Альфи (гет)

Пробуждение оказалось похоже на попытку всплыть со дна глубокого, вязкого озера. Сознание возвращалось обрывками, не желая складываться в целостную картину. Сначала — белый потолок, слишком яркий, режущий глаза. Потом — запах: резкий, лекарственный, с горьковатой ноткой антисептика и сладковатым оттенком снотворных зелий. Потом — звуки. Приглушённые шаги за тонкой ширмой, скрип колёс тележки, чей-то сдавленный кашель вдалеке. И тишина. Не полная, а какая-то… приглушённая, ватная, будто мир накрыли толстым одеялом.

Пэнси медленно моргнула. Голова гудела тупой, однообразной болью, лишённой остроты, просто присутствующей, как фоновая нота. Она попыталась пошевелить пальцами правой руки. Они ответили, но движение было вялым, непослушным, словно конечности были налиты свинцом. Левая рука была перебинтована и лежала на одеяле. При попытке повернуть голову в сторону боль в висках усилилась, и она замерла, просто глядя в потолок.

«Что… где?»

Мысли плыли медленно, лениво. Последнее воспоминание… Последнее воспоминание было белым. Не цветом, не светом. Ощущением. Абсолютной, всепоглощающей белизной, которая съела звук, пространство, саму мысль. Она стояла на каменной платформе в Большом Зале. Рядом был Альфи. Невилл. Парвати. Она смотрела на них, чувствуя странное, тихое предчувствие, как холодный камушек на дне кармана. Потом… белизна. И больше ничего.

Паника, холодная и рациональная, начала пробиваться сквозь туман в голове.

«Альфи. Где Альфи?»

Она снова попыталась повернуть голову, на этот раз превозмогая боль. Комната была небольшой, приватной палатой. Окно с матовым стеклом, через которое лился размытый дневной свет. Ширма с цветочным узором. На тумбочке рядом — пустой графин для воды, стакан. Ни цветов, ни личных вещей. Её мантия аккуратно висела на спинке стула в углу.

Дверь приоткрылась, и в палату бесшумно вошла целительница — пожилая женщина в канареечно-жёлтой мантии, с усталым, но добрым лицом. Увидев открытые глаза Пэнси, она улыбнулась.

— А, наконец-то. Доброе утро, мисс Пэнси. Вернее, уже добрый день, — её голос был спокойным, профессиональным. — Как себя чувствуете?

— Где… — голос Пэнси прозвучал хрипло, непривычно тихо. Она сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло. — Где я? Что случилось?

— Вы в больнице Святого Мунго, детка, — целительница подошла к кровати, провела лёгким диагностическим взмахом палочки над её головой. Светящиеся цифры и символы на секунду повисли в воздухе, затем исчезли. — Всё в порядке. Магическое истощение, шок, небольшой ожог нервной системы от контакта с… э-э… остаточной энергией. Ничего критичного. Пару дней отдыха, курс тонизирующих зелий, и будете как новенькая.

— Контакт с чем? — настойчиво спросила Пэнси, цепляясь за эту фразу. Её ум, ещё затуманенный, уже начал работать, анализировать. Остаточная энергия.

Целительница на мгновение замешкалась, её добродушное выражение сменилось на осторожное.

— Лучше не волноваться, мисс Пэнси. Вам нужен покой. События в Хогвартсе были… травмирующими для всех.

— Какие события? — голос Пэнси окреп. Она приподнялась на локте, игнорируя протестующую боль в голове. — Что случилось в Хогвартсе? Где мои друзья? Сладкое... Альфи Дамблдор? Невилл Лонгботтом? Парвати Патил?

Имя Альфи, произнесённое вслух, отозвалось странным эхом в её груди — тревогой, смешанной с чем-то тёплым и острым одновременно.

Целительница вздохнула, её взгляд стал сочувствующим.

— Ваши друзья, мистер Невилл и мисс Парвати, в порядке. Они были здесь, выписаны на прошлой неделе. У них более лёгкие случаи. Что касается этого мальчишки Дамблдора… — она запнулась, и в её глазах промелькнуло что-то, от чего у Пэнси похолодело внутри. — О нём вам лучше узнавать из официальных источников, детка. Или от семьи. Мне не положено…

В этот момент за дверью послышались приглушённые голоса. Целительница обернулась, кивнула и быстро вышла, оставив Пэнси в нарастающей тревоге.

Официальные источники. Семья. Что это значит?

Она снова опустилась на подушку, уставившись в потолок. Мысли, наконец, начали выстраиваться в подобие логической цепи. Белизна. Хогвартс. Церемония закрытия. Они все собрались для фотографии… и потом пустота. Она ничего не помнила после этого. Но её вытащили. Невилла и Парвати вытащили. Альфи… Что с Альфи?

Она провела следующие несколько часов в мучительном ожидании, отказываясь от снотворного, которое принесла другая целительница. Она требовала газеты, новости, но ей вежливо отказывали, ссылаясь на предписание врачей — «полный информационный покой». Эта фраза звенела в её ушах фальшивой нотой. Информационный покой — это когда скрывают что-то плохое.

Вечером, когда смена целительниц сменилась, а ночная сиделка, пожилая волшебница с добрыми глазами, принесла ужин (пресный бульон и тост), Пэнси заметила, что та оставила дверь в палату неплотно прикрытой.

Голоса из коридора доносились отчётливее.

— …совершенно чудовищно, — говорил низкий мужской голос, вероятно, другого целителя. — Двадцать восемь молодых волшебников. Лучшие из лучших. И всё из-за мальчишки с манией величия.

— Тише, Арнольд, — ответил второй голос, женский. — Стены имеют уши. Да и не всё так однозначно. По слухам, там замешана политика. Убийство Дамблдора…

— Политика политикой, но некромантия — это факт! — первый голос звучал возмущённо. — Свидетели видели! Мёртвая энергия, исходившая от него! Старик Дамблдор сдержал основную волну, но этих несчастных иностранцев уже не спасти. А своего внука… жаль, что не прикончил на месте. Теперь этот выродок будет сидеть в Азкабане за наши налоги.

Пэнси застыла, лёжа в кровати. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную пустоту. Каждое слово врезалось в сознание, как нож.

Некромантия. Двадцать восемь погибших. Альфи. Азкабан. Дамблдор… убит?

Она не осознавала, как сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была острой, реальной, единственным якорем в этом внезапно перевернувшемся мире. Не может быть. Это ложь. Подстава.

Но холодная, аналитическая часть её ума, та самая, что годами училась выживать в доме отца, уже складывала пазл. Белизна. Странный, стирающий всё эффект. Смерть иностранных участников. Смерть Дамблдора, имевшего колоссальный политический вес. И… некромантия. Альфиас Дамблдор, капитан-победитель, внук великого волшебника, обвинённый в массовом убийстве с помощью темнейшей магии.

Это была работа Стражей. Чистая, беспощадная, элегантная. Они убрали свидетелей? Или подозреваемых? Или просто всех иностранцев, чтобы замести следы? Убрали Дамблдора, который был слишком могуществен и непредсказуем. А Альфи… Альфи стал идеальным козлом отпущения. У него была репутация чудака, талантливого, но странного. У него был доступ к запретным знаниям через деда. И у него… да, у него была та самая тёмная сила, которую они так боялись. Сила, которую он использовал, чтобы спасти её в библиотеке, чтобы победить в Турнире. Сила, которую свидетели могли увидеть, когда он… что? Защищал их? Боролся с этой белизной?

Он пытался спасти их. Она знала это. Знала его. Он не мог бы… Нет, он мог. Если бы это был единственный способ. Если бы он был загнан в угол. Но массовое убийство? Холодное, расчётливое? Нет. Это не он. Это они.

Но как это доказать? Свидетели видели некромантию. Видели, как от него исходила мёртвая энергия. А она… она ничего не видела. Она просто отключилась. Как, наверное, и Невилл с Парвати. Они были бесполезны.

Глухая, всепоглощающая ярость поднялась в её горле, горькая и бессильная. Она сжала зубы, чтобы не закричать. Она хотела вскочить, бежать, найти его, вытащить откуда бы то ни было, заткнуть этой ложью глотку всем, кто в неё верил. Но тело не слушалось. Оно было слабым, предательски слабым. А её разум, уже выстраивающий планы, натыкался на глухую стену. У неё не было доказательств. Только уверенность. А уверенность в магическом мире ничего не стоила, особенно когда на кону стояла политика и семь международных скандалов.

На следующий день её навестил отец.

Корвус Паркинсон вошёл в палату таким же безупречным, холодным и собранным, каким она его всегда знала. Его тёмно-серые мантии были безукоризненно выглажены, лицо — маской вежливого беспокойства. В руках он держал небольшой свёрток.

— Пэнси, — сказал он, и в его голосе не было ни капли настоящей теплоты, лишь формальное одобрение. — Рад видеть тебя в сознании. Целители сообщили, что твоё состояние стабилизировалось.

Он подошёл к кровати, поставил свёрток на тумбочку.

— Фрукты. И последний выпуск «Ежедневного пророка». Думаю, тебе стоит быть в курсе.

Пэнси молча смотрела на него. Она видела в его глазах ту же расчётливую холодность, что и всегда. Ни намёка на панику, на страх, на что-либо, кроме сосредоточенного выполнения долга.

«Он знает, — пронеслось в её голове. — Он знает, кто это сделал. Он — один из них.»

— Что случилось, отец? — спросила она, и её голос прозвучал ровно, почти так же бесстрастно, как его. Она научилась этому у него же.

Паркинсон сел на стул, принял привычную позу — спина прямая, руки сложены на коленях.

— Произошла трагедия, Пэнси. Во время церемонии закрытия Турнира твой… товарищ по команде, Альфиас Дамблдор, предпринял попытку массового убийства с использованием запрещённой некромантической магии. Его деду, директору Дамблдору, удалось вмешаться и ограничить урон, спасти тебя и твоих друзей-гриффиндорцев. Однако все иностранные участники Турнира погибли. Сам директор Дамблдор был вероломно убит сразу после инцидента волшебником, мотивы которого, судя по признанию, лежали в плоскости политического противостояния.

Он говорил чётко, без эмоций, как зачитывал доклад. Каждое слово было отшлифовано, лишено каких-либо оценок.

— Альфиас Дамблдор задержан и содержится в камере предварительного заключения Аврората. Ему предъявлены обвинения в массовом убийстве, применении запрещённой магии и ряде сопутствующих преступлений. Суд ожидается в ближайшее время.

Пэнси слушала, не шелохнувшись. Внутри всё кричало, рвалось наружу с протестом. Ложь! Всё ложь! Но её лицо оставалось каменным. Она видела, как отец наблюдает за ней, изучает её реакцию. Любая эмоция, любая защита Альфи или его обвинение — и он поймёт... что-то. Она не знала, что именно, ей не хватало информации, казалось, она что-то упускала, что-то, что произошло за её спиной. Но она чувствовала — ошибка поставит её, а, возможно, и самого Альфи, под удар.

— Я… ничего не помню, — сказала она наконец, опуская глаза. Это была правда. И это могло быть её спасением. — Только белую вспышку. И потом… уже здесь.

Паркинсон кивнул, и в его взгляде, казалось, промелькнуло что-то вроде удовлетворения.

— Это к лучшему, Пэнси. Шок — естественная защитная реакция психики. Тебе повезло, что ты не видела… подробностей, — он сделал паузу. — На суде тебя, вероятно, вызовут в качестве свидетеля. Твои показания будут важны. Ты должна будешь рассказать только то, что известно. Только факты. Не более того. Понятно?

Его взгляд стал тяжёлым, пронизывающим. Это был не вопрос. Это был приказ. Завуалированный, но железный.

«Расскажи только то, что невозможно скрыть. То есть — ничего. Не упоминай о его силе, о лесе, о Квиррелле, о чём бы то ни было. Молчи.»

Она кивнула, снова глядя на одеяло.

— Понятно.

— Хорошо, — Паркинсон поднялся. — Выздоравливай. Летние каникулы начались. Ты вернёшься домой, как только целители дадут добро. И… постарайся не думать об этом. Мир устроен определённым образом. Иногда то, что кажется злом, оказывается необходимым очищением. А то, что кажется светом… — он не договорил, лишь слегка покачал головой. — Отдыхай.

Он вышел, оставив после себя запах дорогого одеколона и тяжёлое, невысказанное предупреждение.

Как только дверь закрылась, Пэнси схватила свёрток с газетой. Руки дрожали. Она развернула его. На самом верху лежали несколько яблок. Под ними — смятый номер «Ежедневного пророка».

Заголовок бил в глаза жирным, чёрным шрифтом:

«ТРАГЕДИЯ В ХОГВАРТСЕ: ВНУК ДАМБЛДОРА УСТРОИЛ КРОВАВУЮ БАНЮ!»

Ниже, чуть меньшим шрифтом:

«Альбус Дамблдор пал, пытаясь остановить внука-некроманта. Участники Турнира Восьми Школ мертвы. Международный скандал и угроза войны!»

Автор — Рита Скитер.

Пэнси принялась читать, и с каждой строчкой лёд в её жилах сковывал всё сильнее. Статья была шедевром чёрного пиара. Скитер живописала Альфи как закомплексованного, тщеславного подростка, жившего в тени великого деда и возжелавшего славы любой ценой. Она подробно, смакуя детали (вымышленные, как понимала Пэнси), описывала, как он, пользуясь родственными привилегиями, рылся в Запретной Секции, изучая «самые мрачные тайны некромантии». Турнир стал для него сценой, а момент триумфа — возможностью «явить миру своё истинное, тёмное лицо». Скитер цитировала «анонимные источники в Аврорате», которые якобы видели, как «чёрные, похожие на смоль щупальца вырвались из юного Дамблдора и поглотили несчастных иностранных студентов». Дамблдор-старший, «героически бросившийся на помощь», сумел «ограничить ужас», но заплатил за это жизнью, пав от руки «политического противника, воспользовавшегося моментом». Статья заканчивалась пафосным призывом к «справедливости» и намёками на то, что «некоторые влиятельные семьи» пытаются замять дело, но «народное возмущение» и «давление международного сообщества» не позволят этому случиться.

Пэнси дочитала до конца, затем медленно, очень медленно смяла газету в комок и швырнула его через всю палату. Он мягко ударился о стену и упал на пол. Она сидела, тяжело дыша, глядя в пустоту. Ярость сменилась холодной, бездонной пустотой. Это был идеальный удар. Стражи не оставили ни единого шанса. Они убили двадцать восемь человек, убили Дамблдора, и всё спихнули на Альфи, чья единственная вина была в том, что он родился с этой силой и оказался не в том месте не в то время. А может… может, они всегда планировали сделать именно так? С самого начала Турнира? Заманить его, выставить напоказ, а потом уничтожить, облив грязью?

Она не знала. Ничего не знала.

Её выписали из Мунго через три дня. Отец прислал домашнего эльфа, чтобы забрать её. Дом — мрачный, холодный особняк Паркинсонов — встретил её привычной тишиной. Казалось, ничего не изменилось. Только теперь эта тишина давила, как саван. Она бродила по пустым комнатам, не находя себе места. Её спальня, когда-то казавшаяся крепостью, теперь напоминала клетку. Каждый предмет, каждый звук напоминал о нём. О том, как он сидел рядом с ней в поезде, жуя лимонные дольки. О том, как они стояли в лесу под дождём у капища. О его смехе, таком безумном и искреннем. О его руке в её руке на балу. О его поцелуе…

Она ловила себя на том, что подолгу смотрела на амулет-змею, который подарила ему на первое Рождество. Она не знала, где он сейчас. Конфисковали ли его у Альфи? Выбросили? Она сжимала холодный металл в ладони, и боль от этого была хоть каким-то чувством в общем онемении.

Ей не позволили увидеться с Невиллом или Парвати. Отец велел «избегать лишних контактов». Она понимала почему. Любая их встреча, любой разговор могли быть истолкованы как сговор. Она лишь однажды получила короткое, осторожное письмо от Парвати, написанное нервным почерком. Парвати писала, что они с Невиллом в порядке, что их семьи в ужасе, и что они ничего не могут понять. Она спрашивала, помнит ли Пэнси что-нибудь. Пэнси сожгла письмо, не ответив. Нельзя было рисковать.

Новости снаружи просачивались в дом, как яд. Международный скандал нарастал. Послы семи магических школ требовали выдачи «убийцы» для суда на родине жертв. Министерство Магии Британии, раздираемое внутренними склоками, металась между попытками успокоить иностранцев и страхом перед общественным мнением. «Альянс Милосердия», набравший силу после дела Винтерхальтена, обвинял консерваторов и само Министерство в создании атмосферы нетерпимости, которая и привела к трагедии. Консерваторы, в свою очередь, кричали о необходимости «закрутить гайки» и «очистить школу от тёмного влияния». На улицах начались стычки. Дошло до того, что кто-то бросил самодельную взрывную гранату в дверь кабинета начальника Отдела Магического Правопорядка. Чиновник выжил, но два клерка погибли.

И на фоне этого хаоса, как тёмное сердце бури, приближался суд над Альфиасом Дамблдором.

Суд состоялся в середине июля, в самом сердце Министерства Магии — в зале Визенгамота. Пэнси получила повестку. Отец лично сопроводил её, его лицо было непроницаемым. Он не сказал ни слова по дороге, лишь однажды, уже у входа в Министерство, сквозь зубы прошипел:

«Помни, что говорил. Только факты. Ничего лишнего.»

Зал суда был огромным, мрачным, с высокими тёмными стенами и рядами скамеек, заполненных до отказа. Воздух гудел от приглушённых разговоров, шипения камер (съёмка была запрещена, но репортёры всё равно пробрались), тяжёлого запаха страха и любопытства. Пэнси, в строгой чёрной мантии, заняла место на скамье свидетелей. Рядом сидели Невилл и Парвати. Невилл был бледен, его пальцы судорожно сжимали и разжимались. Парвати плакала тихо, украдкой вытирая слёзы платком. Они встретились взглядами — короткий, полный боли и непонимания взгляд. Они были вместе в этой кошмарной пьесе, но разделены непреодолимой пропастью молчания.

Альфи ввели в зал под конвоем двух мрачных авроров. У Пэнси перехватило дыхание.

Он был в простых серых робах заключённого. Его длинные, пепельные волосы, обычно собранные в хвост зажимом-фениксом (где зажим? куда дели?), были распущены, спутаны, падали на лицо. Он шёл, опустив голову, взгляд уставлен в пол. Его поза была не сломленной, а… пустой. Как будто внутри не осталось ничего. Ни ярости, ни страха, ни даже осознания происходящего. Он был призраком, бледной тенью того Альфи, которого она знала.

Его усадили на стул в центре зала, в кольце магических барьеров, светящихся тусклым голубым светом. Он даже не посмотрел по сторонам.

Судьи Визенгамота — пятьдесят волшебников и ведьм в багровых мантиях — заняли свои места на возвышении. Процесс начался.

Прокурор, сухопарый волшебник с пронзительным голосом, выложил обвинение. Он говорил долго, красочно, цитируя показания свидетелей (тех немногих, кто был на краю зала и видел «мёртвую энергию»), заключения экспертов (которые подтвердили наличие мощного некромантического выброса), и всё это приправляя риторикой о «моральном разложении», «злоупотреблении доверием великого деда» и «угрозе всему магическому миру». Он представлял Альфи монстром, холодным убийцей, который ради минутной славы уничтожил будущее магии семи стран.

Защитник, молодой и явно нервничающий волшебник, нанятый, как шептались, на последние деньги каким-то тайным благодетелем (Пэнси подумала об «Альянсе Милосердия»), пытался возражать. Он говорил о том, что Альфи был образцовым студентом (не совсем правда), что он героически выиграл Турнир для Хогвартса (правда), что у него не могло быть мотива (ложь — мотив ему уже придумали). Он пытался намекнуть на возможную провокацию, на странные обстоятельства, но каждый раз председательствующий судья, старый, суровый волшебник с лицом, как у хищной птицы, останавливал его, требуют «держаться фактов».

Потом начался допрос свидетелей. Первыми вызвали авроров, которые первыми прибыли на место. Они подтвердили картину разрушений и наличие «некротического остаточного излучения» в эпицентре, «совпадающего с позицией обвиняемого».

Потом вызвали нескольких преподавателей и студентов, которые были на краю зала. Их показания были путанными, полными страха, но все они сходились в одном: они видели, как от Альфи Дамблдора исходила «жуткая, живая тьма», которая «поглотила» иностранных участников. Никто не упоминал о белой вспышке. Никто. Как будто её и не было. Как будто её стёрли из их памяти или… или они действительно её не видели, потому что она стирала саму возможность восприятия? Пэнси терялась в догадках, но каждое такое показание вбивало новый гвоздь в крышку гроба Альфи.

Затем вызвали Невилла. Он вышел, шатаясь, его голос дрожал. Он честно сказал, что ничего не помнит после начала вспышки. Он сказал, что Альфи — его друг, что он не мог такого сделать. Но когда прокурор спросил его, знал ли он о склонности Альфи к некромантии, Невилл, побледнев, пробормотал «нет». Это была правда. Он не знал. И это звучало как ещё одно подтверждение вины — раз лучший друг не знал, значит, Альфи мастерски скрывал своё тёмное нутро.

Парвати, рыдая, подтвердила то же самое: ничего не помню, Альфи хороший, он не мог.

И вот настал её черёд.

— Пэнси Паркинсон, приглашаем вас к трибуне.

Её ноги были ватными. Она поднялась, прошла к небольшому возвышению в центре зала. Сотни глаз впились в неё. Она чувствовала на себе взгляд отца — холодный, оценивающий. И… взгляд Альфи. Он поднял голову, когда она проходила. Их взгляды встретились на долю секунды.

В его сиреневых глазах, обычно таких живых, полных огня или насмешки, теперь не было ничего. Ничего, кроме пустой, бездонной усталости. Как у человека, который видел слишком много и больше не надеется. В этом взгляде не было просьбы о помощи. Не было упрёка. Не было ничего. Это было хуже всего.

Пэнси отвернулась, чувствуя, как у неё перехватывает горло. Она взяла себя в руки. Только факты.

— Мисс Паркинсон, — начал прокурор. — Вы были членом команды Альфиаса Дамблдора на Турнире Восьми Школ?

— Да.

— Вы находились рядом с ним в момент трагедии во время церемонии закрытия?

— Да.

— Что вы можете рассказать о событиях того дня?

Пэнси сделала глубокий вдох. Воздух в зале был спёртым.

— Я помню, как мы все собрались для общей фотографии. Я стояла рядом с Альфи… с мистером Дамблдором. Потом… потом была яркая белая вспышка. И больше я ничего не помню. Я очнулась уже в госпитале.

В зале пронёсся шёпот. «Белая вспышка». Это был первый раз, когда кто-то упомянул об этом. Прокурор нахмурился.

— Белая вспышка? Не некроэнергия?

— Я не видела некроэнергии, — чётко сказала Пэнси. — Только белую вспышку. И потом — потеряла сознание.

Прокурор обменялся взглядами с коллегами. Это было неудобно, но не критично. Свидетель мог быть дезориентирован.

— Мисс Паркинсон, за время вашего знакомства с обвиняемым, замечали ли вы за ним склонность к изучению запрещённых видов магии? К тёмным искусствам? К некромантии в частности?

Вопрос висел в воздухе. Пэнси чувствовала, как взгляд отца прожигает ей спину. Только факты. А факты были таковы: она знала. Она видела. Она помогала ему. Она скрывала убийство Квиррелла. Она была соучастницей. Неужели отец хотел, чтобы она призналась?

Но сказать это — значит подписать себе приговор. И не помочь Альфи. Они всё равно осудят его. А её посадят рядом. И тогда некому будет… что? Что она может сделать? Она одна. Против системы. Против Стражей.

Нет, отец просил не об этом. Он велел говорить только то, что уже известно. Зачем ему это? На чьей он стороне?

Но солгать под присягой? Прямо здесь, перед всем Визенгамотом? Риск был чудовищным. Но риск сказать правду — ещё более чудовищным. Впрочем, ей не впервой.

Её разум, всегда такой быстрый и холодный, проанализировал варианты за микросекунды. Правда погубит их обоих. Ложь… ложь оставит ей шанс. Призрачный, ничтожный, но шанс. Чтобы сделать что-то. Когда-нибудь. Как-нибудь.

— Нет, — сказала она, и её голос прозвучал удивительно твёрдо. — Я не замечала за ним склонности к тёмным искусствам. Он был… странным. Увлекался лимонными дольками и древними рунами. Но о некромантии я от него никогда не слышала.

Это была полуправда. И она прозвучала убедительно. Прокурор, казалось, разочаровался, но не стал настаивать. Защитник попытался использовать её слова о белой вспышке как аргумент в пользу того, что произошло нечто иное, не контролируемое Альфи, но судья отмёл это как «несущественное».

Её отпустили. Она вернулась на место, чувствуя, как её тошнит от собственной лжи. Она предала его. Молчанием. Но что ещё она могла сделать? Кричать на весь зал, что это дело рук Стражей Бездны? Её сочли бы сумасшедшей. Или устранили бы до конца заседания. А потом пришли бы Стражи и избавились от неё.

Затем слово дали защите. Защитник, уже почти сломленный, попросил провести допрос обвиняемого с применением «Сыворотки правды». Прокурор, с саркастической улыбкой, согласился.

— Пусть мир услышит правду из его собственных уст, — сказал он.

Альфи, до сих пор безучастный, даже не вздрогнул, когда к нему подошёл судебный колдомедик с маленьким флаконом прозрачной жидкости. Его заставили выпить. Эффект наступил почти мгновенно. Его взгляд, и до этого пустой, стал стеклянным, затуманенным. Тело обмякло на стуле.

Прокурор встал и медленно подошёл к барьеру.

— Альфиас Дамблдор. Вы изучали некромантию?

Голос Альфи прозвучал плоским, лишённым интонации, эхом:

— Да.

В зале ахнули. Пэнси сжала кулаки так, что кости затрещали.

— Вы использовали некромантию в день трагедии в Хогвартсе?

Пауза. Казалось, Альфи пытается сопротивляться «Сыворотке», но это было бесполезно.

— Да.

— Вы виновны в смерти двадцати восьми участников Турнира Восьми Школ?

Самая важная пауза. Все затаили дыхание. Пэнси смотрела на него, молясь про себя, чтобы он сказал «нет». Ведь это было правдой, он не виновен! Но «Сыворотка правды» безжалостна: всё зависело от того, во что верил сам Альфи. Его лицо оставалось пустым.

— Да, — наконец произнёс Альфи.

Никто не стал уточнять, что он имел ввиду. Этого было достаточно. Признание. Большего и не нужно было. В зале поднялся шум. Судья ударил молотком.

Допрос закончился. «Сыворотка» перестала действовать. Альфи снова опустил голову, словно снова ушёл в себя.

Судьи удалились на совещание. Оно длилось недолго. Слишком уж всё было очевидно. Общественное давление, международный скандал, показания свидетелей, признание обвиняемого под «Сывороткой правды — всё складывалось в одну картину.

Когда они вернулись, в зале воцарилась гробовая тишина. Председательствующий судья встал. Его голос, сухой и безэмоциональный, огласил приговор.

— Выслушав все доказательства и показания, Визенгамот признаёт Альфиаса Дамблдора виновным по всем пунктам обвинения. Учитывая исключительную тяжесть преступлений, их масштаб и характер, а также использование запрещённой магии высшей категории опасности, суд постановляет: подвергнуть осуждённого высшей мере наказания, допускаемой законом Магической Великобритании. Альфиас Дамблдор приговаривается к пожизненному заключению в крепости Азкабан без права на помилование, условно-досрочное освобождение или пересмотр приговора. Приговор приводится в исполнение немедленно.

Ни криков, ни протестов. Только тихий, подавленный вздох, прокатившийся по залу. Пэнси сидела, не двигаясь. Она чувствовала, как что-то внутри неё разрывается на тысячи осколков, каждый из которых режет изнутри острыми, ледяными гранями. Азкабан. Пожизненно. Немедленно.

Альфи не пошевелился. Авроры подошли к нему, схватили под руки, подняли. Он позволил вести себя, как тряпичную куклу. Когда его повели к выходу из зала, он на мгновение обернулся. Его взгляд снова нашёл Пэнси. И в этот раз в его глазах было что-то. Не надежда. Не прощание. Что-то вроде… понимания? Принятия? Или просто последняя искра того самого Альфи, который дал ей обещание на балу? Она не смогла расшифровать. Через секунду его увели, и дверь за ним захлопнулась с глухим, окончательным стуком.

Всё было кончено.

* * *

Лето, оставшееся после суда, стало для Пэнси одним долгим, беспросветным кошмаром. Дни сливались в одно серое, тягучее месиво. Она просыпалась, завтракала в молчании за одним столом с отцом, который делал вид, что ничего не произошло, затем уходила в свою комнату и часами лежала на кровати, уставившись в потолок. Иногда она пыталась читать, но слова плясали перед глазами, не складываясь в смысл. Иногда она брала учебники по истории магии или нумерологии — предметы, которые когда-то её интересовали, — но теперь они казались бесполезным набором символов, не имеющих отношения к реальному миру, миру, в котором Альфи гнил в каменной клетке на далёком острове, среди дементоров.

Её преследовали воспоминания. Яркие, болезненные, неконтролируемые.

Он сидит в купе поезда, жуёт лимонную дольку, и его глаза смеются над её недовольством.

Он стоит перед ней в лесу, весь в сиреневом свечении, а она кричит на него, требуя контроля.

Он держит её за руку в Кондитерской, и они строят планы, как обвести вокруг пальца весь мир.

Он танцует с ней на балу, его рука тёплая на её талии, а в глазах — обещание, которое он не сдержал.

Он целует её у капища, и в этом поцелуе — отчаяние, жертва и что-то такое, от чего у неё до сих пор сводит живот.

Каждое воспоминание оставляло после себя физическую боль — сжатие в груди, ком в горле, дрожь в руках. Она ненавидела эту слабость. Она, Пэнси Паркинсон, всегда державшая всё под контролем, всегда знавшая, что делать, теперь была беспомощной, как ребёнок. Она не могла есть, сон приходил урывками, полный кошмаров, в которых Альфи звал её из-за решётки, а она не могла до него дотянуться.

Она следила за новостями. Скандал не утихал. Семь стран-участниц разорвали дипломатические отношения с Британией, ввели магические эмбарго. Ходили слухи о готовящемся военном вмешательстве под предлогом «поимки преступника для международного суда». Внутри страны «Альянс Милосердия» и консерваторы окончательно перешли к открытой войне. Улицы были небезопасны. Произошло ещё несколько нападений на чиновников. Министерство Магии ввело комендантский час в магических районах. Воздух был пропитан страхом и ненавистью.

И всё это — из-за лжи. Из-за лжи, в которую поверили все. И она, зная правду, была вынуждена молчать. Это молчание душило её изнутри.

Она думала о побеге. О том, чтобы пробраться в Азкабан. Это было безумием. Даже если бы она смогла туда добраться (а как?), что она могла сделать? Вытащить его силой? Они оба погибли бы. Она думала о том, чтобы найти доказательства, разоблачить Стражей. Но как? У неё не было ни имён, ни связей, ни даже понимания истинного масштаба их организации. Отец был её единственной зацепкой, а он… он был частью системы. Или нет? Его поведение было двойственным. Он передал ей официальную версию, но в его глазах иногда мелькало что-то… не то чтобы сомнение, а какая-то фанатичная убеждённость, не совпадающая с общей линией. Он не говорил с ней об Альфи после суда. Вообще. Как будто темы не существовало.

Однажды, в конце августа, когда серые дни уже стали невыносимыми, она спустилась в библиотеку особняка — огромную, пыльную комнату с книгами, которые никто не читал. Она искала… она сама не знала, что. Может, намёк, ключ, что-нибудь о древних пророчествах, о Бездне, о чём угодно, что могло бы пролить свет. Но большинство книг были о генеалогии, политике, экономике. Ничего полезного.

Она стояла у высокого окна, глядя на унылый сад, залитый мертвенным светом предвечернего солнца, когда дверь библиотеки открылась.

Вошёл Корвус Паркинсон. Он был один. Его шаги были бесшумными по толстому ковру. Он остановился в нескольких шагах от неё, также глядя в окно, но, казалось, видел что-то далёкое.

Минуту они стояли в тишине.

— Учебный год скоро начинается, — наконец сказал отец, не глядя на неё. — Тебе нужно подготовиться. Хогвартс будет… другим. Без Дамблдора. Без того, чтобы отвлекаться на Турниры и прочие глупости.

Пэнси не ответила. Что она могла сказать? Что она не хочет возвращаться в то место, где всё случилось? Что она боится увидеть пустое место за преподавательским столом, пустую парту, пустые глаза людей, которые будут на неё смотреть и вспоминать?

— Ты должна быть сильной, Пэнси, — продолжил он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не приказная, а какая-то… странная, почти отеческая нота. Но не тёплая. Скорее, наставническая. — Мир несправедлив. Он жесток. И иногда то, что кажется поражением, на самом деле является необходимой жертвой ради большего плана.

Она повернулась к нему, её глаза были сухими и холодными.

— Какого плана, отец? Плана по уничтожению невинных людей?

Он посмотрел на неё, и его синие глаза, так похожие на её собственные, были непроницаемы.

— Невинность — понятие относительное. Каждый несёт свой крест. И каждый служит чему-то большему, даже не осознавая этого. — Он сделал паузу, затем медленно достал из внутреннего кармана мантии небольшой, плотно сложенный квадрат пергамента. Он был запечатан воском тёмно-фиолетового цвета, без знака. — Мне было поручено передать это тебе.

Он протянул пергамент. Пэнси, насторожённая, взяла его. Он был прохладным на ощупь.

— От кого? — спросила она.

Паркинсон отвёл взгляд, снова глядя в сад.

— От господина Гэндальфа.

Пэнси замерла. Сердце пропустило удар, потом забилось с бешеной силой. Гэндальф? Это имя ничего не говорило ей. Ничего. Это было просто слово. Но… способ, которым отец его произнёс. С почтительным, даже благоговейным придыханием. Как верующий произносит имя божества.

— Кто это? — её голос звучал хрипло.

— Тот, чью волю мы исполняем, даже когда не понимаем её конечных целей, — ответил отец, и в его словах не было и тени лжи или игры. Была лишь абсолютная, слепая убеждённость. — Он просил передать это тебе. Больше мне нечего сказать.

Он кивнул ей, развернулся и вышел из библиотеки, оставив её одну с загадочным пергаментом в дрожащих руках.

Пэнси стояла, глядя на тёмно-фиолетовый воск. Гэндальф. Незнакомое имя. Но отец передал это ей. После всего. После суда. После молчания. Почему? Что это могло значить?

Мысли метались. Может, это ловушка? Новый ход Стражей? Но зачем? Она и так была под контролем. Она ничего не знала. Или… или это было не от Стражей? От кого-то ещё? От «Альянса»? Но почему через отца? И почему такое странное имя?

Она медленно, почти боясь, сломала печать. Воск рассыпался беззвучно. Она развернула пергамент.

На нём было всего несколько строк, написанных чётким, убористым почерком, который она никогда раньше не видела. Не почерк Альфи. Не почерк отца. Чужой.

Она начала читать.

И мир вокруг неё остановился.

[Конец четвёртой части]