Исправление и наказание (гет)

Женой Джона Амбера была Халла из Редфордтов. Она умерла в первый год долгого лета от недоброй воды. Но кто был женой этого вольного? Санса спотыкается, но идёт рядом с телегой-одриной. И каждый раз, помогая взвалить тело на крепкие доски, старается думать о том, кем был этот человек. Кем он был или кем он мог стать.

Не стоит идти дальше четвёртой линии, так сказал ей Джон. Не стоит, сестра, ведь там уже нет живых. Но она пошла, ведь близ крепости не было того, кого она искала.

Отец выжил. Братья выжили. Арья выжила. Но где Пёс? Нет, где сир Сандор Клиган? Санса ясно увидела в лице Джона, что тот понимает её намерения и бесплотные надежды.

— Санса!

Она оборачивается на голос. К ней мчит со всех ног сестрёнка. Она задержалась в крепости, чтобы отыскать куртку потеплее.

Санса тяжело выдыхает, теряет самообладание. Сжимает Арью в крепких объятиях, плачет. Теперь становится невыносим запах крови, всё кошмарнее видятся отрубленные конечности и распоротые животы. Санса не понимает, как такое вообще может с ней происходить. Она у одрины с телами, собирает мертвецов близ родного дома, ведь больше ни на что не годна.

— Помоги найти Клигана, — Санса с отчаянием смотрит в лицо сестры.

Та не медлит с ответом:

— Мы ни о ком не забудем. И найдём Сандора, даже если придётся перерыть все эти земли.

Решительность сестры приободряет Сансу.

Солнце уже приблизилось к полудню, одрина была опустошена в двенадцатый раз, когда они подошли к пепелищу, оставленному драконом. И он же лежал рядом, разевая мёртвую пасть, закатив глаза.

Где же ты? Мне сказали, что ты выбрал сражаться с вольными и Джоном. Но не было тебя среди них…

Санса увидела кости и пепел. Искажённые, неузнаваемые тела. Теперь её не хватало даже на вопросы об этих людях. Она не могла различить их черты лица, узнать по одежде.

Здесь, на границе пепла и льда, Санса почти сдаётся. Она просила других сказать, если найдут лорда или рыцаря, но до сих пор никто не нашёл…

— Санса! — вопит сестра.

Она подхватывает юбки, мчится на голос. Среди праха, оставшегося от синеглазого великана, видит тело в чёрных доспехах с жёлтыми полосами. Долго сдерживаемые слёзы всё же потекли по её щекам. Санса опускается на колени рядом с ним. Видит новый ожог на когда-то здоровой половине лица. Сир Сандор почти неузнаваем, но она знает, что это он.

Арья тем временем зовёт подмогу. Отбегает к одрине. Машет руками, словно ветряная мельница.

А Санса сидит над сиром Сандором. Отводит с его лба прядь вороных волос, целует. Чувствует, как на её губах появляется солоноватый привкус крови.

— Леди…

Санса округляет глаза, откидывается назад. Видит, что глаза сира Сандора приоткрылись. И внезапно понимает, о чём тот думает. Он не может не чувствовать новую уродующую лицо рану. Не может не думать, что стал ещё чудовищнее, чем был.

— Он жив! Здесь живой! Нужно срочно доставить его в крепость! — совсем не по-девичьи закричала Санса во всю силу лёгких.

Мало сегодня таких находок за третьим кругом.

— Не смей умирать! — почти злобно шипит она ему на прощание. — Ты мне нужен живым!

Санса тратит лишь минуту на то, чтобы проводить взглядом носилки, а затем возвращается к своей горестной работе.

* * *

— Лорд-ворона Джон Сноу! Джон Драконобойца! — провозглашает на весь двор неугомонный Тормунд Великанья Смерть.

— Заткнись! — едва ли не с ненавистью выдыхает в ответ Джон.

Их нет. Ночного Дозора больше нет. Никого больше не осталось, только Джон Сноу. Они выполнили свои клятвы, встали на пути у Иных. И все полегли в неравном бою. Некоторые позже говорили, что, поспей король Эддард со своим ударом на минуту раньше, выжил бы Теон Грейджой.

Джон оставил их, чтобы сразить дракона. Он полз по рву, одежда на нём горела, доспехи раскалились. И Джон смог убить его, подкравшись незаметно для Дейнерис Таргариен.

Джон стоит близ северо-восточной стены. Смотрит на костры, сложенные им и вольными. Двадцать четыре факела. Двадцать четыре смерти. Двадцать четыре брата.

И вот уже Джон стоит у этих костров с нелепо выпученными глазами. Слёз нет, хоть в это утро плакал не один мужчина. Он смотрит на Гренна, переводит взгляд на Сэма, на Эда, на почти незнакомого новобранца... А затем утыкается в живого Тормунда и говорит:

— Ты… Начинай.

Тормунд вещает что-то о победе. О том, что они сражались с храбростью, достойной их предков. Каких предков, хочет спросить Джон. Каких? Он не знает.

Ничего ты не знаешь, Джон Сноу.

Я и впрямь ничего не знаю, Игритт, хочет сказать он. Но скажи, как я могу быть лордом-командующим ворон, если их больше нет?!

— Вы были моими братьями, — выдыхает Джон, а слёзы всё же затуманивают взор. Ему плевать, что эту слабость видят вольные. — Моими вернейшими друзьями. И я буду помнить ваши имена до конца своих дней. Как и лорда-командующего Мормонта, как мейстера Эймона, что был моим родичем, хоть и не знал этого. Клянусь старыми и новыми богами.

Он называет имена. Они отпечатываются в его памяти, словно клеймо. Переводит взгляд на вольных.

— Я не могу вам приказывать, но всё же… Меньшее, что вы можете сделать — помнить. Помните их. Запомните тех, кто встал между вами и самой смертью! Не смейте предавать наши договоры и союзы! — почти рычит Джон Сноу.

А они явственно вздрагивают. А он смотрит на них и понимает, что вновь вольные признают его как лидера. Мало того, что ожил, так ещё и дракона убил.

Нет Стены. Нет Чёрного замка. Нет Ночного Дозора.

Эйгон Таргариен снимает с себя тяжёлый плащ, богато подбитый мехом, а затем без малейшего проявления жалости бросает его в огонь, горящий вокруг тела Сэма Тарли.

Что-то изменилось в нём. Он чувствует, что не может скривить рот в усмешке. Низко опущены уголки губ, мёртв взор. Эйгон бросил в пламя свой плащ лорда-командующего, на этот раз навсегда отрекаясь от несуществующего ныне ордена, хоть и помнит все клятвы, принесённые перед ликом богов.

В тот час, когда пал Король Ночи, Эйгон отпустил свою тётку. Он был почти нагой, в раскалённых доспехах, но стоял, вскинув свой меч, даже когда прилетел второй дракон. Эйгон дрожал всем телом от холода и гнева. Он бравировал несуществующей властью. Сказал, что убьёт её, если она не уйдёт со своим зверем с Севера. И подчинит её дитя своей воле.

Он блефовал. Если бы она поняла это, то сгорели бы все. И всё.

* * *

Гермиона вновь почти умерла, но мейстер Воллен удержал её, промыв рану зельем, препятствующим заражению крови.

Как назовут это время правнуки тех, кто сейчас складывает костры? Второй век героев? Гермионе всё равно. Хотя нет, она хочет, чтобы их помнили. Пусть выкликают тост в честь Большого Джона! Пусть помнят Сэма Тарли… И Тороса из Мира, убившего дракона. И великое множество тех, кто пал за одну-единственную ночь.

Гермиона помнила. Она помнила, что, несмотря на две мировых войны, самых кровопролитным сражением на территории Великобритании была битва при Таутоне. Десять, двадцать или тридцать тысяч полегли в тот день? Но это кажется таким далёким и нереальным…

Реален сложенный костёр. После Болтонов осталось много заготовленных дров.

Она смотрит на Марка Пайпера. Вместо правого глаза у него — пустота. Кто-то из мертвецов метко ударил его в голову, убив мгновенно и окончательно. Марк мёртв, его золотые кудри распрямились в паклю.

Что я скажу твоему отцу, думает Гермиона. И я ли это буду? Меньше чем за сутки до твоей смерти я согласилась разделить с тобой всю оставшуюся мне жизнь в Вестеросе. Почему я это сделала? Ты был добр и влюблён, словно мальчишка. А я? Я просто устала. Хотелось чего-то реального и материального. Не воспоминаний, а настоящей жизни.

Вот она, реальность. Костёр из сухих полений.

Но битва за Вестерос ещё не закончена.

* * *

Везде костры, лишь костры и чадящий дым. Тошнотворный запах человеческой плоти. Джейме знал его, вспоминал о безумце Таргариене.

Мирцелла решительно протянула ему руку:

— Кем она была для тебя? Отец, ты расскажешь когда-нибудь? Расскажешь?

Вместе с наиболее «целыми» воинами они стоят у огромных костров. Две тысячи его людей полегли в битве, в раненых и того больше… Он смотрит на Мирцеллу, пытается вызвать ухмылку Ланнистера, уверенного в своём превосходстве над прочими. Не выходит.

Речи. Просто слова. Слова, выкликаемые тем, кто их уже не услышит.

Огонь. Джейме поджигает костёр Бриенны. Он не отпускает руку дочери, но сразу же отворачивается, почти тащит её обратно к Винтерфеллу. У ворот Джейме останавливается, берёт её лицо в свои ладони, смотрит, как на величайшее в мире сокровище.

— Она была первой. До Старка, — говорит он. — Та, кто помог мне стать тем, кто я есть сейчас. Я твой отец, Мирцелла. Защитник людей. Рыцарь, который исполняет свои клятвы.

— Здесь противоречие, лорд Ланнистер, — её глаза — море, мысли — бесчисленные рыбки. — Я — плод инцеста. Как и мои покойные братья. Если я твоя дочь, то…

— Мне плевать, — перебивает её Джейме. — Если захочешь, то можешь по-прежнему зваться Мирцеллой Баратеон, королевой Семи Королевств. Я поддержу тебя, скажи только слово. В тебе нет безумия Джоффри, ты добра. Дорн встанет за тебя, скажи только слово. Помолвку с Тристаном никто не отменял.

Девочка, почти девушка смотрит на него. Мысли мелькают в глазах, отражаются звёзды. Как два таких отвратительных человека, как он и Серсея, могли породить это чудо? Он не видит уродства, только единственного родного человека, оставшегося у него в этом мире.

— Я думала об этом, — говорит она. — Прости меня, но я спросила совета у Сэма Тарли. Понимаешь, он знает законы Семи Королевств… Знал законы. Я спросила его, как мне следует поступить, чтобы этот ад закончился. И я говорила вовсе не о мёртвых, — прикусывает губу. — Я уйду в септы, отец. Отрекусь от всех имён, кроме первого. Нет больше ни моих призрачных прав, ни помолвок. Я отказываюсь претендовать на этот гнусный Железный трон. Мне он не нужен. Но если хочешь мой приказ… Приказываю вам, лорд Ланнистер, думать о живых. Примите сторону того человека, кто прекратит эту бесконечную войну. И мой дядя. Мой дядя! Постарайся спасти Тириона, прошу!

Джейме отшатывается:

— У тебя не будет семьи. Детей. Имени.

Мирцелла снова прикусывает губу, качает головой:

— Я не дура, чтобы ты обо мне не думал, отец. Я понимаю. Просто… Посмотри на меня. Посмотри на меня! Я уродлива. Я бастард. Меньшее, что я могу сделать, это стать невидимкой. Молиться Семерым за своих братьев, мать, деда и дядюшку. Что будет, если я объявлю себя королевой? Ничего. Хотя нет, новые битвы. А я не хочу, чтобы и ты умер, как Томмен. Если я стану септой, то выживут многие.

— Но причём здесь Тирион? Почему ты просишь за него? Он привёл иноземную армаду, да ещё и безумного Таргариена верхом на драконе! Этот…

Она поднимает на него свои прозрачные глаза. Смотрит сурово:

— Я не знаю, что произошло между вами в ночь смерти дедушки Тайвина. И не хочу знать. Но не смей бросать Тириона! Не смей! Он оборонил нас от Станниса, спас наши жизни! Я бы так и не узнала бы правду о тебе и маме, просто не дожила бы до этого момента… Прими мои слова, отец. Я отказываюсь от фамильных имён ради тех, за кого умер мой брат! А ты взамен должен спасти своего брата!

Она фыркает, словно молодая кобылка. Старательно делает вид, что готова к своим решениям. И уходит в крепость, оставив лорда Ланнистера на пронизывающем ветру.

* * *

К Гермионе пришёл Джон Сноу. В чёрных одеждах, отороченных мехом Призрака.

— Большой Джон Амбер, сир Вилис Мандерли, Ночной Дозор…

— Перестань! — кричит она.

Джон Сноу смотрит сквозь неё. Закончив перечисление имён, он говорит:

— Прошла неделя, миледи. Завтра праздничный пир, — он морщится, словно бы от отвращения. — К чему всё это… Ах, да! Помогите мне убить дракона, — якобы равнодушно заканчивает Джон.