Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Воспоминание. 1 августа 1998 года. Стертый]

Дом

Долетел до своего спального района на такси. В машине пахло бензином, нагретым кожзамом сидений и ядреным освежителем-ёлочкой, а сквозь них пробивался запах дома. Смотрел в окно на знакомые улицы, и с каждым метром внутри отпускала тугая, холодная пружина, которая держала меня весь последний год. Я дома. Не нужно больше вздрагивать от каждого хлопка трансгрессии, не нужно прятать палочку. Здесь нет Пожирателей, нет мракоборцев МАКУСА. Здесь есть мама, которая будет ругаться, что я исхудал, батя, который позовет смотреть футбол, сестра скажет, что я странно одет и нужно уже постричься.

Вышел на своей остановке. Дошел до знакомой панельной девятиэтажки.

У подъезда на лавочке сидела тетя Валя со второго этажа. Где-то рядом гулко стучал баскетбольный мяч. Я чуть не бросился к ней обниматься, но сдержался, поудобнее перехватив картонную коробку с тортом и букет роз. Хоть она тётка вредная, но даже по ней соскучился.

— Здравствуйте, тетя Валя! — крикнул я, подходя к железной двери с кодовым замком.

Она подняла на меня глаза из-под очков. Взгляд скользнул по моему лицу, по рюкзаку, по куртке и подаркам в руках. Ни тени узнавания. Обычный подозрительный взгляд, каким смотрят на чужаков во дворе.

— Здрасьте, молодой человек. Вы к кому? — спросила она глухо.

Замер. Рука на ручке двери дрогнула.

— К себе, на седьмой... То есть в тридцать пятую.

— А, к Владимиру. Проходи, они дома вроде. Только не шуми там на лестнице.

Она отвернулась к своей газете.

Я потянул дверь, но внутри всё похолодело. Тетя Валя знала меня, конечно, не с пеленок, так как я родился в частном секторе, а с родителями пару раз переезжали. Но здесь родители, я и сестра живем уже лет пять. Точнее, я — пять, меня два года не было, но я с её сыном Димкой в одном классе учился и часто бывал у них дома. Как она могла меня не узнать? Ладно, может, зрение село. Да и я изменился за два года — вытянулся, похудел, обветрился, шрамы на лице. Да, точно, просто не узнала.

Забежал по бетонным ступенькам, перепрыгивая через две. Лифт ждать не стал — слишком долго, да и на седьмой этаж на лифте — это для стариков. В Хогвартсе лифтов нет, а наша башня Когтеврана тоже на седьмом, плюс винтовая лестница. Сердце колотилось где-то в горле от волнения. Обитая коричневым дерматином дверь. Номер 35. Наша квартира.

Нажал на звонок. Знакомая, дурацкая трель разнеслась по коридору. Даже заулыбался, что ничего не меняется.

За дверью послышались шаги. Щелкнул замок.

Дверь открылась.

На пороге стояла мама. В домашнем халате, с полотенцем в руках. Живая. Настоящая. От нее пахло борщом и жареным луком. Как же я рад её видеть.

Я бросился вперед, готовый сжать её в объятиях вместе с этими дурацкими розами, уткнуться носом в плечо и просто расплакаться, как первокурсник. Я даже рот открыл, чтобы сказать: «Мам, это я...»

Но слова застряли в горле.

Она не сделала шаг навстречу. Отшатнулась. Её глаза, точно такие же синие, как у меня, смотрели на меня с вежливым, холодным недоумением. И легким испугом.

Она смотрела на меня не как на сына, вернувшегося после двух лет домой. Она смотрела на меня как на коммивояжера или сектанта. Ходили у нас тут такие, продавали то Библии, то «Бхагавадгиту».

— Здравствуйте, — сказала она осторожно. — А вы к кому, молодой человек?

Мир рухнул

Мир рухнул. Вакуум. Тишина. Меня даже, кажется, немного повело и закружило.

— Мам... Это же я, — прошептал я. Голос предательски сорвался.

Она нахмурилась, сильнее сжимая полотенце. В коридоре показался батя, на ходу вытирая руки замасленной тряпкой. Я за эти два года стал его чуть выше, только батя всё равно был шире в плечах, мощнее и тяжелее меня.

— Люда, кто там? — он подошел к двери, окинул меня тяжелым, оценивающим взглядом. — Молодой человек, вы ошиблись квартирой? Нам ничего не нужно.

И он тоже. Мой отец смотрел сквозь меня. Да что за хрень тут происходит? Неужели Дамблдор просто стёр им память, когда забирал меня?

Стоял на пороге собственного дома, и меня не узнали. Хотелось кричать: «Мам, пап, это же я, ваш сын Саша, вы что, не видите?!» Воздух стал плотным, дышать стало нечем. Я цеплялся за деревянный косяк двери, чтобы не упасть. Понимал, что если им стёрли память, то все мои крики будут напрасны.

— Нет, я... — мозг лихорадочно искал спасение. Инстинкт самосохранения вытолкнул на поверхность единственную рабочую легенду. — Я Саша. Александр. Сын Виталия... из Гомеля. Проездом в Минске. Отец просил передать вам привет. И вот, гостинцы просил передать.

Я неловко протянул маме букет, влажные упругие стебли которого холодили ладонь, и картонную коробку с тортом, перевязанную жестким шершавым шпагатом.

Да, был у меня такой троюродный брат, тоже Саша, но мы виделись всего раза два. Даже не помню, как он выглядит.

Батя моргнул. Недоверчивость сменилась легким интересом.

— Из Гомеля? От Витьки, что ли? Надо же, как вымахал. И с подарками... Ну, проходи, раз приехал. Что ж на пороге стоять. Люда, ставь чайник, торт как раз кстати.

Шагнул в прихожую. Моя квартира, которая уже, выходит, не моя. Обои, которые мы клеили вместе с отцом. Зеркало с трещинкой в углу. Это я споткнулся и задел стекло отверткой. Зеркало было еще с самого детства, мы перевозили его каждый раз.

Посмотрел на вешалку. Там висели куртки бати, мамы, сестры. Моей джинсовки, которую я оставил здесь в августе 96-го, не было. На обувной полке не было моих кроссовок. Я ж тогда с Дамблдором в одних тапках в Лондоне оказался.

Прошел на кухню. Сел на свой табурет, жалобно скрипнувший под весом. Взгляд зацепился за дверцу старого холодильника «Минск» с потертой ручкой. Под магнитиками висели семейные фотографии.

Подошел ближе, делая вид, что рассматриваю магниты.

Фото с отдыха на Нарочи. Фото с Нового года — те фото, где должен быть и я. На них были только мама, папа и старшая сестра.

Меня не было. Ни на одной карточке. Словно меня аккуратно вырезали ножницами из реальности. Даже не оставив пустых мест. Это походило не просто на стирание памяти, а на то, словно Дамблдор стёр всё, что напоминало обо мне физически. Но как же тётя Валя? Она ведь меня тоже не узнала.

Диагностика

Они суетились, наливали чай, спрашивали про дядю Витю. Я отвечал на автомате, придумывая несуществующие факты, улыбался, кивал, а внутри всё кричало.

Дамблдор. Да как же ты мог?

Это он. Больше некому. Он стёр им память, чтобы забрать меня отсюда. Ему нужен был Хранитель и Волкодав в одном флаконе. Зачистил концы, чтобы никто не смог выйти на Хранителя Хогвартса через его магловскую родню. Заботился, мать его. Но из своих меркантильных целей хотел, чтобы я смотрел за его любимым замком и помог Поттеру, став Громоотводом. Он же мне говорил, что всё дома хорошо. И он всё уладил. Уладил, блин. Повезло ему, что я здесь, а он уже умер. Но есть кристалл: вернусь — загоню его внутрь так же, как Гриндевальда.

Но вначале я должен был убедиться. Обливиэйт — заклинание тонкое, но оставляет следы. Я не мог достать палочку и просканировать их на глазах — это нарушение Статута, да и напугаю их до смерти. Буду тут от бати уворачиваться, а он у меня мужик простой, у него кулаки пудовые, как кувалды — один удар, и буду тут лежать, слюни пускать на родной линолеум.

— Извините, можно я руки помою с дороги? — спросил я, вставая.

— Конечно, вон там, прямо по коридору, — улыбнулась мама. Улыбка чужому человеку.

Зашел в ванную. Включил воду, чтобы громко шумела. В голове роились мысли, никогда мне не было так плохо, даже когда в Азкабане сидел. Как же понять, что здесь происходит? И тут в голове всплыла идея. Вернулся в коридор к своему рюкзаку, что поставил возле двери, быстро открыл, достал «Жестянку» и пошёл в туалет. Там закрыл дверь на защелку, положил на холодный кафельный пол банку, присел, нажал на вишенки в нужном порядке и мысленно со злостью проговорил: «Я — Дамблдор». Чёртов старик, обманул меня и затянул в свои игры.

Там быстро на полке нашёл то, что искал — свой модернизированный Детектор Империуса, тот самый, компактный, который собрал в Министерстве. Он не только Империус ловил, но и в целом негативные влияния на разум, Обливиэйт тоже.

Выглядел он не таким большим, как министерский — тот больше похож на самовар с кристаллом, а мой скорее по форме напоминал толстую книгу. В центре был кристалл, медные и серебряные трубки с рунами. Чтобы придать презентабельный вид, закрыл это крышкой, на ней был рисунок ладони, а выше была линза, которая ровно светилась. Когда включалась — белым, а потом в зависимости от реакции: красным, желтым или зеленым.

Вернулся на кухню. Мама ставила на стол чашки, тонко звякнул фарфор. Сделал вид, что споткнулся о ножку стула, взмахнул руками и как бы случайно перехватил её запястье, чтобы не упасть.

В ладони намертво держал артефакт.

Детектор коротко, беззвучно завибрировал, когда её ладонь опустилась на него.

Зеленый свет.

Чисто.

Никакого Империуса. Никакого Обливиэйта. Никакого грубого ментального вмешательства. На её разуме не было магических шрамов.

Отпустил её руку, пробормотав извинения.

Зеленый свет. Это значило только одно. Это было не просто заклинание забвения. Какая-то магия, о которой нам в школе не рассказывали. Они не просто забыли меня. Сама ткань их жизни перестроилась так, словно Александра Владимировича К... никогда не существовало. Я был вычеркнут из мироздания. Ну, может, не из мироздания — вот я тут сижу, — но из их реальности точно.

Призраки

Попил чаю, быстро попрощался, соврав, что опаздываю на поезд, и выбежал из квартиры с обещанием передавать привет родителям и заходить, если буду проездом. Дверь захлопнулась за моей спиной с сухим, окончательным щелчком.

Меня трясло, ноги едва слушались на бетонных ступенях. Но нужно было проверить. В городе у меня много родни, знакомых и друзей.

И побежал по адресам.

Пошел к школьным друзьям. К соседям. К ребятам из секции дзюдо.

С друзьями вышло еще страшнее. Те, с кем я не общался близко — ребята со двора, продавщица в киоске — в первую секунду вроде бы хмурились, словно силясь что-то вспомнить.

— Саня? Ты, что ли? — спросил Димон, с которым мы когда-то гоняли в футбол.

Но стоило мне сделать шаг навстречу и начать говорить: «Да, это я, помнишь...», как его взгляд стекленел. Словно на него наложили заклинание.

— Обознался, братан. Бывай, — бормотал он, отворачиваясь, и его глаза снова становились равнодушными.

Не знаю, что старик провернул, но работало всё отлично и пугающе для меня. Чем ближе был человек, тем глубже была стерта информация. Чем больше я пытался напомнить о себе, тем агрессивнее реальность выталкивала меня вон.

К бабушке с дедушкой на другой конец города. Сцена повторилась: вежливое чаепитие с «сыном маминой подруги». Бабушка даже угостила вареньем, но смотрела на меня пустыми, чужими глазами. Пил, и моя душа разрывалась: они ведь меня с детских лет растили, пока родители работали, они за мной смотрели. Сладкий сироп на языке казался горьким. Чёртов профессор, он уничтожил меня, всё, что я любил. Даже девочки из-за него ушли, дурацкий амулет. Тоже проверил, нет ли на них заклятия. В этот раз ничего особо не выдумывал, просто сказал, что это новый прибор, проверяет здоровье. Цвет был зеленый. Может быть, мой артефакт не работает? Но я же проверил его на парочке министерских работников, было всё хорошо.

Затем была другая родня: дяди, тёти, двоюродные братья и сёстры. Результат был тот же: меня не помнили, то есть не знали об моем существовании.

Вечером, уставший, поникший духом, оказался в парке Челюскинцев.

Солнце садилось, окрашивая верхушки сосен в кровавый цвет. Гуляли люди, где-то вдалеке играла музыка, смеялись дети.

А я сидел на деревянной скамейке, сжимая в кармане бесполезный Детектор, и плакал. Зло, беззвучно, размазывая по лицу пыль и слезы.

У меня больше не было дома. У меня не было семьи. Я — призрак, который зачем-то цепляется за мир, где его даже не похоронили, а просто не знали. Дамблдор забрал у меня всё. Оставил только Хогвартс, дубинку из ореха и долг. Да пошёл он на хер. Ненавижу. Он испортил мою жизнь.

У меня не было семьи, никто не помнит меня, точнее, даже не знает, что я был. Гермиона ушла. Девочек нет. Да, есть Джинни, но зачем я ей такой нужен, бесполезный.

[Запись из дневника. 1-2 августа 1998 года. КМН]

Председатель

Ждал недолго. Минут через десять массивная дверь щелкнула, и меня впустили в просторный кабинет с дубовым столом и зеленым сукном. За столом сидел Председатель. Раз на двери написано, что председатель, то, скорее всего, это был и он. Суровый мужик лет шестидесяти, с ежиком седых волос и взглядом, тяжелым, как свинцовая плита. На нем надет только безупречно выглаженный костюм. Он пил крепкий черный чай из стакана в старинном мельхиоровом подстаканнике. Ложечка тихо звякнула о стекло.

— Садись, К..., — он не предложил мне чая, не стал расшаркиваться. — Мы ждали тебя.

— Ждали меня? — непонимающе переспросил я.

Председатель посмотрел на меня, а потом, что-то, видно, в голове прокрутив, усмехнулся и сказал:

— Опять эти двое ничего не рассказывают никому. Ты, видно, подумал, что попал в какую-то организацию, как у вас там в Лондоне говорят, магловскую, а у нас их называют «бесталанные». Не повезло им родиться без дара. Так вот, сынок, у вас там в Лондоне — Министерство магии, а у нас здесь — Комитет Магического Надзора. А я председатель комитета, то есть, если еще не понял, — здешний Министр Магии.

Я, кажется, перестал дышать и размяк на этом стуле. Сегодня день сноса крыши, я ничего не понимал. У нас в Беларуси есть свои волшебники? Да как так-то? А с другой стороны, помню же, Гермиона говорила про другие магические школы, опять же Шармбатон и Дурмстранг, а в США — МАКУСА. Логично было бы догадаться, что и дома кто-то будет, но всё равно это просто разрывало мой мир.

Председатель (а на двери не было его имени, только должность) смотрел на меня и забавлялся.

— А почему вы говорите «у вас там в Лондоне»? Я родился здесь, и мои предки жили здесь, по отцовской линии. Это и моя страна.

— Боюсь, Александр, это всё уже в прошлом. У нас есть время, я еще и тебе расскажу, но это твой последний раз в этом прекрасном городе.

Меня пробил пот, а затем затрясло. Чёрт, что это значит? Но он сказал это так, как будто дал команду расстрелять меня.

— Ты, видно, думаешь, что обведешь нас вокруг пальца. Мы тут, конечно, далеко от ваших мест, но земля слухами полниться. Слышали и про Тёмного Лорда, и про смерть Дамблдора, а еще доходили до меня люди, которые рассказывали про одного молодого паренька, студента Хогвартса, чаровника по обмену из Минска, который там, в Англии, не даёт им заскучать. А недавно одна птичка пропела, что похожий на тебя парень чуть ли не взорвал МАКУСА. Вот я радовался, страсть как не люблю этих американских задавак.

Сидел, и голова кружилась от всей информации. Вот так живешь, думаешь — магическая замшелая Англия, а потом США, и здесь, дома, открывают тебе мир с другой стороны. Да, век живи — век учись, а всё равно дураком помрешь. Эх.

— Ты как начал бегать по родным да близким, мы тебя и засекли. Ты упорный, полгорода обегал, пока не успокоился. И нашли тебя Цемрагоны мои, это по-вашему мракоборцы, у нас их комитетчиками называют, но я старый, привык еще как раньше называли.

— Послушайте... Извините, не знаю, как вас зовут, — я сел прямее, чувствуя, как внутри снова поднимается глухая злость.

— Зови меня дядька Валадар, — почесав подбородок, ответил председатель.

Нормальное такое имя у председателя — Владыка. Наверняка шутки шутит, ну и хрен с ним.

— Так вот, дядька... хм, Валадар, можете мне рассказать, что вообще происходит, имею в виду мою семью. Что, меня никто не помнит?

Валадар поднялся, вышел из-за стола (роста он оказался большого, под два метра), заложил руки за спину, прошёлся туда-сюда и начал говорить.

— В девяносто шестом году у нас был Альбус. Он был моим старинным другом, еще с тех времен, когда мы... да не важно, друзья мы были. Пришёл ко мне и говорит: «Валадар, мне нужно запустить артефакт Забвения». Я тогда чуть чаем не захлебнулся.

Валадар замолчал, видно, вспоминая тот момент. А я старался даже не дышать, чтобы не сбить его и услышать всю историю, но уже было понятно — ничего хорошего не услышу.

— Так вот, — продолжил он. — Он запустил артефакт забвения на твою семью.

— Вы позволили ему просто прийти и стереть меня из моей семьи?! — я вцепился в подлокотники так, что побелели костяшки.

— Мы дали добро, — отрезал Председатель, и его голос ударил, как хлыст. — Потому что твои спонтанные выбросы магии и двойная жизнь грозили нарушением Статута. Ты, видно, думал, да и сейчас думаешь, что эти твои перемещения туда-сюда, когда один здесь живёт, а другой там — это раз и всё. Да ни черта, ты, щенок, ничего не понимаешь еще в настоящей магии. Когда ты возвращался, здесь такой фон стоял, что мои Цемрагоны не успевали память стирать всем бесталанным, которые начинали видеть всякое. Ты рвался на две части, парень. Твоя минская половина и хогвартская. Ты фонил так, что наши датчики выли каждую ночь, сколько раз мы мотались в деревню к твоей бабушке, чтобы и там подчищать за тобой. Если бы Альбус не отсек тебя, мы были бы вынуждены тебя ликвидировать. Радикально. Это ты сейчас чаровник, а когда возвращалась вторая твоя половина, ты был бесталанный, но с магией внутри. Мы не могли тебя к себе взять в школу. Поэтому или ты был бы там, или здесь, но мёртвым.

Я задохнулся от негодования. Ликвидировать. Меня просто списали, как бракованную колбасу с витрины, а Дамблдор сделал из этого «спасательную операцию».

— Но я сейчас цельный, я, как вы говорите, чаровник, — процедил я сквозь зубы. — Меня на части больше не разрывает. Я могу всё контролировать. Верните им память. Вы же можете убрать действие артефакта! Я помогу. Я артефактор. Пожалуйста.

Председатель подошёл к столу, отхлебнул чая, со стуком поставил стакан на стол и посмотрел на меня сверху вниз.

— Нет.

— Почему?!

— Потому что Альбус забрал ключ от артефакта с собой. А даже если бы он оставил его мне, я бы не стал этого делать. Ты не понимаешь, с чем имеешь дело. Артефакт переписал реальность. Если мы попытаемся его сломать грубой силой, мы выжжем мозги твоим родителям и заодно полгороду. Они станут пускающими слюни овощами в нашей Целительской. Только ты же понимаешь, парень, что другая половина заметит, что первая пропала. Артефакт работает так, что магия переходит от человека к человеку, стирает твои вещи, фотографии, мысли людей. Ты же бегал, видел, как были те, кто тебя помнит, а потом забыли.

Он подался вперед, опираясь тяжелыми руками о стол.

— Уходи, парень. Чем дольше ты здесь, тем сильнее артефакт ломает им психику, раз за разом переписывая реальность, стараясь стереть тебя. Они чувствуют твое присутствие, но не могут осознать. Их подсознание конфликтует с внедренной реальностью. Если ты начнешь говорить с каждым вторым бесталанным в этом городе, пытаясь напомнить о себе, тебя начнет накрывать твоими же выбросами нестабильной магии. Ты оставишь этот город без памяти.

— Я цельный! — рявкнул я. — Существую, я живой человек!

Вскочил и хотел выхватить палочку. Но Валадар лишь рукой взмахнул, и меня тяжело прижало в кресло, словно невидимым прессом.

— Ты нестабильный кусок британского динамита, — спокойно возразил он. — Ты думаешь, я не знаю, кто ты такой? Малец, который возомнил о себе как о гении в магии. Ты щенок, еще молоко мамки на губах не обсохло. А вот Дамблдор — вот это был великий, таких уже нет. Подрасти и опыта наберись, а потом будешь учить меня, как детей делать.

Он нажал кнопку на селекторе.

— Проводите гостя до Бреста. Так, чтобы он точно границу пересек.

Билет в один конец

Серые парни вошли в кабинет бесшумно. Я только попробовал вытянуть свою палочку, как парни словно из воздуха достали палки, похожие на мою «дубинку», только более плотные, как бейсбольные биты. Раз — и они с сухим щелчком удлинились и превратились в посохи, по которым на мгновение прошел синий электрический разряд.

Ладно, я поднял руки, показывая, что ничего не делаю, и подхватил свой рюкзак с пола. Спорить с ними было бесполезно: даже если я расправлюсь с этими двумя, то этот Валадар меня в блин раскатает. Но даже если мне и от него удастся уйти, то тут еще непонятно сколько этажей этих чаровников и чаровниц. Председатель был прав в одном: я действительно мог навредить маме и своим близким. Я сам видел, как стекленели глаза у Димона. Я не мог рисковать их рассудком ради собственного эгоизма, пока не придумаю, как решить эту проблему.

Перед самым выходом за дверь меня остановил оклик председателя.

— И ты это, паря, не держи на нас зла. Мы не твои враги, был бы ты постарше — понял бы меня, старика. Мне жаль, что всё так, ты сильный чаровник и хлопец, видно, отличный. Но жизнь одного — против жизни миллионов людей в городе или нашей стране.

Ничего не ответил, я вышел вслед за местными борцами с тёмными магами.

Думал, они меня сейчас повезут на вокзал. Но нет, мы сели в лифт и попали на какой-то этаж. Он в лифте не подсвечивался, и даже непонятно, вверх или вниз ехали. Тут было пусто, там был постамент, а вокруг него — вычерченный на полу круг.

Я недоумевающе посмотрел на свой конвой. Тот, что повыше, снизошёл до ответа, но видно было, что говорить — это прямо вообще не его.

— Это круг Жыжаля, — словно пролаял басом он.

Понятнее мне не стало. Я открыл рот, чтобы переспросить.

— Телепорт, по-вашему. Ты, видно, паря, в школе плохо учился.Жыжаль — это бог подземного огня, — проговорил второй. У него был, наоборот, тихий и даже какой-то чуть писклявый голос, несмотря на его габариты.

Мы встали в круг, и по кивку я положил свою ладонь на холодный постамент. Мир на миг изменился: темнота, затем свет, и вот мы снова стоим в этой же комнате.

Я, кажется, догадался: местные приколы, решили над молодым поугорать. Но когда мы вышли из здания, обомлел: это был не Минск, и в лицо ударил свежий приграничный ветер. Другое здание и другой город. Брест.

Затем отвезли на вокзал на такой же чёрной «Волге», как мы ехали в Минске. Убедились, что я купил билет.

Посадили в вагон. Я со злости и бессилия, назло им помахал ручкой через пыльное стекло. Уроды. Хотя в чём они виноваты, работа такая.

А я остался один в пустом купе под перестук колёс. Я больше не рвался домой. Дома больше не было. Минск стал для меня запретной зоной, радиоактивным пятном, где я только вредил тем, кого любил. Моя токсичность вышла на новый уровень.

Мне нужно было в Хогвартс. Там есть тот, кто может ответить на все вопросы. Тот, кто всё это заварил.Держись, старый интриган. Я еду за ответами. И в этот раз я вытрясу их из твоей призрачной проекции, даже если мне придется разнести Кристалл на куски.