Альфи (гет)

Воздух на платформе девять и три четверти был не таким, как прежде. Обычно он дрожал от смеха, криков, суеты — от предвкушения возвращения домой, в Хогвартс. Теперь же платформа напоминала скорее поле битвы после сражения, где ещё не развеялся дым. Звуки были приглушёнными, словно кто-то накинул на мир толстое шерстяное одеяло. Студенты не бежали к поезду, толкаясь и крича. Они шли медленно, группами, перешёптываясь, бросая осторожные взгляды через плечо.

Пэнси Паркинсон стояла у самого конца платформы, прислонившись к холодной кирпичной стене. Она была одна. Отец не провожал её. Он лишь холодно кивнул утром, сказав:

— Веди себя соответственно. Не выделяйся.

Она и не собиралась.

На ней была простая чёрная мантия, без каких-либо украшений или гербов. Волосы, всё такие же короткие, едва касались плеч. Лицо — маска бесстрастия. Только пальцы, сжатые в кулаки в глубоких карманах мантии, выдавали внутреннее напряжение.

Она наблюдала. Видела, как Невилл Лонгботтом и Парвати Патил забираются в вагон, держась за руки, но без обычной для них улыбки. Их лица были серьёзными, почти суровыми. Парвати что-то шептала Невиллу на ухо, и он кивал, его челюсть была напряжена. Он всё лето провёл в тренировках — это было видно по его осанке, по новым, жёстким складкам у рта. Но в глазах по-прежнему читалась боль, растерянность. Рана от предательства друга, от признания под «Сывороткой правды», ещё не зажила. Он, кажется, всё ещё верил, что где-то там, под толщей обвинений и тёмной магии, скрывался его старый друг Альфи, которого можно было спасти, вернуть, отмыть от всей этой грязи. Парвати поддерживала его в этом. Её вера была не такой слепой, более практичной — она верила в Невилла, а значит, и в его веру.

Дальше по платформе бушевал маленький, но шумный вихрь. Элинор Пьюси. Её медные пряди развевались, как знамя, а голос звенел, перекрывая общий гул.

— Это очевидная подстава! — кричала она, окружённая кучкой второкурсниц и третьекурсниц, чьи лица выражали фанатичную преданность. — Они испугались! Испугались, что он выиграл Турнир для Хогвартса, что он сильнее всех их чиновников вместе взятых! Вот и сфабриковали дело! А Дамблдора убили свои же, чтобы замести следы!

Рядом с ней стоял её брат Эдриан, скептически подняв бровь, но не переча. Он, кажется, выслушивал всё это далеко не в первый раз.

— Элинор, хватит, — буркнул он, но беззвучно, потому что в этот момент к группе подошли другие.

Джинни Уизли, её рыжие волосы были собраны в хвост, а лицо выражало откровенное презрение. За ней, как тень, семенила её подруга, а несколько «поттеровцев» — фанатов Гарри — заняли позицию чуть поодаль, создавая живой барьер.

— Прекрати нести этот бред, Пьюси, — холодно сказала Джинни. — Твой «герой» признался под «Сывороткой правды». Он убил двадцать восемь человек. Он изучал некромантию. Он монстр. И хорошо, что Министерство вовремя его обезвредило, прежде чем он успел натворить ещё больше дел.

— «Сыворотку» могли подделать! — парировала Элинор, её щёки покраснели. — Он сказал так, потому что его заставили! Его пытали, наверное! И никакую некромантию он не изучал… разве только, чтобы бороться с такими, как ты, тупыми овцами, которые верят всему, что им скажут!

— Овцы? — Джинни сделала шаг вперёд. — Это вы, кто слепо верит в какого-то выродка, только потому что он умел превращать подушки в зефир! Он внук Дамблдора, да, но даже Дамблдор не смог его контролировать! Может, и сам Дамблдор был не так чист, как мы думали? Может, он покрывал его?

Это было опасно. Очень опасно. Шёпот, пробежавший по группе, показал, что такие мысли уже витали в воздухе. Официальная версия Министерства, озвученная в последних выпусках «Пророка», аккуратно намекала именно на это: старый директор, впавший в маразм, покрывающий внука-некроманта, возможно, даже стоявший смутой, которую сеяли «народные» сторонники «Альянса Милосердия». Смерть Дамблдора, конечно, была трагедией, но, как намекали некоторые статьи, возможно, даже необходимой для стабильности.

Пэнси видела, как Элинор закипает, готовясь выдать ещё более яростную тираду. Но в этот момент раздался свисток. «Хогвартс-экспресс» готов был отправиться.

Конфликт замер, не разрешившись. Группы разошлись, бросая друг на друга колючие взгляды. Раскол был налицо. И он был глубже, чем просто спор о виновности Альфи. Это был раскол между теми, кто верил в жёсткую руку Министерства, в необходимость порядка любой ценой, и теми, кто видел в этом порядке удушающую хватку, готовую раздавить любого, кто высовывался.

Пэнси молча прошла к поезду и зашла в первое попавшееся пустое купе. Она не хотела ни с кем говорить. Ей нужно было время, чтобы приготовиться.

Письмо.

Оно лежало у неё в кармане, спрятанное в складках мантии, хотя самого листка уже не было. Она сожгла его, как только прочитала, неделю назад. Но слова были выжжены в памяти.

«Си.

Это я. Гэндальф — моё настоящее имя. Я не виноват в том, в чём меня обвиняют. Встретимся в Хогвартсе. Жди.

Сладкоежка.»

Коротко. Сухо. Без объяснений, без просьб о прощении, без гарантий. Типично для него. И для неё этого было достаточно. Потому что она знала. Знала его. Не того, кого судили, не того, кто признался под «Сывороткой». Того, кто целовал её у капища. Кто дал обещание. Кто спас её из белизны ценой всего.

Она не знала, как он вырвался из Азкабана. Не знала, что за план он задумал. Но она знала, что он придёт. И что она будет ждать.

Поезд тронулся. Пейзаж за окном поплыл, серый и унылый. Пэнси закрыла глаза, но не для сна. Она репетировала в уме каждое движение, каждое выражение лица. Она не должна была выдать ничего, когда увидит его. Ни радости, ни страха, ни узнавания. Она должна была быть Пэнси Паркинсон — холодной, отстранённой слизеринкой, дочерью чиновника Министерства. Той, кому нет дела до павшего героя или осуждённого преступника.

Это будет самая сложная роль в её жизни.

* * *

Путь к Хогвартсу в каретах был молчаливым. Даже второкурсники, обычно такие шумные и восторженные, притихли, подавленные мрачной атмосферой и видом фестралов — теперь их видели многие. Вечерний холод проникал сквозь одежду, заставляя зубы стучать. Но Пэнси почти не чувствовала его. Её внутренний холод был сильнее.

Замок, как всегда, возвышался величественно и неприступно. Но в его освещённых окнах теперь читалось что-то иное. Не тёплое оживление, а настороженное, дежурное свечение. Как в крепости, готовящейся к осаде.

Большой Зал был полон. Но привычного гула голосов, смеха, звона посуды не было. Студенты сидели за столами, разговаривали вполголоса, избегая встречных взглядов. Воздух был густым от невысказанных слов, от страха, от подозрений.

Пэнси заняла своё обычное место за столом Слизерина. Рядом с ней сел Драко Малфой. Он выглядел бледнее обычного, его обычно надменное выражение сменилось настороженностью.

— Отец говорит, что этот год будет… интересным, — пробормотал он, не глядя на неё. — Новые порядки. Лучше не высовываться, Паркинсон.

Она кивнула, ничего не отвечая. Её взгляд скользнул по гриффиндорскому столу. Невилл и Парвати сидели вместе, но не обнимались, не смеялись. Они смотрели прямо перед собой, на пустое место преподавательского стола, где всегда сидел Дамблдор. Теперь там стоял одинокий, высокий стул. Он пустовал.

Наконец, двери в зал распахнулись, и процессия первокурсников вошла внутрь. Вела её Минерва МакГонагалл.

Она изменилась. Не кардинально, но те, кто знал её долго, видели разницу. Её осанка по-прежнему была прямой, как шпага, но в ней чувствовалась не столько уверенность, сколько тяжесть ответственности. Лицо, всегда строгое, теперь казалось вырезанным из гранита. Морщины у глаз и рта стали глубже. Она шла, не глядя по сторонам, её взгляд был устремлён вперёд. Распределение прошло как в тумане. Когда она заняла пустой стул, в зале воцарилась абсолютная тишина.

МакГонагалл поднялась. Её голос, обычно такой чёткий и громкий, теперь звучал немного приглушённо, но по-прежнему нёсся до самого конца зала.

— Добро пожаловать в новый учебный год, — начала она. Пауза. Она обвела зал взглядом, и казалось, она видела не сотни студентов, а пустоту, оставшуюся после прошлогодних событий. — Хогвартс пережил трагедию. Мы потеряли директора, великого волшебника и… друга. Мы потеряли гостей, которые были нашими друзьями. Это рана, которая, возможно, никогда не заживёт полностью.

Она сделала ещё одну паузу, давая словам осесть.

— Но Хогвартс — это не только стены. Это — вы. И наша обязанность — продолжать учиться, расти, несмотря на боль. Жизнь продолжается. И мы должны сделать всё, чтобы подобное никогда не повторилось. Для этого нам нужны порядок, дисциплина и бдительность.

Её слова были сухими, лишёнными обычной для Дамблдора поэтичности. Это был приказ. Предупреждение.

— В связи с этим, — продолжила МакГонагалл, — у нас есть изменения в преподавательском составе. Профессор Слагхорн решил посвятить больше времени исследованиям и покинул пост преподавателя зельеварения. На его место возвращается профессор Северус Снейп.

Снейп, стоявший среди преподавателей, едва заметно кивнул. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в глазах, казалось, промелькнуло что-то вроде мрачного удовлетворения. Он снова получил свой кабинет с котлами, свою область власти.

— Должность декана факультета Гриффиндор, которую я ранее занимала, переходит к профессору астрономии, Авроре Синистре.

Синистра, худая, высокая женщина с седыми волосами и пронзительным взглядом, слегка поклонилась. Её репутация была безупречной — строгой, но справедливой учёной. МакГонагалл, видимо, решила, что Гриффиндору нужен не мягкий наставник, а жёсткая дисциплина.

— И, наконец, два новых преподавателя, — голос МакГонагалл стал ещё суше. — Кафедру трансфигурации, которую я оставляю, займёт профессор Гэндальф.

Она сделала небольшой жест, и из-за стола преподавателей поднялся он.

Пэнси почувствовала, как что-то сжимается у неё внутри, холодной, острой пружиной. Она знала, что увидит его. Готовилась. Но реальность оказалась… иной.

Он был прекрасен. Это было первое, что пришло в голову, и она тут же возненавидела себя за эту мысль. Золотые волосы, спадающие мягкими локонами на плечи. Идеальные, почти скульптурные черты лица. Высокий рост, широкая стать. И мантия — алая, роскошная, с золотым шитьём. Он выглядел как молодой бог, сошедший со страниц сказки, или принц из старинного портрета. Ничего общего с тем Альфи, которого она знала — худощавым, чудаковатым, с белыми волосами и сиреневыми глазами, вечно жующим лимонные дольки.

Его движения были плавными, уверенными. Он не улыбался. Его янтарные глаза скользнули по залу, быстрые, оценивающие, но без какого-либо интереса или тепла. Это был взгляд учёного, рассматривающего подопытных. Он сел на своё место, и его осанка говорила о врождённой, неоспоримой аристократичности.

В зале пронёсся шёпот.

«Какой красивый...»

«Сколько ему лет?»

«У него есть девушка?»

Пэнси сидела не двигаясь. Она впилась взглядом в свою тарелку, чувствуя, как кровь стучит в висках. Это был он. Тот же наклон головы, когда он слушал. Тот же, едва уловимый жест пальцами, будто перебирая невидимые нити. Но оболочка… оболочка была совершенно иной. И это было гениально. Кто мог заподозрить в этом сияющем, идеальном создании затравленного, осуждённого некроманта?

МакГонагалл позволила шёпоту стихнуть, затем продолжила.

— И последнее назначение. Министерство Магии, в свете последних событий, сочло необходимым усилить контроль над образованием, особенно в области защиты от тёмных искусств. С сегодняшнего дня эту кафедру, а вместе с ней и должность генерального инспектора Хогвартса, занимает старший заместитель министра, Долорес Амбридж.

Из-за стола поднялась она. Низенькая, пухленькая, с круглым, почти детским лицом, обрамлённым вьющимися мышиными волосиками. На ней была ярко-розовая мантия, украшенная кружевами и брошками. На её лице играла сладкая, неестественная улыбка, не доходившая до маленьких, острых глаз-бусинок. Она просеменила к трибуне, и каждый её шаг, каждый взмах рукой казались отрепетированными до мелочей.

— Кхе-кхе... Спасибо, профессор МакГонагалл, — её голос был высоким, пронзительным, сладким как патока. — Дорогие студенты! Какое удовольствие — вернуться в эти… кхе-кхе исторические стены в такой ответственный момент!

Она сделала паузу, обводя зал своим птичьим взглядом. Улыбка не сходила с её лица.

— Министерство Магии глубоко озабочено событиями прошлого года. Трагедия, разыгравшаяся здесь, наглядно показала, к чему приводит попустительство, излишняя снисходительность и… кхе-кхе… забвение основополагающих принципов магического образования. Когда студентам позволяют безнаказанно изучать запрещённые искусства, когда авторитет преподавателей подрывается, а дисциплина ослабевает — вот тогда и рождаются монстры. Монстры, которые прикрываются славным именем, чтобы сеять смерть и разрушение.

Она говорила без бумажки, её слова лились легко и плавно, но каждое было отточенным кинжалом. Она не называла Альфи по имени, но все понимали, о ком речь.

— Задача Министерства — защитить вас. Защитить от тёмной магии, от тех, кто хочет использовать её для своих гнусных целей. Защитить от ложных идей, которые, под маской милосердия, на самом деле ведут к хаосу и беззаконию. Поэтому в этом году мы наведём здесь порядок. Настоящий порядок.

Её голос стал твёрже, слащавость на мгновение спала, обнажив стальную сердцевину.

— Занятия по защите от тёмных искусств будут проходить по новой, утверждённой Министерством программе. Мы сосредоточимся на теории, истории законодательства, на распознавании признаков тёмной активности. Практические занятия, связанные с реальным применением оборонительных — подчеркну, только оборонительных — заклинаний, будут проводиться только под строжайшим контролем и только после освоения теоретической базы. Любые несанкционированные собрания, клубы или группы, обсуждающие темы, не входящие в учебный план, будут немедленно распущены. Безопасность и чистота магического образования — наш приоритет.

Она снова улыбнулась, но теперь в её улыбке было что-то хищное.

— Я уверена, что все вы — умные, законопослушные молодые волшебники и волшебницы — понимаете необходимость этих мер. Вместе мы сделаем Хогвартс снова безопасным местом, где вы сможете учиться, не опасаясь за свою жизнь и души.

Она закончила и, кивнув МакГонагалл, направилась на своё место. Её розовая мантия резко контрастировала с тёмными одеждами других преподавателей, как ядовитый цветок среди камней.

В зале повисла тяжёлая тишина. Затем, медленно, начался ропот. На лицах студентов читались разные эмоции: у одних — облегчение («наконец-то наведут порядок»), у других — страх, у третьих — открытое возмущение.

Элинор Пьюси сидела, сжав кулаки, её лицо пылало гневом. Шепот её сторонниц был яростным:

«Видите? Они боятся! Боятся, что мы станем сильными! Боятся нового Альфи!»

Невилл сидел, опустив голову. Лицо Парвати было бледным. Слова Амбридж о «монстрах, прикрывающихся славным именем» явно ударили по ним.

Пэнси не смотрела ни на кого. Она смотрела на Альфи. Он сидел, откинувшись на спинку стула, его прекрасное лицо было бесстрастным. Казалось, он слушал речь Амбридж с лёгкой, почти скучающей вежливостью. Но Пэнси заметила, как его пальцы слегка постукивали по ручке кресла. Ровно, ритмично. Как отсчитывая секунды. Как будто он терпел эту речь, этот фарс, зная, что скоро всё это закончится.

Ужин прошёл в напряжённой атмосфере. Еда была великолепной, как всегда, но будто лишённой вкуса. Разговоры за столами были скудными, прерывистыми. Взгляды то и дело перебегали на преподавательский стол: на новую розовую чуму, на золотого бога-пришельца, на каменную МакГонагалл.

Наконец, ужин закончился. МакГонагалл объявила, что расписание будет роздано завтра, и велела старостам вести студентов в спальни.

Пэнси поднялась вместе со всеми. Она шла в толпе слизеринцев, опустив голову, стараясь быть незаметной. Её сердце билось глухо, но ровно. Она знала, что будет дальше. Чувствовала это кожей.

Они поднялись в подземелья, прошли в общую гостиную. Пароль («чистота крови») прозвучал особенно зловеще в этот вечер. Пэнси пробормотала его и прошла внутрь. Она направилась прямо в девичью спальню, не останавливаясь поговорить ни с кем.

Комната была пуста. Её соседки, видимо, ещё задержались внизу, обсуждая новости. Пэнси подошла к своему сундуку, начала механически раскладывать вещи. Руки её не дрожали. Она была под контролем.

И тогда свет в комнате померк.

Не погас, а стал гуще, темнее, как будто тени в углах ожили и поползли к центру, поглощая свет от ламп и камина. Воздух стал холодным, пахнущим озоном и чем-то древним, затхлым — запахом Азкабана, запахом Бездны.

Пэнси замерла. Она не обернулась. Она знала, кто стоит за её спиной.

— Не двигайся, — сказал голос. Низкий, бархатный, с лёгким, неуловимым акцентом. Не голос Альфи. Голос Гэндальфа.

Она почувствовала, как холодные пальцы легли ей на плечо. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но от него по всему телу пробежали мурашки — не от страха, от чего-то иного, острого и запретного.

— Ты знала, что я приду, — прошептал он у неё за ухом. Его дыхание было прохладным. — Получила моё письмо.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Её горло сжалось.

— Хорошая девочка, — его голос прозвучал с одобрением, которое заставило её содрогнуться. — Никому не сказала. Ведёшь себя правильно.

Его пальцы скользнули с плеча на шею, обвили её, не сдавливая, просто ощупывая, как драгоценность. Пэнси закрыла глаза. Это было не то, чего она ждала. Не нежное воссоединение, не слёзы радости. Это было… присвоение. Маркировка территории.

— Я скучал по тебе, Си, — его губы почти коснулись её кожи. — Каждый день. Каждую ночь. В той каменной коробке. Ты была единственной мыслью, которая меня не съедала.

Он повернул её к себе. Его лицо было так близко. Те прекрасные, чужие черты. Но в глубине янтарных глаз горел знакомый огонь. Тот самый, сиреневый, дикий, который она видела у капища. Он не был полностью скрыт. Он просто приглушён, замаскирован, но он был там. И он пылал теперь с новой, голодной силой.

— Альфи… — начала она, но он перебил её поцелуем.

Это не был поцелуй в полутьме коридоров, нежный и полный обещаний. Это не был поцелуй у капища, отчаянный и жертвенный. Этот поцелуй был захватом. Он был голодным, яростным, почти жестоким. Его губы прижались к её губам с такой силой, что она почувствовала вкус крови. Его руки вцепились в её бёдра, прижимая её к себе так, что кости затрещали. Он вёл себя как зверь, который слишком долго был в клетке и теперь, наконец, добрался до того, что считал своим.

Пэнси попыталась оттолкнуть его, инстинктивно, но её руки упёрлись в его грудь, как в каменную стену. Он даже не дрогнул. Он углубил поцелуй, его язык вторгся в её рот, требуя, забирая, помечая. В этом не было нежности. Была только потребность. Потребность ощутить, доказать, что он жив, что она здесь, что она его.

И самое ужасное — где-то глубоко внутри, в самой тёмной части её души, эта ярость, это животное обладание находило отклик. Она тоже скучала. Она тоже была в клетке — клетке лжи, страха, одиночества. И его внезапное, грубое вторжение было как глоток ледяной воды после долгой жажды. Оно оглушало, оно пугало, но оно было реальным. Единственной реальностью в этом мире лжи.

Он оторвался от её губ, его дыхание было тяжёлым, прерывистым. Он смотрел на неё, и в его глазах бушевала буря — голод, боль, ярость, желание. И что-то ещё. Что-то пугающее, холодное, древнее. То, что он принёс с собой из Азкабана, из Бездны.

— Ты моя, — прошептал он хрипло. Его пальцы впились в её кожу через ткань мантии. — Только моя. Никто не отнимет. Никто.

Он снова поцеловал её, но теперь его губы скользнули по её челюсти, к шее. Он прижался лицом к её коже, вдыхая её запах, как утопающий — воздух. Потом его зубы легонько сжали её шею, не кусая, просто утверждая. Пэнси ахнула, её тело напряглось, но не отпрянуло. Оно замерло в странном, противоречивом параличе — между ужасом и тягой.

Он отпустил, откинулся, держа её на расстоянии вытянутой руки. Его лицо было размытым от страсти, но теперь в нём появилось что-то ещё. Осознание. Он смотрел на неё, на свои пальцы, впившиеся в её мантию, на её раскрасневшееся лицо, на след своих зубов на её шее.

И вдруг, буря в его глазах схлынула, обнажив дно. Пустоту. А потом — вину. Острую, леденящую, как нож.

Он отпрянул, как обжёгшись. Его руки разжались. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Его прекрасное лицо исказилось гримасой отвращения — не к ней, к самому себе.

— Прости, — выдохнул он, и его голос снова стал голосом Альфи — надтреснутым, полным боли. — Мерлин, прости, Пэнси… Я… я не хотел… я не должен был…

Он схватился за голову, его пальцы впились в золотые пряди. Он выглядел сломленным. Мгновение назад он был тираном, хищником. Теперь он был просто мальчиком, который боялся собственной тени. Своей Тьмы.

— Я чуть не… я чуть не сделал… — он не мог договорить. Он смотрел на неё, и в его глазах был ужас. Ужас перед тем, чем он почти стал. Перед тем, что он сделал.

Пэнси стояла, тяжело дыша. Её губы горели, на шее пульсировало место, где он её пометил. Внутри всё переворачивалось. Но её разум, её холодный, безжалостный разум, уже анализировал. Он был прав. Он переступил черту. Он обращался с ней не как с любимой, а как с вещью. С добычей. И это было ужасно.

Но это была его часть. Та часть, которую он так тщательно скрывал. Та часть, что вырвалась на свободу в Азкабане, в битвах, в изучении Книги. Голод. Жажда обладания. Желание поглотить, присвоить, контролировать.

И она… она знала, что это в нём есть. Всегда знала. С того самого дня, когда он вызвал Драко Малфоя на дуэль.

Она сделала шаг вперёд. Не к нему. Просто чтобы выпрямиться, чтобы восстановить контроль над собственным телом. Она подняла руку, коснулась пальцами своей шеи. Кожа была горячей, слегка припухшей.

— Ты причинил мне боль, — сказала она ровно. Без упрёка. Констатация факта.

Он сжался, как от удара.

— Я знаю. Я… я монстр. Я всё испортил. Я…

— Заткнись, Альфи, — перебила она. Её голос был твёрдым, как сталь.

Он замолчал, уставившись на неё. В его глазах была мука.

Пэнси подошла к нему. Медленно. Он не отступил. Он замер, как приговорённый, ожидая её удара, её отвращения, её ухода.

Она остановилась в шаге от него. Подняла руку и положила её ему на щёку. Его кожа была холодной, как мрамор.

— Когда я просила тебя пообещать помнить себя, — сказала она тихо, глядя прямо в его глаза, — я просила не о «хорошем Альфи». Не о сладкоежке, не о чудаке, который превращает подушки в зефир.

Он смотрел на неё, не понимая.

— Я просила помнить всего Альфи, — продолжила она. Её пальцы мягко провели по его скуле. — Все части. И чудака. И капитана команды. И того, кто убивает, чтобы защитить. И того, кто признаётся под «Сывороткой», потому что верит в свою вину. И того, кто только что вцепился в меня, как зверь.

Она видела, как его глаза расширяются.

— Я не хочу, чтобы ты отвергал одни части ради других, — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Потому что если ты будешь отвергать их… ты отвергнешь часть себя. А я… я не могу любить часть. Я не умею так.

Он замер, не дыша.

— Ты говоришь… — его голос сорвался. — Ты говоришь, что любишь… это? Монстра?

— Я люблю тебя, — просто сказала Пэнси. — Альфиаса Дамблдора. Гэндальфа Гриндевальда. Некроманта. Героя. Убийцу. Спасителя. Чудака. Всё это — ты. И если я принимаю одно, я должна принимать и другое. Иначе это не любовь. Это… удобство.

Она опустила руку.

— Я не говорю, что мне нравится, когда ты причиняешь мне боль. Или когда ты теряешь контроль. Я остановлю тебя, если придётся. Как обещала. Но я не отвернусь. Потому что ты мой. И я твоя. Со всем твоим адом. Со всей твоей Тьмой.

Тишина повисла в комнате, густая, как смола. Альфи смотрел на неё, и в его глазах что-то ломалось, перестраивалось. Каменная маска Гэндальфа треснула, и сквозь трещины пробивалось что-то хрупкое, человеческое, невероятно усталое.

— Я боялся, — прошептал он. — Что ты увидишь меня… таким… и сбежишь. Что я останусь один. С этой… пустотой внутри.

— Ты не один, — сказала Пэнси. — Ты никогда не будешь один. Пока я жива.

Он закрыл глаза. Долгий, глубокий вздох вырвался из его груди, как будто он впервые за много месяцев позволил себе дышать полной грудью. Когда он открыл их снова, буря в них утихла. Не исчезла, но отступила, уступив место чему-то более спокойному, более печальному, но и более твёрдому.

— Спасибо, — сказал он. И это было не просто слово. Это было обещание. Признание. Капитуляция и победа одновременно.

Он посмотрел на её шею, на красный след.

— Я… я должен исцелить это.

— Не сейчас, — остановила его Пэнси. — Пусть останется. Напоминанием. И для тебя, и для меня.

Он кивнул, понимая. Потом огляделся, как будто впервые замечая, где они находятся.

— Мне нужно идти. У профессора Гэндальфа есть кабинет и покои. И завтра — уроки.

Он снова стал Гэндальфом — прекрасным, отстранённым, собранным. Но теперь Пэнси видела разницу. Видела трещину, через которую проглядывал Альфи.

— Будь осторожен, — сказала она. — Амбридж… она не дура. И она параноик.

— Я знаю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то старое, знакомое, отчаянное. — Но и я не дурак. И у меня теперь есть ты.

Он сделал шаг к ней, но на этот раз не для захвата. Он просто прикоснулся губами к её лбу — лёгкое, почтительное, нежное прикосновение.

— До завтра, Си.

И тогда тени в комнате сгустились, обволокли его, и он растворился в них, как будто его никогда и не было. Свет вернулся к нормальному уровню. Воздух потеплел. Остался только запах озона да следы на её шее и губах.

Пэнси осталась стоять одна в центре комнаты. Её тело дрожало от адреналина, от пережитых эмоций. Она подошла к зеркалу, висевшему над её комодом, и посмотрела на своё отражение.

Её лицо было бледным, глаза — слишком яркими. На шее красовался чёткий, красный след от его зубов. Её губы были слегка припухшими. Она выглядела… отмеченной. Заявленной.

Она коснулась следа на шее. Боль была слабой, почти приятной. Напоминанием.

Он вернулся. Не таким, каким ушёл. Сломленным и собранным заново. С тёмной, голодной частью, вырвавшейся на свободу. Но он вернулся. И он был её.

А завтра начнётся игра. Игра с Амбридж, с Министерством, со Стражами. Игра, в которой они оба были пешками и игроками одновременно. Но теперь они были друг у друга.

Пэнси повернулась от зеркала, медленно начала раздеваться, готовясь ко сну. Её движения были точными, выверенными, как всегда. Но внутри, в самой глубине, где она хранила все свои страхи и надежды, что-то тихо пело.

Он был дома. Они были вместе. И какой бы ад ни готовила им судьба, они пройдут через него. Вместе.

Стены Хогвартса, видевшие столько боли и радости, хранили молчание. Они помнили павшего великого волшебника. Помнили мёртвых студентов. И теперь наблюдали за началом новой главы — главы, в которой любовь и Тьма шли рука об руку, готовясь бросить вызов всему миру.

Ночь была тихой. Но тишина эта была обманчивой. Она была затишьем перед бурей. А буря уже собиралась на горизонте, чёрная, сиреневая, неумолимая. И в самом её центре стояли двое — золотой бог и ледяная девочка, держась за руки, готовые встретить её лицом к лицу.