Смерть Альбéрта Рудольштадта. История одной вечной любви (гет)

Граф Христиан шёл впереди, но осознавал, что не ощущает в себе мужества открыть дверь спальни своего умершего сына, хотя понимал, что ему придётся сделать это — по всем светским правилам и обычаям.

«В самом деле — не просить же Консуэло… Это было бы неуважением к её чувствам и тому, что она ужè сделала для Альберта — чего не должна была совершать ни по каким законам — ни земным, ни небесным».

Доктор вновь шёл рядом с нашей героиней, однако сейчас это получилось случайно — так как врача ужè не столь сильно беспокоило её душевное состояние — он видел, что беседа со священником немного — пусть даже почти незаметно для неё самой — ободрила Консуэло.

Наша героиня периодически смотрела на чуть согбенную фигуру отца Альберта и волновалась о том, сможет ли он увидеть своего усопшего сына вновь, хотя понимала, что это будет неизбежно на церемонии похорон и всем сердцем желала, чтобы этот момент не наступил ранее срока этого обряда.

Но пожилой граф всё же смог совершить над собой усилие — почти закрыв глаза́, он отворил дверь комнаты Альберта Рудольштадта, предоставив священнослужителю возможность войти первым.

— Простите меня, святой отец… Я должен… но я не могу…

— Я понимаю вас и не осуждаю.

Переступив порог спальни умершего гра́фа, отец Августин невольно поразился ещё большими, нежели при жизни, благородством, благостностью и красотой черт земного облика молодого гра́фа.

— Что ж... теперь, наверное, я могу рассказать вам. Он часто приходил ко мне. Очень часто. Наверное, не проходило и месяца, чтобы не появился на пороге моего храма. Но я не вправе нарушить тайну...

— Он... он исповедовался?.. — догадавшись, в горьком изумлении проговорила канонисса. — Господи, но в чём же?.. Какие грехи мог совершить наш мальчик?..

— Да, он приходил в мою исповедальню. В первый раз он пришёл ко мне, когда ему было шестнадцать лет. Тогда его посетило первое видение. Он описал его так чётко, с такой поразительной точностью в деталях, что тот же ужас объял и меня. Он открыл мне, что даже сутки спустя его всё ещё била, мелкая, едва заметная дрожь. Он поведал мне о том, что, очнувшись в одиночестве, посреди собственной спальни, он не мог понять, лицезрел ли эти битвы наяву, или же они были кошмаром. Тогда, в этом бреду, он ощутил удар вражеского меча прямо в сердце — боль застлала его сознание серой пеленой. А после он был убеждён в том, что погиб и оказался в преисподней. Очнувшись, он долгое время не понимал, где находится. И он никогда, никогда не говорил о грехах, свершённых в этой жизни. Он лишь изливал свои чувства, терзания сердца, связанные с его прошлыми воплощениями, где он был реинкарнацией великого гуситского воина Яна Жижки, погубившего тысячи невинных жизней. Он приходил ко мне в течение семнадцати лет и говорил всё о новых и новых подробностях. Он поведал мне о том, как в этих видениях, в лице этого грозного полководца он готовился к новым и новым битвам, к уничтожению неверных. Альберт (или, вернее будет сказать — Ян Жижка) описывал казни монахов, которых собственноручно вешал на огромном дубе. А вскоре он начал рассказывать о призраке женщины в длинном белом платье, чей образ проступал сквозь блеск оружия, а её слова звучали сквозь крики баталий. То, как он описывал её... это был почти иконописный образ. Она звала его за собой, протягивая руки. Она называла его своим сыном и обещала даровать вечное спасение. Теперь я понимаю, что её голос был голосом отчаяния его несчастной души.

— Графиня Ванда, что ушла от нас так скоропостижно и безвременно..., — промолвила канонисса.

— А за два года до своей смерти, в один из дней он вновь явился ко мне. Его черты сияли. Он улыбался. И эта тонкая, скромная, светлая и такая искренняя улыбка делала его черты ещё более прекрасными... Я никогда раньше не видел его таким. Я радовался за него — ведь я уже так давно привык к печали и муке, непрестанно отражавшимся в его лице. Первыми из его уст тогда прозвучали слова о том, что к нему пришло то утешение, которого он ждал все эти годы, о смутном, а затем всё более ясном предчувствии коего он начал говорить за несколько лет до вашего появления в его жизни... Но он никогда не называл вашего имени, пани Консуэло, и не говорил о том, что влюблён. Он хранил эту тайну свято, защищал её в стенах своего сердца. Видимо, тогда он встретил вас. Его сердце было не в силах вместить это ликование — и потому он стремился разделить его со мной.

— Да... потому что мы были неспособны понять его... Он знал, что мы будем против этой любви..., — вновь произнесла Венцеслава.

— И теперь из его глаз текли слёзы радости. После этой встречи он исчез на целый год. Но вот, однажды — когда он вновь открыл дверь храма, и я увидел его лицо... Мне казалось, что он умрёт прямо там, в дверях. Лицо его было бледнее, нежели в самые первые дни, когда он начал посещать меня, а по лицу, не останавливаясь текли слёзы. Он не останавливал и не сдерживал их. Казалось, что он не видит и не слышит ничего. Я поспешил обнять его за плечи и довёл до исповедальни. Предложил помощь. Дал выпить воды. Его руки так дрожали, что я боялся, что он выронит кружку и хотел держать её вместо него. Он механически сделал несколько глотков, после чего, казалось, ему удалось немного прийти в себя. Когда он смог говорить, то сказал, что его утешение затаилось. И он ждал. Ждал его. Ждал всё это время, не теряя надежды — был готов к новой встрече с ним каждое мгновение. Но в одно горестный миг эта надежда угасла. Угасла навсегда. В одно из мгновений он понял, что оно больше не вернётся. Это понимание пронзило его кинжалом. Он сказал, что теперь, когда ему казалось, что счастье так близко — оно нежданно покинуло его. Исчезло, пропало. Улетело, словно лёгкий, невесомый, прозрачный ветерок. Я привык к тому, что он часто говорил метафорами и не просил объяснений, не просил рассказать больше, нежели хотел он сам. И он ощущал, что эта потеря безвозвратна. И что он не видит теперь смысла в собственной жизни. Но Господь не забирает его. И тогда я начал бояться за него — более, чем когда-либо. Я не хотел отпускать его. Но он ушёл и больше не появлялся. И теперь, зная эту историю из ваших уст, я понимаю, что всё это не было порождением расстроенного рассудка. Но, быть может, эти переживания были усилены его слишком чувствительной для этого мира натурой. Он говорил, что его грехи, содеянные в прошлых столетиях — неискупимы, и что эта кара справедлива... Я боялся, что он что-нибудь сделает с собой. Но одновременно видел, что он был не в силах, что вся энергия ушла из него. Однако, я думал о том, что, быть может, в нём ещё сохранился тот, прежний огонь, кой мог заставить его в порыве оборвать эту нить.

Консуэло понимала, о чём говорил Альберт со священником. Когда она слушала рассказ святого отца — на её лице были слёзы, смешанные со счастливой, светлой улыбкой тогда, когда святой отец рассказывал о счастье графа после встречи с ней.

— О..., — простонала она, когда отец Августин заканчивал свой рассказ, и, склонив голову, закрыла лицо руками, чтобы никто не видел её рыданий.

— Из моей памяти никогда не исчезнет то, что рассказала нам Консуэло — то, что мой племянник говорил перед тем, как его лёгкая душа́ улетела в мир иной… "Смерть… смерть… она ужè близко…" — быть может, он и боялся, и одновременно звал её... Он хотел уйти, но боялся вечных мук ада..., — когда пожилая графиня произносила слова́ Альберта — казалось, что она и сама вот-вот погрузится в какой-то предсмертный транс — так побледнела Венцеслава и так заострились её черты.

— Два дня его бросало то в жар, то в холод, и разница температур повышалась с каждым разом, и в последние часы я ужè не мог поручиться, что он не умрёт в результате следующего приступа… Я давал ему пить, но это было почти безуспешно — настолько граф Альберт был погружён в состояние полубреда. Я совершенно точно уверен, что он не узнавал меня в течение всех этих двух дней. Я был бессилен, хотя предпринимал все возможные попытки — давал отвары, снижающие жар, делал холодные и горячие компрессы — но, увы, всё это было бесполезно…, — проговорил доктор Сюпервиль.

«Вы делали далеко не всё, — невольно пронеслось в мыслях Консуэло, — Коли бы вы относились к графу хотя бы с малой толикой заботы и человечности — вы могли бы испробовать и иные способы — они пришли бы вам в голову».

Святой отец ощутил некоторую степень притворства в речах врача, но, разумеется, не показал этого своим видом.

— Он не узнавал и никого из нас, — добавила канонисса, окончательно пришедшая в себя.

— Лишь меня. Но это было перед самой смертью Альберта, когда он на несколько мину́т пришёл в себя. Тогда во мне затеплилась спасительная надежда на то, что, быть может, ещё не всё потеряно, что его ещё можно спасти… Всё его лицо блестело от испарины и слёз, а я стирала эту прозрачную влагу платком, смоченным в чистой прохладной воде. Он говорил со мной, говорил, что видит смерть перед собой и плакал от страха предстоящих мук… Я чувствовала его страх, как если бы боялась в то время умереть сама. Я утешала его, держала за ру́ки, говоря, что в спальне нет более никого, кроме нас двоих. Он отвечал, что я не могу лицезреть Смерть, потому что она пришла только за ним. Он сказал, что будет ждать меня на небесах… А потом… потом началась агония… Я не видела всего, ибо не могла выносить этого зрелища. Но я помню, что, в то время, когда Альберт бился в судорогах — из уголка его губ вытекла тонкая струя белой пены. Больше я не видела ничего… Думаю, можно сказать, что он буквально сгорел за эти два дня — боль от обманной безответности моей любви сожгла его заживо — а подобное равносильно убийству… — невзирая на уверения священника, наша героиня всё же не могла избавиться от снедающего её сердце чувства вины. — Но — подождите — выражение его лица́. Сейчас на нём нет того страдания, что исказило черты Альберта в момент жестоких конвульсий, но лишь спокойствие и умиротворение. Теперь мне действительно более нечего добавить.

— Он умер в возрасте Иисуса Христа… — не зная, зачем, проговорила канонисса, более для себя, нежели для других.