Альфи (гет)

Холод металла был первым, что пробилось сквозь оглушительный гул паники в его голове. Наручники. Они лежали на столе, безмолвные и неумолимые, и казалось, что сама комната сузилась до них. До этих двух черных обручей с мерцающими рунами, которые могли отнять у него всё, что он с таким трудом вернул.

Первая мысль была чистой, белой яростью. Пламенной, как взрыв. Убить. Убить всех. Найти их, разорвать на части, заставить страдать, заставить выть от боли, как воет сейчас что-то внутри него.

Он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели. Тьма в нём, эта вечно голодная, холодная сущность, рванулась навстречу гневу, предложив свою помощь. Она рисовала картины: тени, рвущие плоть, дементоры, пожирающие души, холодная магия, высасывающая жизнь из каждого, кто посмел прикоснуться к Пэнси. Он мог это сделать. Он хотел это сделать. Каждую клетку его тела распирала жажда насилия, мести, тотального, безжалостного уничтожения.

Он сделал шаг к двери, и мантия Гэндальфа развевалась за ним, алая, как кровь. Он уже представлял, как растворится в тени, как метнётся через замок, как найдёт след, любой след, запах страха, вины, злорадства...

И остановился. Рука, уже потянувшаяся к палочке в кармане, замерла.

Пэнси.

Они взяли её. Они сказали:

«Иначе Пэнси Паркинсон умрёт.»

Эти слова висели в воздухе его покоев, острые, как лезвие. Он представлял себе их — неважно, кто они, Стражи, авроры, призраки прошлого — с палочками, нацеленными на неё. На её спокойное, холодное лицо. На её шею, где ещё недавно виднелся след от его зубов. На её глаза, которые смотрели на него в последний раз в заброшенном классе астрономии с усталой нежностью.

Если он сейчас вырвется, начнёт охоту, они узнают. Они почувствуют всплеск его силы. И они убьют её. Не из мести, не из страха. Просто потому, что так было приказано. Потому что она стала разменной монетой, и если он нарушит правила, монету уничтожат.

Эта мысль обрушилась на него, как ведро ледяной воды. Ярость не угасла, она закипела внутри, но теперь она была заперта в клетке из ледяного, безжалостного расчета. Он не мог рисковать. Не мог. Даже один шанс из тысячи, что из-за его действий ей причинят вред, был недопустим.

Он медленно опустил руку. Дыхание его было прерывистым, грудь вздымалась. Он заставил себя думать. Анализировать. Как солдат, как некромант, как тот, кто уже не раз оказывался в капкане.

Наручники. Они подавляли магию. Значит, его хотят сделать беспомощным. Значит, боятся его силы. Хотят говорить с ним на своих условиях. Значит, у них есть план, в котором живой, но обезвреженный Альфи Дамблдор (или Гэндальф Гриндевальд?) — необходимая часть. Иначе просто убили бы его здесь, в покоях, или убили бы Пэнси, чтобы сломать его, не вступая в прямой контакт. По крайней мере, так бы действовали Стражи.

Значит, есть шанс. Маленький, тонкий, как лезвие бритвы. Шанс сыграть по их правилам, чтобы добраться до неё. Чтобы увидеть её живой.

Он подошел к столу. Рука больше не дрожала, когда он взял наручники. Металл был тяжелым, неестественно холодным. Руны на нем светились тусклым багровым светом, впитывая рассеянную магию комнаты. Он знал этот принцип — древние руны подавления, усиленные, вероятно, кровными клятвами или жертвенной магией. Простым контрзаклинанием их не снимешь.

Он примерил их на запястья. Они подошли идеально, будто сделаны на заказ. Щелчок прозвучал тихо, но отдался в его сознании громовым ударом. И тут же мир изменился.

Ощущение было хуже, чем он ожидал. Это была не просто пустота, не отсутствие магии. Это была ампутация. Как будто у него отрезали часть мозга, отключили орган чувств, которым он пользовался с рождения. Он привык ощущать мир через магию — пульсацию камней Хогвартса, течение энергии в воздухе, даже тусклые огоньки жизни в отдаленных уголках замка. Теперь этого не было. Мир стал плоским, безмолвным, мёртвым. Он был слеп и глух в самом важном измерении.

Хуже того, исчезла связь с Тенью. Та постоянная, фоновая осведомлённость о присутствии другого «я» в глубине его собственной тени, ушла. Осталась только пустота. Он попытался мысленно потянуться к ней, призвать, и наткнулся на глухую, непроницаемую стену. Наручники блокировали не только внешнюю магию, но и внутреннюю, разрывая нити, связывающие его с наследием.

Он застонал, непроизвольно, от чисто физической боли утраты. Его колени подкосились, и он едва удержался на ногах, ухватившись за спинку кресла. Тело, привыкшее к постоянной поддержке магии, к лёгкости, к силе, вдруг стало тяжёлым, чужим, уязвимым. Он почувствовал каждую кость, каждый сустав, ноющую усталость в мышцах, которую раньше заливала магия.

— Неважно, — прошипел он себе сквозь стиснутые зубы. — Доберись до неё. Остальное — потом.

Он посмотрел в окно. Небо на востоке начало светлеть, чернота ночи разбавлялась холодным, пепельным сиянием предрассветья. Рассвет. Время, когда ночные тени отступают, а дневные ещё не проснулись. Идеальное время для тайной встречи. И для казни.

Он больше не был профессором Гэндальфом. В зеркале, мимо которого он проходил, мелькнуло отражение — бледное, искажённое болью и страхом лицо с янтарными глазами. Личина. Красивая, бесполезная личина. Сейчас ему нужна была не красота, не изящество. Ему нужна была только она.

Он вышел из покоев. Коридор был пуст и тих. Его шаги, обычно бесшумные, теперь гулко отдавались от каменных стен. Каждый звук казался ему оглушительным. Он чувствовал себя голым, беззащитным. Любой студент, любой призрак, любой страж мог увидеть его, преподавателя, идущего в наручниках на рассвете. Но, видимо, замок ещё спал — коридоры были неестественно пустынны.

Он спустился по главной лестнице, прошёл через вестибюль. Большие дубовые двери были приоткрыты. Холодный утренний воздух ударил ему в лицо, заставив вздрогнуть. Без магической защиты холод проникал сквозь тонкую ткань мантии, цеплялся за кожу.

Дорога к Визжащей Хижине, обычно преодолеваемая за мгновение прыжком через тень, теперь растянулась в мучительную, бесконечную прогулку. Он шёл по мокрой от росы траве, спускался по склону к воротам, потом по дороге, ведущей в Хогсмид. Каждый камень под ногами, каждый корень, казалось, цеплялся за него, пытаясь замедлить. Его дыхание стало частым, в горле пересохло. Тело, лишённое магической подпитки, уже уставало.

Он думал о Пэнси. Представлял её лицо. Холодное, спокойное, даже в гневе. Её голос, тихий и точный. Её пальцы, холодные, как лёд, но такие живые в его руке. Он вспоминал её слова

«Ты никогда не будешь один. Пока я жива.»

Они звучали сейчас как насмешка. Его Бездна поглотил её. Его Тьма привела её в эту ловушку.

«Нет, — сопротивлялся он. — Это не я. Это они. Те, кто взяли её. Те, кто думают, что могут играть нами.»

Но голос в глубине души, холодный и безжалостный, шептал:

«А кто привел в её жизнь некромантию? Кто сделал её сообщницей? Кто поцеловал её в капище и обрёк на вечную связь с тобой? Ты. Твой выбор. Твоя судьба.»

Он зажмурился, пытаясь заглушить этот голос. Сейчас нельзя. Сейчас нужно быть холодным. Расчётливым. Как она. Как Пэнси, которая в любой ситуации искала выход, а не виноватых.

Хижина появилась впереди, тёмный, кривой силуэт на фоне светлеющего неба. Она выглядела ещё более зловещей, чем обычно. Мёртвый дом.

Он остановился у калитки, переводя дух. Сердце колотилось так, словно хотело вырваться из груди. Страх, чистый, животный страх за неё, смешивался с яростью и с холодной, липкой тошнотой от беспомощности. Он сделал последний рывок, толкнул скрипучую калитку и вошёл во двор.

Дверь в хижину была приоткрыта. Он толкнул её плечом и вошёл внутрь.

Запах пыли, гнили и чего-то старого, магического, ударил ему в нос. В слабом свете, просачивающемся через грязные окна, он увидел знакомый интерьер: развороченную мебель, обвалившуюся штукатурку, груды хлама.

И их.

Пэнси лежала на полу у дальней стены, в луче света от пролома в крыше. Она была неподвижна, одна рука неестественно вывернута, глаза закрыты. На её шее, поверх того самого места, где был след от его зубов, красовался свежий синяк. Рядом с ней стоял Эдриан Пьюси.

Альфи замер на пороге. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Эдриан? Элинор Пьюси, его фанатичная, глупая поклонница? Нет. Её брат. Надменный, язвительный слизеринец, который однажды уже угрожал ему. Эдриан Пьюси.

Он выглядел ужасно. Его обычно безупречные медные волосы были растрёпаны, на щеках — тени бессонницы, на изысканной мантии — пятна пыли и чего-то тёмного. Он держал палочку, но рука его слегка дрожала. Его глаза, когда он поднял их на Альфи, были полны не торжества, не злорадства, а какой-то лихорадочной, исступленной решимости, смешанной с глубокой, непроходящей усталостью.

— Наконец-то, — хрипло произнес Эдриан. — Я уже думал, ты решил её не спасатт. Или сбежал, как крыса.

Голос его был напряжённым, срывающимся. Он ждал. Ждал несколько часов один, в этом проклятом месте, с обмякшим телом Пэнси на полу. И это ожидание явно далось ему нелегко.

Альфи медленно вошел внутрь, не сводя глаз с Пэнси. Он видел, как слабо поднимается и опускается её грудь. Она дышала. Живая. Пока живая.

— Эдриан, — произнес Альфи, и его собственный голос прозвучал спокойно, почти бесстрастно, как будто говорил не он, а кто-то другой, сидящий у него в голове. — Что за идиотский спектакль?

Эдриан вздрогнул, как от удара. Видимо, он ожидал чего угодно — мольбы, угроз, истерики, — но не этого ледяного тона.

— Спектакль? — он фыркнул, но в этом звуке слышалась неуверенность. — Это не спектакль, Дамблдор. Или Гэндальф. Или как ты там теперь? Это расплата.

— За что? — Альфи сделал ещё шаг вперед, стараясь не смотреть на Пэнси, не показывать, как каждый её неподвижный вздох режет его изнутри. — За то, что твоя сестра — истеричная дура, которая чуть не угробила себя, вломившись в кабинет Амбридж? Ты же сам предупреждал меня держаться от неё подальше. Я и держался. Я её отчитал при всех и спас от Азкабана. Какая, к чёрту, расплата?

Эдриан покраснел. Гнев вспыхнул в его глазах, но тут же погас, сменившись чем-то вроде мучительного стыда.

— Держался? — он зашипел. — Ты погубил её, Дамблдор! С самого первого дня! Она видела в тебе какого-то героя, святого! Она собирала твои лимонные корки, Мерлин побери! А ты... ты оказался тем, кем и должен был быть. Некромантом. Убийцей. И даже сидя в Азкабане, ты продолжил её губить! Твои фанатики, твой «Отряд Правды» — она возглавила это безумие из-за тебя! Из-за веры в тебя! И вчера... вчера она чуть не попала под суд за нападение на сотрудника Министерства! Из-за тебя!

Он почти кричал, его палочка тряслась в руке, указывая то на Альфи, то на Пэнси.

— Так сдай меня! — голос Альфи оставался ровным, почти скучающим. Он делал ещё шаг, медленно сокращая дистанцию. — Позови авроров. Скажи: «Вот он, Альфи Дамблдор, сбежавший преступник, выдающий себя за профессора». Тебе дадут орден, если выставишь всё правильно, твою сестру объявят героиней, разоблачившей злодея. Зачем этот цирк? Зачем похищать Пэнси? Зачем эти наручники? — он поднял руки, браслеты звякнули. — Чего ты хочешь, Пьюси? Признания? Слёз? Увидеть, как я умоляю о пощаде?

Эдриан смотрел на него, и Альфи видел, как в его глазах борются ярость, страх и полная, беспросветная растерянность. Он не ожидал такой реакции. Он ждал монстра, а перед ним стоял... кто? Красивый юноша в наручниках, говорящий с ним как с непослушным ребёнком.

— Я... я хочу, чтобы ты понял, — начал Эдриан, и голос его снова сорвался. — Понял, что твои игры, твоя ложь, твоя Тьма — они ломают жизни! Не только твою! Мою сестру! Её! — он ткнул палочкой в сторону Пэнси. — Я видел, как вы общались! Тайком! Она стала... другой. Замкнутой, испуганной. Она вляпалась в твои грязные дела! И я предупреждал тебя! Помнишь? «Если из-за ваших глупостей моя сестра попадёт в неприятности, ты пожалеешь». А ты что сделал? Ты втянул её ещё глубже!

— Я не втягивал никого ни во что, — парировал Альфи. Он был уже в нескольких шагах от Эдриана. Ближе к Пэнси. — Твоя сестра сама решила играть в революционерку. Пэнси... — он на мгновение отвел взгляд на её лежащее тело, и что-то в его голосе дрогнуло, но он тут же взял себя в руки, — Пэнси давно не маленькая девочка. Она делает свой выбор. А ты что? Рыцарь на белом коне, который решил спасти даму от дракона, похитив её и приковав к башне? Это смешно, Пьюси. Глупо и смешно.

— Заткнись! — Эдриан взмахнул палочкой, и кончик её вспыхнул красным. — Ты не понимаешь! Я должен был что-то сделать! После вчерашнего... когда ты её так унизил перед всеми... она пришла ко мне вся в слезах! Она сказала... сказала, что её любимый профессор оказался таким же, как все. Что её вера была глупой. Но я видел её глаза! Она была сломлена! И это ты её сломал! И я понял... понял, что просто так это не кончится. Пока ты здесь, под личиной этого... этого златовласого идиота, ты будешь продолжать калечить жизни! Ты должен исчезнуть!

— И ты решил убить меня? — Альфи приподнял бровь. Он стоял теперь прямо перед Эдрианом, смотря ему в глаза. Он был выше, даже без магии, его осанка, его холодный, оценивающий взгляд заставляли Эдриана невольно отступить на полшага. — Сам? В одиночку? Зарезать, как поросёнка, здесь, в этой развалюхе? Ты готов на это, Пьюси? Готов посмотреть, как я буду хрипеть у тебя под ногами? Готов видеть кровь на своих руках? Чувствовать, как гаснет жизнь? Или ты хочешь использовать Смертельное Проклятие? Всего два слова, и всё кончено: ни крови, ни страданий. Что ты выберешь?

Эдриан побледнел. Его губы дрогнули. Палочка в его руке опустилась на пару дюймов.

— Я... я сделаю, что должен, — прошептал он, но в его голосе не было уверенности. Была только отчаянная попытка убедить самого себя.

— Нет, — мягко, почти сочувственно сказал Альфи. — Не сделаешь. Ты не убийца, Эдриан. Ты — напуганный мальчик, который пытается защитить свою сестру от мира, который кажется ему слишком жестоким. Ты злишься на меня, потому что я удобная мишень. Потому что проще думать, что во всем виноват злой некромант, а не то, что твоя сестра — фанатичная дура, а Пэнси — достаточно взрослая, чтобы самой выбирать свой путь, пусть даже этот путь ведёт ко мне.

Он видел, как каждое слово находит свою цель. Эдриан слушал, и его защитная оболочка из гнева и решимости трескалась, обнажая то, что было под ней: усталость, страх, беспомощность. Он несколько часов прождал здесь, один, с пленницей, раздумывая, что делать дальше. И он не знал. Он зашёл в тупик.

— Ты не понимаешь... — повторил Эдриан, но теперь это звучало как жалоба. — Ты не знаешь, каково это... видеть, как она разрушает себя из-за какого-то призрака...

— Знаю, — вдруг сказал Альфи, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, неподдельная горечь. — Я знаю, каково это — видеть, как кто-то, кто тебе дорог, страдает из-за тебя. Каждый день. Каждую ночь. Это съедает изнутри. Но убийство — не выход. Это не вернёт твоей сестре покой. Это только добавит тебе кошмаров. Поверь мне, — он посмотрел Эдриану прямо в глаза, и в его янтарных, казалось бы, чужих глазах на миг вспыхнуло что-то старое, знакомое, бесконечно усталое — отблеск Альфи Дамблдора. — Я знаю, о чём говорю. Первое убийство... оно остается с тобой навсегда. Ты будешь чувствовать тепло крови на руках. Слышать последний вздох. Видеть пустоту в глазах, которая была жизнью. Ты к этому не готов, Пьюси. И слава Мерлину.

Тишина повисла в комнате, густая, как смола. Эдриан смотрел на него, и его лицо искажалось внутренней борьбой. Гнев боролся с облегчением от того, что кто-то сказал ему правду, которую он боялся признать сам. Палочка в его руке дрожала теперь не от готовности к бою, а от нервного истощения.

Альфи почувствовал, как ледяной ком в его груди немного оттаял. Он почти убедил его. Почти. Ещё немного, и Эдриан опустит палочку. Сдастся. Тогда можно будет... что? Убежать? Нет, с наручниками далеко не уйдешь. Но можно будет обезоружить его, найти ключ от наручников, может быть, на нём... разбудить Пэнси...

Он украдкой взглянул на неё. Она лежала неподвижно, но он заметил, как её веки слегка дрогнули. Она приходила в себя. Медленно, осторожно. И она, как всегда, оценивала ситуацию. Её глаза были прищурены, но он видел, как в щёлочке между ресницами мелькает холодный, ясный взгляд. Она смотрела на Эдриана. На его палочку.

Альфи снова перевел взгляд на Эдриана. Тот стоял, опустив голову, его дыхание было тяжёлым.

— Просто... уйди, — наконец выдохнул Эдриан, не поднимая глаз. — Исчезни. Навсегда. Оставь Хогвартс. Оставь мою сестру в покое. Оставь Пэнси. И... и я отпущу её.

Он кивнул в сторону Пэнси.

Альфи почувствовал, как по его спине пробежала волна леденящего ужаса. Нет. Ни за что. Он не оставит её. Никогда.

— Я не могу этого сделать, — тихо сказал Альфи. — Ты же понимаешь.

Эдриан поднял голову. В его глазах снова вспыхнула ярость, но теперь она была отчаянной, истеричной.

— Значит, ты выбираешь её? Даже теперь? Даже зная, что из-за этого могут пострадать другие? — его голос сорвался на визг. — Ты эгоистичный ублюдок, Дамблдор! Ты думаешь только о себе и о том, что считаешь своим!

— Да, — просто сказал Альфи. — Я думаю о себе. И о ней. Она моя.

Эдриан замер. Потом его лицо исказилось гримасой безумной решимости. Он понял, что словами ничего не добиться. Что его план, его «расплата», рухнули, столкнувшись с этой каменной, безумной преданностью. Остался только один способ доказать свою серьёзность. Доказать, что он не просто «напуганный мальчик». Что он способен на что-то большее.

— Тогда прости меня, Элинор, — прошептал он, и его голос был полон странного, надломленного пафоса.

Он взмахнул палочкой. Его губы сложились для четкого, смертоносного заклинания. Альфи увидел, как кончик палочки заряжается густым, кроваво-красным светом. Режущее. Мощное. Возможно, даже не Диффиндо, а что-то похуже, что-то из арсенала тёмных искусств, чему, возможно, научили его в Слизерине или он вычитал в отцовской библиотеке.

Время замедлилось.

Альфи увидел, как палочка Эдриана направляется на него. Он увидел, как губы его шевелятся, формируя первый слог. Он попытался отпрыгнуть, но тело, тяжёлое, неповоротливое без магии, отреагировало с чудовищным запозданием. Он знал, что не успеет. Наручники жгли запястья, напоминая о его беспомощности.

И в этот момент он увидел движение с пола.

Пэнси, всё ещё лежащая, одним резким, змеиным движением вскинула руку. В её пальцах блеснула палочка — её собственная, которую Эдриан, видимо, вытащил у неё из кармана, когда усыплял её, и бросил тут же, на пол. Она не стала вставать, не стала целиться. Она просто, с холодной, безошибочной точностью отчаяния, швырнула палочку в Эдриана, как нож, и прошептала хриплое, сдавленное заклинание. Не смертельное. Жалящее. Просто чтобы отвлечь, чтобы сбить с толку, чтобы дать Альфи шанс.

Золотая искра вырвалась из кончика палочки, летящей по воздуху.

Эдриан, сконцентрированный на своем заклинании, на Альфи, заметил движение слишком поздно. Он инстинктивно дёрнулся, пытаясь увернуться от летящей палочки и неведомого заклинания. Его собственное движение, широкий взмах для смертоносного удара, смешалось с попыткой уклонения.

Всё произошло мгновенно.

Кроваво-красный луч вырвался из его палочки. Но направлен он был уже не на Альфи. Из-за резкого движения Эдриана, из-за того, что Пэнси бросила палочку прямо ему в лицо, луч изменил траекторию.

Он пронзил воздух с коротким, шипящим звуком и ударил не в грудь Альфи, а в горло Пэнси.

Альфи увидел, как её тело вздрогнуло. Как глаза, до этого прищуренные, широко раскрылись от шока и невероятной боли. Как из её шеи, чуть ниже синяка, чуть ниже невидимого следа от его зубов, брызнула алая струя, яркая, нереально яркая в тусклом свете хижины.

— НЕТ! — крик вырвался из его горла, дикий, нечеловеческий.

Он забыл про Эдриана, про наручники, про всё на свете. Он бросился к ней, падая на колени в пыль и щебень, хватая её, прижимая к себе. Его руки, в черных металлических обручах, скользили по её шее, пытаясь зажать рану, но кровь била сквозь пальцы, горячая, липкая, бесконечная.

— Пэнси... Пэнси, нет, нет, нет...

Она смотрела на него. Её глаза, такие ясные, такие холодные, теперь были полны боли, но также и странного, безмятежного понимания. Она попыталась что-то сказать, но из её рта вырвался только хриплый, клокочущий звук. Губы её шевельнулись.

Он пригнулся к ней, прижав ухо к её губам, не обращая внимания на кровь, заливающую его лицо, его мантию.

— ...помнишь... — прошептала она, и каждое слово давалось ей с невероятным усилием, сквозь хрипоту и боль. — У озера... перед... перед финалом... сказал... шутя... что... когда-нибудь... женишься на мне...

Слезы хлынули из его глаз, смешиваясь с её кровью. Он помнил. Глупый, мальчишеский разговор. Это было всего несколько месяцев назад, но, казалось, прошла целая вечность. Они всей командой, с Невиллом и Парвати, истощив себя тренировками, сидели на берегу озера и обсуждали планы о будущем. Она тогда отмахнулась, сказала, что им рано об этом думать. И это казалось правильным. Зачем спешить, если у них есть всё время мира? Но сейчас...

— Помню... — выдохнул он, его голос срывался на рыдания. — Помню, Си...

— Я... я не ответила... — слабая, почти неуловимая улыбка тронула её окровавленные губы. Её рука, холодная, дрожащая, поднялась и коснулась его щеки. — Я бы... хотела... выйти... за тебя...

Её пальцы соскользнули. Глаза, ещё секунду назад смотревшие на него с этой последней, нежной улыбкой, остекленели. Свет в них погас. Дыхание остановилось. Рука безвольно упала в пыль.

Она умерла.

Просто. Быстро. Всего несколько секунд от режущего заклинания в горло до последнего вздоха. Но этих секунд хватило. Хватило, чтобы сказать последние слова. Хватило, чтобы разрушить его мир окончательно.

Альфи замер. Он сидел, держа на руках её безжизненное тело, залитое кровью, и не мог дышать. Казалось, его собственное сердце разорвалось вместе с её горлом. В ушах стоял оглушительный звон. Мир потерял цвет, звук, смысл. Осталась только она. Холодная, тяжелая, мёртвая. И страшная, всепоглощающая пустота, которая начала расползаться из того места в груди, где ещё мгновение назад билось что-то тёплое и живое.

Где-то на краю сознания он услышал звук — короткий, прерывистый всхлип, потом топот ног. Эдриан. Эдриан, который всё это время стоял, парализованный ужасом от содеянного, наконец пришёл в себя. Он что-то пробормотал, бессвязное, полное паники, затем развернулся и бросился бежать. Дверь хижины с грохотом захлопнулась.

Альфи даже не повернул головы. Ему было всё равно. Пусть бежит. Пусть живёт. Это не имело значения. Ничто не имело значения.

Кроме неё. Кроме того, что она лежала у него на руках, и больше не дышала.

Он наклонился, прижался лбом к её холодному лбу. Его тело начало трястись. Сначала тихо, потом всё сильнее. Судорожные рыдания рвались из его горла, но звука почти не было — только хриплый, надрывный вой, как у раненого зверя. Слёзы текли по его лицу ручьями, капали на её окровавленную мантию.

— Прости... — шептал он, снова и снова. — Прости, Си... я не спас... я не... я...

Он не закончил. Потому что в этот момент что-то внутри него сломалось.

Не метафорически. Буквально. Осязаемо.

Магия.

Её не было — наручники всё ещё сжимали запястья, холодные и мёртвые. Но она была. Глубже. Дальше. Та самая Тьма, наследие Гриндевальда, сущность некроманта, которую он так старался контролировать, держать в узде, запирать в самой глубине. Она всегда была с ним. Частью его. Даже когда он был Гэндальфом, даже когда целовал Пэнси, даже когда смеялся над Амбридж. Она была там, тихая, голодная, терпеливая.

И теперь, когда та единственная нить, что связывала его с человечностью, со светом, с надеждой, оборвалась, Тьма не выдержала.

Ей больше не было нужды сдерживаться.

Она рванулась из самых глубин его существа, яростная, безумная, всепоглощающая. Это не было заклинанием. Это было извержением. Взрывом. Рождением чёрной дыры в центре его души.

Сиреневый свет, которого он так боялся, который так тщательно скрывал за янтарной иллюзией, прорвался сквозь плоть. Он забил из его глаз, изо рта, из каждой поры, ослепительный, нереальный, цвета боли и смерти. Воздух вокруг него затрепетал, потом завихрился, превращаясь в вихрь ледяного, некромантического ветра.

Наручники на его запястьях затрещали. Руны на них, багровые и гордые, вспыхнули на мгновение ярче, пытаясь сдержать напор, но это было как пытаться остановить прилив соломинкой. Древняя магия подавления встретилась с чем-то более древним, более фундаментальным — с самой сутью Не-бытия, с голодом пустоты, которая теперь бушевала в Альфи.

Металл нагрелся до бела, потом почернел, потрескался и с громким, сухим хрустом разлетелся на куски. Осколки, ещё раскаленные, впились ему в кожу, но он не почувствовал боли. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей, леденящей пустоты и ярости, которая заполняла эту пустоту.

Сиреневый свет сгустился вокруг него, стал почти осязаемым, как туман. Он клубился, принимая формы — то черепов, то скрюченных рук, то просто абстрактных вихрей страдания. Пол под ним покрылся инеем, который моментально почернел и превратился в мелкую, колкую пыль. Стены хижины задрожали, с них посыпалась штукатурка, а старые балки застонали под невыносимым давлением.

А потом начала сходить маска.

Косметические чары, поддерживающие образ Гэндальфа, были первыми, что не выдержали. Янтарный цвет его глаз стерся, как тушь под дождем, обнажив сиреневую Бездну, пылающую теперь не скрытым огнём, а открытым, безумным пламенем горя и ненависти. Золотые локоны потускнели, поблекли, и из корней полез знакомый, пепельно-белый цвет — его настоящий цвет, цвет насоедника Дамблдоров и Гриндевальдов, цвет смерти и льда. Волосы стали длиннее, тоньше, потеряли свой искусственный блеск.

Затем пошла трансфигурация тела. Кости хрустнули, возвращаясь к своей истинной форме. Скульптурные, благородные черты Гэндальфа поплыли, словно воск у огня. Скулы стали чуть уже, щёки — чуть округлее, хотя и впалыми от страданий. Рост уменьшился на те самые пятнадцать сантиметров, делая его снова тем худощавым, не по годам серьёзным юношей, каким он был до Азкабана, но теперь — искажённым нечеловеческой агонией.

Алая мантия профессора Гэндальфа, роскошная и вычурная, потемнела, стала простой, грубой тканью, а потом и вовсе начала рассыпаться на волокна, не выдерживая магического давления. Под ней обнажилась простая темная рубашка и брюки — что-то вроде того, в чем он ходил в Азкабане, но теперь запачканные её кровью.

Процесс занял меньше минуты. Когда сиреневый свет наконец схлынул, впитавшись обратно в его тело, но оставив после себя ледяную, звенящую пустоту в воздухе, в центре комнаты сидел уже не профессор Гэндальф.

Сидел Альфиас Дамблдор. Настоящий. Тот самый, которого судили, которого боялись, которого любила Пэнси Паркинсон. Пепельно-белые волосы, спутанные и мокрые от слёз и пота. Сиреневые глаза, широко раскрытые, но невидящие, полные такого горя, что на них было страшно смотреть. Бледное, исхудавшее лицо, по которому струились слёзы, оставляя чистые полосы на коже, испачканной пылью и кровью. И на его руках...

На его руках лежала она. Пэнси. Его Си. Его ледяная девочка. Его якорь. Его любовь.

Мёртвая.

Он сидел, прижимая её к груди, и тихо раскачивался из стороны в сторону. Рыдания стихли. Теперь он был беззвучен. Только губы его шептали что-то, одно и то же, снова и снова, но даже шёпота не было слышно.

Вокруг них царил хаос. Стены хижины покрылись трещинами, пол был испещрён черными, обгоревшими пятнами, воздух пахнул озоном, пеплом и смертью. Рассветный свет, пробивавшийся через дыры в крыше, казался чужим, ненужным, оскорбительно ярким.

Альфи не видел этого. Он видел только её. Её лицо, ставшее таким мирным, таким пустым. Её губы, ещё хранившие след последней улыбки. Её шею, с ужасной, зияющей раной, из которой уже не текла кровь.

Он наклонился и коснулся губами её холодного лба. Потом закрыл глаза.

И внутри него не осталось ничего. Ни ярости. Ни планов. Ни надежды. Ни даже Тьмы. Только бесконечная, бездонная, всепоглощающая боль. Боль, которая была больше его. Боль, которая теперь и была им.

Он остался сидеть так, в лучах восходящего солнца, в развалинах Визжащей Хижины, с мёртвой любимой на руках, и мир вокруг него медленно, неумолимо распадался на части, как и его собственная душа.