — За нами наблюдают. С того берега. Не дёргайтесь и делайте вид, что всё в порядке.

Сев, он склонил голову над её плечом. Его тёплое дыхание обожгло прохладную кожу её шеи, и она инстинктивно отшатнулась, при этом склонив голову к плечу, в сторону Люциуса.

— Вы молодец, — похвалил он. — Делаете всё правильно.

— Кто за нами наблюдает?

— Не знаю, — покачал он головой. — Отсюда не могу разобрать.

— А за нами точно наблюдают? — спросила она, когда Люциус, скользнув рукой по её талии, оперся ею о землю с другой стороны от неё, а щекой прижался к её виску.

— Точно, не сомневайтесь, — усмехнулся он. — Расслабьтесь, более откровенного зрелища они не увидят. Скоро здесь появится ваша дочь, и мы благопристойно разомкнём объятия. А вот и Роза, — взглянув в ту сторону, куда убежала малышка, сказал Люциус. Вновь откинувшись на плед, спросил подбежавшую Розу: — Ну что, согрелась?

— Да, — не успев отдышаться, ответила та.

— Я, с вашего позволения, тоже искупаюсь, — встав и направившись к воде, сказал Люциус.

Пока он плескался в воде, Гермиона оделась и разложила принесённую с собой еду.

— Сегодня вы превзошли сами себя, — сделал ей комплимент Люциус, отламывая кусок. — Я попрошу вас приготовить еды дня на три. Завтра утром я отправляюсь в лес.

— Как? — растерянно прошептала Гермиона.

— Запасы дров заканчиваются. Приготовьте мне с собой еду, и три дня можете ничего не делать.

— Возьмите нас с собой! — выпалила Гермиона. — Это возможно?

Люциус внимательно посмотрел на неё:

— Что вас так испугало?

— Не то чтобы испугало, — покачала она головой. — Но я думаю, что вы оказались правы, когда сказали, что я заинтересовала вождя.

— Он преследует вас? Вы мне об этом не говорили.

— Я бы не назвала это преследованием, — заправляя выбившуюся прядь за ухо, сказала она. — Но в последнее время наши дороги… подозрительно часто пересекаются. Он вроде бы и разговаривает так же, как обычно, и вежлив, но мне не по себе от общения с ним. Возможно, я просто мнительна.

— И это скорее всего, — сказал Люциус.

— Значит, вы не возьмёте нас с собой? — расстроено спросила Гермиона.

— Почему нет? — пожал плечами Люциус. — Хижина там достаточно большая. Скажите Долорес, что мы пойдём в сторону Белой горы. Там растут какие-то особо ценные травы, соберёте их для неё. Но приготовление еды — это по-прежнему ваша обязанность.

— Разумеется, — усмехнулась довольная Гермиона.

Дорога до лесной хижины, в которой жил Люциус, когда отправлялся в лес, заняла больше половины следующего дня, так как с ними была Роза. Однако Люциус не ворчал из-за медленного продвижения, а Роза не жаловалась на трудную дорогу. Вот этот домик был действительно хижиной, временным жильём, предназначенным только для того, чтобы в нём можно было переночевать да переждать непогоду в случае необходимости. Для одного человека она была достаточно просторной, для трёх — уже тесноватой. Но никого из них это не беспокоило. Гермиона с Розой сразу же принялись за уборку, и уже через час дом преобразился. Впрочем, в доме времени они проводили мало. Люциус ушёл в лес, и его местоположение определялось Гермионой только по звуку его топора. Сама она с Розой тоже ушла в лес, и они вдвоём собирали травы для Долорес.

— А вас выгодно брать с собой, — на следующее утро за завтраком сказал Люциус. — Ту работу, которую я успел сделать вчера, я обычно делал дня за полтора. Вот что значит не заботиться о еде и приготовлении ко сну.

— Значит, вы довольны тем, что взяли нас с собой? — улыбнулась Гермиона.

— Не стану вас разочаровывать. Да, доволен.

— И сумели выспаться? — снова спросила Гермиона. Повесить гамак для них с Розой в хижине было негде, зато тот гамак, который уже висел здесь, был широк настолько, что они поместились в нём втроём. — Надеюсь, Роза не сильно ворочалась во сне?

— Вчера я устал настолько, что ничего не чувствовал. К тому же, спать вместе намного теплее.

Гермиона ничего не ответила, только согласно кивнула.

— Как вы собираетесь доставлять срубленные деревья в долину? — спросила она.

— Это не моя забота, — пожал плечами Люциус. — Моя забота — срубить их и сказать, где они находятся. Забирать их отсюда будут другие люди. Кстати, они придут сюда завтра. Сегодня я пойду в другую сторону и дальше, чем был вчера. Так что слышать меня вы вряд ли будете. К полудню вернусь. Во времени ориентируйтесь сами.

Гермиона кивнула. Накануне она набрала большую часть тех трав, которые просила Долорес, и на горном склоне увидела одиноко растущий ярко-розовый цветок. Время до обеда она посвятила тому, чтобы собрать оставшиеся травы, а после того, как Люциус снова отправился в лес, она, оставив Рози у подножия горы, очень медленно и аккуратно сумела-таки добраться до необычайной красоты цветка. Он точно относился к орхидеям, но был очень странным: лепестки его были махровыми и полупрозрачными. Скрутив конусом большой жёсткий лист и закрепив его, она налила воды из горного ручья и поставила цветок в воду, решив взять его с собой и показать Долорес.

— Взгляните, какой цветок мы нашли с Рози, — сказала она после ужина Люциусу. — Долорес и Рамон не рассказывали мне о таком.

Но Люциус, едва увидев цветок, побледнел. Не вымолвив ни слова, одной рукой он зажал руку Гермионы, другой достал небольшой кинжал, который всегда носил на поясе, и несколько раз до крови уколол её ладонь.

— Что вы делаете?! — не столько от боли, сколько от неожиданности закричала Гермиона. Цветок выпал из её руки.

— Терпите, — отрезал Люциус, и что-то в его тоне заставило Гермиону зажмуриться и, до крови закусив губу, терпеть, пока он не отпустил её.

— Мама, ты кричала? — вбежала в дом Роза. — Ты поранилась? — спросила она, увидев окровавленную руку матери. — Тебе больно?

— Немного, моя хорошая, — постаралась как можно спокойнее ответить ей Гермиона. — Больно, но не сильно. Я больше испугалась.

Убрав кинжал, Люциус вытащил кусок ткани из котомки, которую взял с собой, и попытался забинтовать руку Гермионы.

— Как-то странно вы действуете, — отдёргивая руку, огрызнулась Гермиона. — Сначала раните, потом сами же и залечиваете рану.

— Это вы поранили маму, сеньор Диего? — возмущённо воскликнула Роза.

Взглянув на неё, Люциус увидел, что взгляд её полыхает так, словно она сию секунду готова броситься на него с кулаками.

— Рози, сядь, — сказал он тем особым тоном, после которого, как он заметил, малышка всегда его слушала. — Кто-нибудь видел, как вы срывали цветок? — спросил он у Гермионы.

— Нет. Думаю, нет, — ответила она, как всегда, мгновенно поняв серьёзность ситуации.

Шумно выдохнув, Люциус вытер испарину на лице.

— Что с этим цветком не так? — спросила Гермиона, увидев, насколько он взволнован.

— Не думал, что вы сможете его найти, поэтому не рассказал вам о нём. Этот цветок индейцы называют цветком надежды. Когда ребёнку исполняется десять лет, его отводят в горы. Он должен найти и сорвать этот цветок. Если ребёнок обладает магией, то ему удастся это сделать. В руках маггла или сквиба цветок превращается в хищника.

— Бог мой! — испуганно взглянув на свою ладонь, воскликнула Гермиона.

— Будем надеяться, что никто не видел этого цветка в ваших руках. И, кстати, удачный способ лишний раз доказать, что вы маггла. Описать этот цветок может только тот, кто его действительно видел. А ваша израненная рука будет доказательством того, что встреча с цветком оказалась неприятной.