Шаги навстречу (гет)

Добегаю до первого этажа, толкаю коленкой входную дверь. Боль от удара немного отрезвляет — дверь не открывается. Ну, конечно, это же не моя хрущёвка, здесь ещё и ручку надо повернуть. Скорее, скорее, я сейчас просто задохнусь...

Вечерний холодный воздух врывается в открытый рот, но мне этого мало. Я дышу и не могу надышаться. Тот кусок льда, что появился в груди, разросся до размеров чёрной дыры. Я ничего не вижу, перед глазами темно и очень холодно. Выбегаю со двора на улицу, сворачиваю к метро, по пути хватаю голой рукой снег с почти полностью засыпанной скамейки, засовываю в рот. Холода снега я не ощущаю ни в пальцах, ни во рту. Этот холод ничто, по сравнению с тем, что заморозил мою душу.

Сил бежать больше нет, и я перехожу на быстрый шаг. В какой-то момент понимаю, что двигаюсь в противоположную от метро сторону. Возвращаться и проходить снова мимо этого дома я не в состоянии. Хорошо. Значит — поеду на автобусе, вот, кстати, и остановка.

Я долго смотрю, пытаясь понять, есть ли тут подходящий для меня автобус, потом — в какую сторону мне надо ехать. Смотрю на фонарь и считаю пролетающие мимо него снежинки. Когда мороз начинает пощипывать щёки, поднимаю руку и пытаюсь разглядеть время на часиках на запястье. Стрелок увидеть не успеваю, так как память тут же услужливо показывает совсем другую картину — часы на мужской руке, обнимающей живот голой девицы... Нет! Не хочу, ничего не было, вообще ничего! Последний полгода у меня было затмение мозгов, затяжной солнечный удар, наваждение... Сейчас доберусь до дома, с головой закутаюсь в одеяло и утром у меня начнётся новая жизнь — спокойная и деловая... Без... посторонних. А сейчас я еду домой. Надо только придумать откуда. Ну, например, с институтских курсов. В воскресенье? Не важно.

Где же мой автобус? Мороз уже добрался до коленок. Его руки на моих коленках были горячие... Чёрт. Никаких коленок, никаких рук. Я просто хочу домой...

Наконец-то! Поднимаюсь в автобус, сажусь в конце салона, у окна.

— Эй, Снегурочка!

Я вздрагиваю. Водитель выглядывает из своей кабинки. Оказывается, кроме меня пассажиров больше нет.

— Тебе на какой выходить?

— После моста.

— Ясно.

Меня везут практически без остановок. В салоне холодно, окна совсем заледенели, ничего не видно. Я занята важным делом — пальцами и дыханием вытапливаю на окне смотровой глазок. Всё что угодно, только не думать... Слой льда, наросший на стекле такой толщины, что, пожалуй, до моей остановки я не успею управиться. Не прокатиться ли ради такого дела ещё кружок?

Выхожу из автобуса. От остановки в разные стороны разбегаются протоптанные в снегу тропинки. Вижу свой дом, наши окна. Там темно. Ах, да, мама же на дежурстве до утра. С одной стороны — это хорошо. Мне слишком больно сейчас, на разумный диалог я не способна, выслушивать поучения или сожаления — тем более. С другой — дома, в тишине, я просто сойду с ума. Направляюсь к телефонной будке неподалёку. Двушки нет, плевать, опускаю десятикопеечную. Бодрый голос подруги в трубке:\" Алё!\"

— Лен? — спрашивать нет необходимости, но длинные фразы у меня вряд ли получатся.

— Ха, ты уже отстрелялась, что ли? Ну, и как было?

— Лен, я не из дома... Можно я сейчас к тебе зайду?

Пауза, и по-деловому: \"Ты далеко? Тебя встретить?\"

— Я внизу...

— Открываю! — телефон отключается.

Я выбираю тропинку, ведущую к Ленкиному дому. Да, это, наверное, самое лучшее. Сейчас мы немножко посидим, поговорим, она мне что-нибудь отвлекающее расскажет, и я пойду домой, чтобы с головой под одеяло. Точно. То, что надо.

Выхожу из лифта на последнем этаже. Ленка стоит в дверях:\"Что?\"

— Чаем не угостишь? Замёрзла совсем...

— Проходи.

Ленка пропускает меня, закрывает за мной дверь.

— Ну, что случилось-то? Поссорились, что ли? — и, заметив моё выражение лица, быстро добавляет. — Вот только не ври! Достаточно на твой видок посмотреть!

Она разворачивает меня к зеркалу — шапка надета криво, одна коса наполовину заправлена внутрь, под шарф, вторая висит снаружи. Глаза потухшие...

— Ну... как бы тебе сказать...

Даже не знаю, что я хотела бы сильнее — рассказать всё Ленке, или похоронить это прямо сейчас, забыть и никогда не вспоминать.

— Ладно, раздевайся, предков дома нет — в гостях и придут поздно. Нам никто не помешает поговорить по-человечески.

Я пытаюсь улыбнуться. Ленка уходит на кухню, я снимаю шубу, достаю из сумки тапки и присаживаюсь на банкетку... Чувство дежавю накатывает на меня неожиданно с такой силой, что в груди что-то резко поворачивается, лопается, в голове взрывается тьма, и я падаю на пол, захлёбываясь слезами.

Потом мы сидим на кухне и пьём чай. Передо мной огромная кружка и пара бутербродов. В руке платок носовой, на плечах — мохеровый. Ленка, сидя на подоконнике, виртуозно пускает струйку сигаретного дыма прямо в форточку. Поглядывает на меня, молчит. Я смотрю в кружку с чаем и тоже молчу.

— В школу завтра пойдёшь? — Ленка спускается с подоконника, садится напротив.

— Пойду, конечно, — слегка удивляюсь я.

— Ну, я к тому, что может, стоит к врачу сходить, мало ли... Типа, чтоб последствий не было...

Ленка намазывает на булку варенье, протягивает мне. Я открываю рот... и закрываю его снова. Мне смешно. Я начинаю хохотать и чувствую, что остановиться не смогу. Ленка некоторое время внимательно меня разглядывает, потом размахивается, чтобы, как я понимаю, стукнуть меня по щеке. Я успеваю отшатнуться.

— Что, так понравилось? Ты уж определись — или ты рыдаешь или ржёшь? Нечего икать, придурочная, чай пей.

Я запиваю свою истерику чаем, и голова наконец-то проясняется.

— Ну, колись... Было — не было, как было?

— Было, — я закрываю глаза, как же мне всё-таки больно! — Только не со мной. Там девица пришла, с которой он в новый год на даче развлекался...

— Врёшь! Откуда знаешь что развлекался, может просто вместе учатся?

— Фотки видела, — я кусаю булку, старательно пью чай. Ленка вскакивает со стула, начинает ходить кругами по кухне: \"Вот сволочь! Не мог, как следует концы в воду спрятать!\"

Откушенный кусок застревает у меня в горле.

— Лен, ты что?

— Я \"что\"? Я тебе говорила — не фиг отпускать одного? — Она останавливается, упирается в бок кулаком. — Я тебе говорила, что ему весь твой детский сад скоро надоест? Говорила или нет?

У меня опять начинает щипать в глазах.

— Что ты от меня хочешь? Чтобы я в постель к нему залезла? — я начинаю выпутываться из платка.

— Я тебя ни под кого не подкладываю, я просто советую — определись уже! Сколько вы знакомы, полгода?

— Почти пять месяцев...

— Пять месяцев!

Она воздевает руки к потолку. Потом хватает пачку и вытаскивает сигарету.

— А расскажи-ка ты мне, подруга, что ты позволила за эти пять месяцев взрослому, спортивному парню, у которого в жизни море адреналина, вокруг постоянно полуголые спортсменки и ты, со своим полумонашеским видом, который на их фоне, как красная тряпка для быка? Парню, который, между прочим, совершенно определённо относится к тебе, бестолочи, очень нежно?

— Ты о чём? Ну, мы гуляем вместе...

— Она меня в могилу вгонит, — Ленка смотрит на меня со злостью. — Совсем дура, да? Я тебя русским языком спрашиваю — он от тебя что-то требует, принуждает, просит, ну, сама знаешь?

— Нет, конечно! Да мне ничего это и не нужно! — я тоже повышаю голос.

— Ах, не нужно? Прекрасно! Так чем же ты недовольна? Он пошёл, как ты выражаешься \"с этим\" туда, где \"этот\" вопрос ему помогли урегулировать. После нового года вы же встречались?

— Ну, конечно. И в кино ходили и на лыжах катались.

— И он ничего не упоминал, никак не дал тебе понять, что что-то произошло, изменилось?

— Нет...

— Значит, это был просто перепих и тебя это не касается! — Ленка решительно ломает сигарету в пепельнице.

— Лен...— я просто не верю своим ушам, — ты что, его оправдываешь, что ли?

— Я никого не оправдываю и никого не обвиняю, я тебе правду жизни излагаю!

— Да иди ты со своей правдой жизни! — я кладу голову на стол. — Лен, мне плохо, Лен...

— А кому сейчас хорошо? Ладно. Не стоит ждать милости от природы.

Ленка забирается на табуретку и достаёт с верхней полки кухонного шкафчика бутылку коньяка.

— Вот сейчас мы с тобой по-взрослому эту проблему решать будем.

— Убери, я не пью!

— Никто не пьёт, мы делом занимаемся, — Ленка откручивает пробку.

— Я серьёзно. Перестань, что за ерунда! — я накрываю стакан ладонью. — Мне просто больно, поговори со мной, а?

— Ты — балда, слушай, что тебе говорит умудрённая жизненным опытом подруга! По глотку в чай — и нам с тобой достаточно. Ну?

— Если только по глотку, — я убираю руку. В конце концов, что я ребёнок маленький, что ли?

Ленка щедро наливает в стакан коньяк мне и значительно меньше — себе.

— Э, так не честно!

— У тебя мама до утра не приходит, так что проспишься, а мои через пару часов заявятся. Соображай! Ну, пусть всё разрулится!

— Пусть, — я отпиваю коньячного чая. Гадость какая.

— Так, а теперь давай колись, что было на фотках, — Ленка делает ещё бутерброд с вареньем.

— Слушай, может уже хватит булку трескать, разнесёт нас.

— Смотрите на неё, ожила! У нас с тобой стресс, его надо заесть и запить. А ты, от темы-то не увиливай, ну!

Я утыкаюсь в стакан. Слова не хотят выговариваться, я молчу.

— Что, так всё плохо? — упавшим голосом спрашивает Ленка.

Я киваю. Беру в руки чашку и допиваю всё, что было внутри. Некоторое время мы молчим, потом в голове появляется приятный туман и сказать то, что стоит у меня перед глазами, становится необыкновенно просто. Я поднимаю от стакана голову и начинаю рассказывать всё, что произошло сегодня. Ленка внимательно слушает, а когда я замолкаю, тянет из пачки ещё одну сигарету. Потом останавливается, запихивает её обратно и убирает вместе с коньяком в шкафчик.

— Так, — глаза у неё блестят, но язык, как у меня, не заплетается, — подведём итог. Первое — на шею запрыгнула, — я киваю. — Второе — хамка, третье — фотки принесла. Дальше. Говоришь, голая. Насколько?

Я деловито киваю:\"Совсем.\"

— А он?

— Да его и не видно, рука только!

— Так, — Ленка морщит лоб. — А может это не его рука?

— Да прямо! Его, и часы его. Да и свитер там на кресле рядом...

— Ага, свитер... И что он делает?

— Свитер? Свитер — лежит.

— Какой свитер?! Мужик в кровати, что делает?

— Тоже лежит. Его за ней и не видно. Я ж говорю — только рука, что эту... за живот обнимает...

— Подожди, значит, ты хочешь мне сказать, что валялась у меня тут в прихожей только потому, что какая-то голая девица сфоткалась не пойми с кем, которого даже на фото не видно, а только рука вроде похожая? — Ленка, кажется, сама удивлена длине выданной фразы, потому что несколько раз открывает и закрывает рот, как бы проверяя, всё ли сказала.

— Не просто похожа, Лен, это точно он... — я снова смотрю в стол, временное оживление закончилось, мне опять плохо.

— А Макс-то тебе, что сказал про всё это? — Ленка отбивает какой-то ритм пальцами по столу.

— Так ничего, я же с ним не говорила. Встала и ушла. С мамой его попрощалась только.

Ленка молчит и стучит пальцами. Я слежу за её руками, потом закрываю глаза и выдаю наконец то, что у меня в голове вертится уже давно.

— Знаешь, я ведь сейчас вернусь домой, отосплюсь, все аргументы за и против взвешу, и скорее всего его прощу... Но когда я подумаю, что несколько часов назад он меня целовал теми же губами, что и эту... меня начинает тошнить... И как мне с этим дальше?

Я открываю глаза и смотрю на свою лучшую подругу. Она так же серьёзно смотрит на меня.

— Растёшь на глазах... Ты, прежде всего, должна с ним поговорить. Добро пожаловать в мир взрослых проблем, Лидка!

* * *