Альфи (гет)

Тишина Азкабана была не абсолютной. Она была живой — гулом крови в ушах, скрипом камня, оседающего под собственной тяжестью, вечным рокотом океана за стенами. Но для Альфи она стала фоном, белым шумом, в котором тонули мысли. Сейчас он не слышал ничего, кроме собственного дыхания — ровного, намеренно замедленного. Он сидел в центре своей камеры, скрестив ноги, спиной к ледяной стене. Глаза были закрыты. Перед внутренним взором плясали остаточные образы — лицо убийцы дедули в момент, когда тьма высасывала из него жизнь. Не страх, не триумф. Пустота.

Но пустота была обманчива. Под ней, глубоко, в самых тёмных уголках его существа, шевелился голод. Тот самый, что проснулся в белизне и утолился одной жизнью. Он был тихим, навязчивым, как забытая мелодия. Напоминанием о том, чем он был. И о том, чем мог стать.

«Не сейчас, — приказал он сам себе. — Сначала инструменты. Потом… потом посмотрим.»

Он открыл глаза. Сиреневые зрачки, тусклые в полумраке камеры, уставились в собственную тень, лежащую перед ним на неровном камне. Она была гуще, чем должна быть. Плотнее. В ней угадывалось движение, едва уловимое, как дрожь поверхности Чёрного Озера.

— Пора, — прошептал Альфи.

Он не стал готовиться. Не стал медитировать или чертить руны. Всё, что было нужно, он уже сделал за прошедшие дни — приучил своё сознание к мысли о разделении. Это было похоже на растяжку перед сложным упражнением. Мышцы ума, духа, магического ядра — всё должно было быть готово принять нагрузку.

Он вдохнул, и воздух Азкабана, пропитанный отчаянием и солью, обжёг лёгкие. Выдохнул, отпуская последние сомнения. Потом — просто захотел.

Не усилием воли. Не заклинанием. Желанием, чистым и простым, как желание пошевелить пальцем. Он хотел, чтобы часть его — та часть, что была Тенью, его верным слугой и продолжением, — отправилась в путь. И чтобы с ней отправилась щепотка его сознания. Достаточная, чтобы видеть, слышать, действовать. И достаточно маленькая, чтобы основное «я» не рухнуло под тяжестью разрыва.

Ощущение было знакомым, но от этого не менее странным. Не боль. Не разрыв. Скорее, растяжение. Как будто его ум был куском упругой резины, и теперь его тянули в две разные стороны. Одна часть оставалась здесь, в холодном теле, сидящем на камне. Другая — уплывала в черноту его собственной тени, растворялась в ней, становясь её глазами, её волей.

Началось легко. Тень оторвалась от пола, бесшумная и невесомая, поплыла к решётке. Она просочилась сквозь прутья, не замедляясь, как вода сквозь сито. Для неё не существовало физических преград. Её преграды были иными.

Альфи (та часть, что осталась в камере) почувствовал лёгкое головокружение. Как будто он смотрел сразу в два конца длинного, изогнутого туннеля. Он видел коридор Азкабана — мрачный, пустынный, с редкими пятнами тусклого света от магических факелов. И одновременно видел… себя. Со спины. Сидящего неподвижно. Странное, раздвоенное восприятие.

Тень поплыла по коридору. Её движение было бесшумным, плавным. Она не касалась пола, просто скользила над ним, впитывая в себя скудный свет. Дементоры, встреченные по пути, не реагировали. Они ощущали её как часть Альфи — как ту самую древнюю, холодную сущность, которая заставляла их держаться на расстоянии. Они отплывали в сторону, их капюшоны поворачивались вслед невидимому потоку, но не из агрессии. Из… почтительного страха.

Первая трудность возникла, когда Тень достигла внешней стены крепости. Здесь не было решёток, только грубый, пористый чёрный камень, впитывающий все чары. Тень не могла пройти сквозь него просто так. Ей нужна была щель. Трещина. Отверстие для стока воды или просто изъян в кладке.

Поиск занял несколько минут субъективного времени — для Альфи в камере прошли секунды, но его разделённое сознание ощущало каждое мгновение как отдельную вечность. Наконец, Тень нашла её — тонкую, почти невидимую трещину у самого пола, откуда тянуло ледяным, солёным ветром. Она сжалась, стала ещё тоньше, жиже, и просочилась наружу, как дым.

И тут на Альфи обрушилось расстояние.

Если до этого растяжение было упругим, то теперь оно стало рваться. Резкая, пронзительная боль ударила в виски. Он ахнул в пустой камере, его тело дёрнулось. В глазах помутнело. Он видел сразу два мира, и оба расплывались, накладывались друг на друга. Видел каменные стены камеры и одновременно — бескрайнюю, бушующую свинцовую гладь Северного моря под низким, тяжёлым небом. Ветер, который для Тени был лишь ощущением холода и движения, для его сознания превратился в оглушительный рёв, вырывающий мысли из головы.

«Держись, — прошипел он себе, стиснув зубы до хруста. Губы запеклись, на лбу выступил холодный пот. Он упирался ладонями в камень, пытаясь найти физическую опору для шаткого духа. — Ты делал это сотни раз. Это просто… дальше.»

Но «дальше» было чудовищно. Тень неслась над волнами со скоростью мысли, но каждую милю, каждую лигу пути Альфи чувствовал, как связь истончается, становится хрупкой, как паутина. Он был якорем, а Тень — кораблём, уходящим в шторм. Чем дальше корабль, тем сильнее натягивался канат, тем громче скрипели уключины его разума.

Он начал терять ощущение тела. Руки, ноги, холод камня под бёдрами — всё это уплывало, становилось абстракцией. Оставалось только двойное зрение: неподвижная камера и мелькающие под Тенью гребни пенных волн, одинокие скалы, обрывки тумана. И боль. Постоянная, давящая боль в центре лба, как будто там раскалывался кристалл.

В какой-то момент мир поплыл. Картинки смешались. Он увидел лицо дедули, улыбающееся над лимонным пирогом, а на него накатила серая волна. Услышал смех Пэнси, заглушённый воем ветра. Воспоминания, реальность, боль — всё сплелось в один неразрывный, мучительный клубок.

«Нельзя отключаться, — бормотал он сквозь стиснутые зубы, уже не понимая, говорит он вслух или мысленно. — Если отключишься здесь — придётся начинать сначала…»

Он сосредоточился на дыхании. Глубокий вдох. Медленный выдох. Снова. Он вспомнил тренировки с Винтерхальтеном. Контроль. Дисциплина. Солдат в окопе под огнём не думает о страхе. Он делает своё дело. Альфи был солдатом в окопе собственного сознания. Его дело — держать связь.

И он держал.

Часы спустя — или мгновения, время потеряло смысл — Тень достигла берега. Альфи почувствовал изменение: рёв океана сменился шелестом ветра в редких соснах, запах соли — запахом влажной земли и хвои. Шотландия. Он был над сушей.

Боль не утихла. Она стала фоновой, ноющей, как больной зуб. Но острота, угроза разрыва — отступила. Самое страшное было позади. Теперь оставалось лишь нести этот груз.

Тень устремилась на север, к Хогвартсу. Она не следовала дорогам. Она летела напрямик, над холмами и долинами, через спящие деревушки, где в окнах тускло светились огни. Мир с высоты был иным — безмолвным, узорчатым, лишённым деталей. Для Тени он был просто препятствием, которое нужно преодолеть.

Альфи позволил себе на мгновение расслабиться, и тут же связь дрогнула, картинка поплыла. Он вжал ногти в ладони, ощутив тупую боль — якорь, напоминание о теле. Снова взял себя в руки.

Озёрный край. Знакомые очертания гор. И вот, наконец, он — Хогвартс.

Замок спал. Его башни и стены высились в лунном свете, тёмные и величественные. Окна не горели. Только редкие огоньки в окнах комнат, где, возможно, остались какие-то преподаватели или обслуживающий персонал. Школа была пуста. Без студентов, без шума, без жизни.

Тень, не замедляя хода, устремилась к одному из высоких окон Гриффиндорской Башни. Она нашла знакомую щель в раме — ту самую, через которую зимой сквозило, и которую никто так и не починил. Сжалась. Проскользнула внутрь.

Общая гостиная была погружена во мрак и тишину. Пыль висела в лучах лунного света, пробивавшегося сквозь высокие окна. Кресла и диваны стояли, не тронутые студентами. Воздух пах стариной и замкнутостью.

Тень поплыла вверх по лестнице, ведущей в спальни мальчиков. Дверь в комнату второго курса была приоткрыта. Внутри — тот же мрак, заправленные кровати. Кровать Альфи — у окна.

Его сердце (то, что осталось в Азкабане) сжалось от странной, ноющей тоски. Это место было его домом. Ненадолго, ненадёжно, но домом. А теперь оно было пустым, как склеп.

Тень подплыла к кровати, нырнула под неё, в густую, непроглядную темноту. И там, в самом углу, под заколдованным куполом лежал свёрток, завёрнутый в промасленную кожу.

«Книга Бездны».

Тень обвила её, почувствовав знакомый, леденящий холод древнего пергамента, отклик магии, вплетённой в её страницы. Это было как пожать руку старому, ужасному другу.

Задача выполнена. Но Альфи помнил о второй цели.

Тень, не выпуская свёрток, выскользнула из-под кровати и поплыла обратно через гостиную, вниз по винтовой лестнице, через потайной ход за портретом Полной Дамы, которая, крепко спала в своей раме, и дальше — в лабиринт коридоров, ведущих к кухням.

Спуск в подвал. Дверь с изображением фруктовой корзины. Тень коснулась груши — дверь бесшумно отъехала в сторону, открыв тёплый, наполненный запахами простор.

Кухни Хогвартса даже летом не были пустыми. Десятки домовиков копошились у огромных печей, мыли гигантские котлы, натирали до блеска медную посуду. Они работали молча, с сосредоточенными лицами, погружённые в свою вечную, благородную службу.

Тень замерла у входа, наблюдая. Она была невидима для обычного глаза, но домовики, существа магические, могли почувствовать её присутствие. И почувствовали. Несколько ближайших остановились, их большие глаза уставились в пустоту у двери. В них не было страха. Было любопытство и лёгкая настороженность.

Альфи, через Тень, сконцентрировался. Ему нужно было не напугать их, а… попросить. Или взять силой, но это было рискованно и некрасиво. Он вспомнил, как домовики иногда подкармливали его и Невилла в Кондитерской, приносили лишние пирожки. У них было своё понятие о чести, о долге, о благодарности.

Тень мягко коснулась сознания одного из домовиков — старшего, судя по количеству заплат на его наволочке. Она послала не слова, а образ. Образ Альфи (каким он был, не в робе, а в мантии Гриффиндора), сидящего в темноте. Ощущение холода, голода, тоски по чему-то сладкому и тёплому. И просьбу. Тихую, почтительную просьбу.

Домовик замер, его длинные уши дрогнули. Он переглянулся с соседями, что-то беззвучно щёлкнул на их странном языке, которым пользовались только среди своих. Затем кивнул — решительно, почти воинственно.

Они засуетились. Не сговариваясь, несколько домовиков бросились к кладовым. Через минуту они вернулись, неся не просто еду, а целый пир. Свежие булки, ещё тёплые от печи. Кусок окорока, завёрнутый в чистую ткань. Сыр. Фрукты — яблоки, груши, даже несколько персиков, вероятно, из оранжерей. И — сердце Альфи (в Азкабане) ёкнуло — целую плетёнку сладостей. Имбирные пряники, покрытые глазурью. Шоколадные трюфели в золотистой фольге. Лимонные пирожные в бумажных капсулах.

Они сложили всё это в большой, прочный холщовый мешок, аккуратно завязали его и подтолкнули к Тени. Их глаза светились странной смесью жалости и решимости. Они что-то понимали. Чувствовали. Возможно, слухи о падении «внука Дамблдора» дошли и до них, и в их простой, преданной душе это вызвало не осуждение, а желание помочь тому, кого они когда-то знали как странного, но доброго мальчика, который никогда не третировал их, как некоторые студенты.

Тень обвила мешок, подняла его. Он был тяжёлым, но для существа из чистой магии это не имело значения. Альфи, через Тень, послал домовикам волну благодарности — тёплую, искреннюю. Старший домовик кивнул ещё раз, и в его глазах блеснула слеза. Он махнул рукой, словно говоря: «Иди. Береги себя».

И Тень, неся драгоценную ношу и свёрток с Книгой, развернулась и поплыла обратно к выходу.

Обратный путь был кошмаром.

Если на пути в Хогвартс напряжение было растущим, то теперь оно стало невыносимым. Главной проблемой была усталость. Глубинная, костная усталость разделённого сознания. Альфи в камере чувствовал, как его разум затуманивается. Мысли путались. Временами он забывал, где он, кто он. Видения нахлынули с новой силой: Пэнси, плачущая в заброшенном классе; Невилл, сжимающий палочку в теплице; зелёный свет, поражающий дедулю… И сквозь эти видения прорывался свинцовый океан, скалы, ледяной ветер.

Боль в висках стала такой острой, что он застонал. Его тело в камере затряслось в лихорадке. Он упал на бок, скрючившись, прижимая руки к голове. Казалось, череп вот-вот треснет.

«Нельзя… терять…» — это была уже не мысль, а инстинктивный вопль выживания.

Он сосредоточился на одной простой задаче: дышать. Вдох. Выдох. И удерживать эту чёртову нить. Удерживать, даже если мир вокруг рушится.

И он удержал.

Когда Тень, наконец, просочилась обратно через ту же трещину в стене Азкабана, проплыла по знакомым коридорам и влилась обратно в тень, лежащую перед его телом, Альфи испытал не облегчение. Он испытал коллапс.

Связь оборвалась с глухим, внутренним щелчком, как лопнувшая струна. Двойное зрение схлопнулось в одно — мутное, неясное. Боль исчезла, оставив после себя оглушительную, звенящую пустоту в голове. Всё тело было мокрым от холодного пота, каждый мускул горел от напряжения.

Он лежал на боку, судорожно хватая ртом воздух. Перед ним на камне лежали два предмета, которых секунду назад не было: свёрток в промасленной коже и холщовый мешок, от которого тянуло сладкими, тёплыми, невероятными запахами.

Он сделал это.

Сил не было даже на то, чтобы пошевелиться. Он просто лежал, глядя на добычу, и чувствовал, как дрожь медленно отступает, сменяясь глубокой, всепоглощающей усталостью. Но под усталостью, уже сейчас, начинал шевелиться голод. Не физический. Тот самый. Голод по знанию. По силе. По… поглощению.

Он оттолкнул эту мысль, заставил себя сфокусироваться на мешке. Дрожащими руками развязал верёвку. Запах ударил в нос — настоящий, живой запах еды, а не той бледной похлёбки, что ему приносили. Он достал пряник, отломил кусок. Сахарная глазурь хрустнула на зубах. Вкус имбиря и мёда разлился по рту, тёплый, пряный, невероятный.

Он съел пряник почти не жуя, потом ещё один. Потом схватил лимонное пирожное. Кисло-сладкий вкус, знакомый до слёз, заставил его глаза наполниться влагой. Он ел, как зверь, торопливо, жадно, пока желудок не начал ныть от непривычной тяжести. Только тогда он остановился, отдышался.

Силы понемногу возвращались. Он перевязал мешок, отнёс его в угол камеры, спрятал за выступом. Потом взял в руки свёрток с «Книгой».

Кожа была холодной, скользкой. Он развернул её. «Книга Бездны» лежала на его ладонях — древний, толстый фолиант в переплёте из чёрной, потрескавшейся кожи неведомого существа. На обложке не было украшений. Только серебристые руны, шероховатая фактура и леденящий холод, проникающий сквозь пальцы.

Он открыл её.

Язык, на котором была написана книга, он уже неплохо изучил. Древние руны, смешанные с символами, которые не принадлежали ни одной известной магической культуре. Они говорили на языке самой смерти, на языке отсутствия. И он понимал их. Не только умом. Кровью. Наследием.

Он погрузился в чтение, и мир вокруг перестал существовать.

* * *

Так начались его дни в новой, странной версии Азкабана.

Он установил себе режим. Утро начиналось не со звонка или света, а с его собственной воли. Он просыпался (часто от кошмаров, в которых белизна поглощала всё, а он был бессилен), заставлял себя съесть что-нибудь из запасов — кусок хлеба с сыром, фрукт. Потом — несколько часов с «Книгой».

Изучение некромантии в Азкабане имело свои преимущества. Не нужно было скрываться. Не нужно было бояться, что кто-то почувствует всплеск тёмной энергии. Дементоры были идеальными сторожами — они не только не мешали, но, кажется, даже тянулись к этой энергии, кружась на почтительном расстоянии, как мотыльки вокруг холодного пламени. А сама атмосфера тюрьмы — пропитанная отчаянием, смертью, угасанием — была питательной средой для его искусства.

Он начал с основ, которые уже знал: призыв и контроль над элементарной Тенью. Но Книга открывала гораздо больше. Она рассказывала не о том, как повелевать мертвецами — это было для дилетантов. Она раскрывала саму философию Не-бытия. О том, что смерть — не конец, а изменение состояния. Что душа — не неделимая искра, а структура, которую можно разобрать, изучить, перестроить. Что эмоции, память, сама жизненная сила — это лишь виды энергии, и ими можно манипулировать.

Он учился чувствовать «пустоты» — места, где жизнь только что угасла, или где её никогда и не было. Азкабан был полон таких пустот. Каждая камера, каждый камень хранили эхо сотен смертей. Он учился считывать эти эхо, как слепой читает шрифт Брайля. Сначала это были лишь смутные ощущения — холодок, вспышка чужого страха, обрывок последней мысли. Потом — чётче. Ярче.

Однажды, сидя в своей камере, он закрыл глаза и протянул своё восприятие в коридор. Он почувствовал не просто пустоту. Он почувствовал их. Заключённых. Не как тела, а как угасающие огоньки. Одни — тусклые, почти потухшие, едва теплящиеся инстинктом выживания. Другие — чуть ярче, но изуродованные, искажённые безумием или ненавистью. И над всем этим — холодные, бездонные воронки дементоров, медленно, но верно высасывающие из этих огоньков последние искры.

Это было одновременно отвратительно и прекрасно. Ужасающе ясно.

Он начал экспериментировать. Сначала на расстоянии, почти не рискуя. Он пытался «подпитать» один из самых тусклых огоньков — старого волшебника в камере этажом ниже, того, что уже почти перестал есть. Альфи послал к нему нить своей собственной, холодной энергии — не жизненной силы, а чего-то иного, что он черпал из самой Бездны внутри себя. Эффект был неожиданным. Огонёк не вспыхнул. Он… изменился. Стал холоднее, спокойнее, безразличнее. На следующее утро домовики нашли того старика мёртвым, но на его лице не было гримасы страданий, как у других. Было пустое, почти мирное выражение. Как будто он просто уснул.

Альфи не почувствовал вины. Он почувствовал удовлетворение учёного, чей эксперимент дал результат. Он дал этому человеку лёгкую смерть. Разве это не милосердие?

Постепенно его влияние росло. Он научился не просто чувствовать дементоров, а взаимодействовать с ними. Они были существами голода, пустоты. Его собственная Тьма, более древняя и фундаментальная, была для них чем-то вроде монарха. Он не приказывал им. Он просто… позволял им ощущать своё присутствие. И они подчинялись. Инстинктивно.

Вскоре дементоры перестали патрулировать его этаж. Они стояли снаружи, на подступах к его коридору, образуя живой (если это слово применимо) барьер. Не для того, чтобы удерживать его. Чтобы охранять. От внешнего мира. От возможных проверок авроров (которые, впрочем, так и не появлялись). От всего.

Азкабан перестал быть тюрьмой. Он стал крепостью. Его крепостью.

Он делился едой с Винтерхальтеном. Профессор принимал её молча, с коротким кивком. Он не спрашивал, откуда она. Он, казалось, понимал всё без слов. Их вечерние беседы стали ритуалом. Альфи рассказывал о своих открытиях — сухо, технически, как о новых заклинаниях на трансфигурации. Винтерхальтен слушал, задавал уточняющие вопросы о механике, о контроле, о затратах магии. Ни разу он не сказал, что это неправильно. Ни разу не прочел мораль. Его интерес был профессиональным, почти отеческим. Он видел в Альфи не монстра, а ученика, осваивающего опасное, но мощное оружие. Оружие, которое однажды может понадобиться его юному мастеру.

— Дементоры подчиняются не из страха, — как-то сказал Альфи, размышляя вслух. — Они просто… признают иерархию. Я — более совершенная пустота. Они — примитивные падальщики.

— Логично, — кивнул Винтерхальтен, отламывая кусок сыра. — В природе сильный всегда доминирует над слабым. Вы просто заняли свою естественную нишу в этой экосистеме отчаяния.

Альфи улыбнулся. Это была та самая, холодная, почти циничная логика, которая ему нравилась. Никаких сантиментов. Только факты.

Но факты были коварны. Потому что вместе со знанием росла и зависимость.

Сначала это было едва заметно. Лёгкое головокружение после долгого чтения Книги, которое проходило после куска шоколада или лимонного пирожного. Потом — навязчивые мысли. Когда он смотрел на дементора, плывущего вдали, ему не просто хотелось понять его природу. Ему хотелось… потрогать. Ощутить ту леденящую пустоту изнутри. Не с целью уничтожить. С целью познать. Поглотить.

Однажды ночью он проснулся от собственного крика. Ему снилось, что он стоит в центре Большого Зала, а вокруг него лежат двадцать восемь тел участников Турнира. Но это был не кошмар. Это было… приглашение. Во сне он знал, что может оживить их. Не как живых. Как нечто иное. Послушное. Сильное. И желание сделать это было таким острым, таким сладким, что он проснулся с судорогой во всём теле и с бешено колотящимся сердцем, в котором смешались ужас и тоска по несостоявшемуся действию.

Он встал, подошёл к бойнице, вдохнул ледяной воздух. Руки дрожали. Внутри что-то ныло — глухая, неудовлетворённая жажда. Не голод. Жажда. Жажда чувствовать, как магия смерти течёт через его пальцы. Как чужое бытие гаснет под его прикосновением. Как он наполняется этой угасающей силой.

Он схватился за голову, пытаясь вытеснить эти образы. Вспомнил Пэнси. Её лицо. Её голос. Но даже её образ в его воспалённом сознании стал иным. Он представил не её улыбку, а её жизненную силу — холодную, острую, упругую, как стальная пружина. И ему, о ужас, захотелось… ощутить её. Не причинить боль. Просто почувствовать изнутри, как бьётся этот ледяной огонь. Понять её до конца.

Он отшатнулся от стены, чувствуя тошноту. Это было нечестно. Это было осквернение. Но желание не уходило. Оно жгло изнутри.

Утром он пришёл к Винтерхальтену, бледный, с тёмными кругами под глазами. Он не стал скрывать.

— Мне… трудно, — выдохнул он, садясь на камень. — Сила. Она… требует продолжения. Не умом. Чем-то другим. Я просыпаюсь и думаю о том, как бы ощутить душу дементора. Как бы разобрать на части сознание того сумасшедшего в камере напротив, чтобы понять, из чего оно состоит. Это… это неправильно?

Винтерхальтен долго смотрел на него. Его измождённое лицо было серьёзным, но не осуждающим.

— Некромантия — не просто магия, мой юный мастер, — сказал он наконец. — Это мировоззрение. Оно меняет то, как ты видишь всё вокруг. Жизнь перестаёт быть священной тайной. Она становится процессом. Структурой. А когда что-то становится структурой, естественное желание учёного — разобрать её, чтобы понять. Такова природа некроманта — жаждать использовать силу, что течёт в ваших жилах. Вы не становитесь монстром от этого желания. Вы становитесь… специалистом. Опасным специалистом.

— Но я не хочу быть опасным! — вырвалось у Альфи. — Я хочу контролировать это! А оно… оно контролирует меня. Эти мысли… эти позывы…

— Зависимость, — просто констатировал Винтерхальтен. — Магическая, ментальная. Сильнейшие виды магии всегда несут риск. Тёмные искусства — особенно. Они предлагают могущество, но требуют платы. Не в виде души или чего-то столь же мелодраматичного. В виде смещения приоритетов. В виде новой, извращённой нормы.

— Что мне делать? — спросил Альфи, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала беспомощность, не детская, а усталая, взрослая.

Винтерхальтен задумался.

— Вам нужен якорь, — сказал он. — Что-то, что будет напоминать о другой реальности. О том, что помимо структуры и процесса, есть ещё нечто — чувства, связи, обещания. Что-то, что нельзя разобрать на части, не уничтожив. Что-то, что имеет ценность именно своей целостностью.

Альфи молчал. Он знал ответ. Он знал его с самого начала.

— Си, — прошептал он.

Винтерхальтен кивнул.

— Она — ваша противоположность, юный мастер. Холодная, расчётливая, но её сила — в контроле над собой, а не над другими. В верности. В чести, какой бы искажённой она ни была. Она не позволит вам забыть, кто вв. Не Гэндальф Гриндевальд. Не некромант. Альфи. Тот, кто дал ей обещание.

Мысль о Пэнси, о необходимости быть рядом с ней, пронзила Альфи, как луч света в тёмном туннеле. Но сразу же за ней пришла тревога.

— Но как? Я здесь. Я осуждён. Весь мир считает меня монстром. Если я появлюсь, на меня начнётся охота. И её втянут в это.

— Тогда вам нужно продумать план, — твёрдо сказал Винтерхальтен.

Альфи закрыл глаза. Внутри бушевала буря. Жажда силы, ужас перед зависимостью, тоска по Пэнси, ярость на мир, который загнал его сюда… Всё смешалось в один клубок.

Но из этого хаоса медленно, неумолимо, начала кристаллизоваться решимость.

Он не мог остаться здесь. Не мог позволить этой тюрьме, даже ставшей его крепостью, стать и его могилой. Он не мог позволить зависимости съесть то, что осталось от Альфи.

Ему нужно было увидеть Пэнси. Нужно было услышать её голос. Увидеть в её глазах не страх, не жалость — а ту самую холодную, безжалостную правду, которую только она могла ему сказать. Она была его якорем. Его реальностью.

И чтобы добраться до неё, ему нужен был план.

Он открыл глаза. Сиреневый свет в них горел теперь ровно, холодно, без безумия, но и без сомнений.

— Я покину Азкабан, — сказал он. Тихим, но абсолютно твёрдым голосом. — Не как Альфи Дамблдор. Тайно. И я найду её. А потом… потом мы посчитаемся со всеми, кто решил, что наша судьба — в их руках.

Винтерхальтен молча кивнул. В его взгляде читалась готовность. Солдат, видящий, что его командир принял решение. И что теперь предстоит работа.

Альфи встал. Его тело, ещё недавно измождённое и дрожащее, теперь казалось собранным, как пружина. Он посмотрел на свёрток с Книгой Бездны, лежащий в углу. На мешок с едой. На стены своей каменной клетки.

Крепость. Лаборатория. Но всё же — клетка.

Пора было строить планы. Не мечты. Конкретные, чёткие, безжалостные планы.