Альфи (гет)

Время остановилось.

Оно остановилось в тот момент, когда свет в её глазах погас, когда последний, хриплый вздох застыл в воздухе, смешавшись с запахом пыли, крови и её духов — лёгких, холодных, как зимний ветер. Альфи сидел на полу Визжащей Хижины, прижимая к груди её тело, и мир вокруг перестал существовать. Не было звуков. Не было цвета. Не было даже боли — только огромная, всепоглощающая пустота, белая и беззвучная, как та самая белизна, что поглотила двадцать восемь жизней. Только на этот раз она была внутри него.

Он смотрел на её лицо. На полуоткрытые губы, хранившие последнюю улыбку. На ресницы, лежащие веером на бледных щеках. На фантомный синяк на шее — его синяк, след его зубов, его метка. А ниже — ужасная, аккуратная рана, которую оставило заклинание Эдриана. Кровь уже не текла. Она застыла тёмно-бордовой коркой на её мантии, на его руках, на полу.

«Мёртвая.»

«Она мёртвая.»

«Пэнси-Пэнси-Пэнси-Пэнси мертвамертвамертва...»

Нет.

Он резко встряхнул головой, как будто пытаясь стряхнуть с себя наваждение. Звук вернулся — свист ветра в щелях, скрип балок, далёкий крик совы. Боль вернулась — острая, разрывающая, сосредоточившаяся где-то в области солнечного сплетения, откуда рвались наружу рыдания, но он их подавил. Запер. Загнал в самую глубь, под лёд, который теперь нарастал внутри него с каждым мгновением.

Рыдать нельзя. Рыдания — для слабых. Для тех, кто смиряется.

А он не смирится.

Он медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел на свои руки. На чёрные, колючие осколки наручников, всё ещё впившиеся в кожу запястий. На её кровь под его ногтями. На её тело в его объятиях.

«Некромант.»

Слово прозвучало в его сознании не как обвинение, не как клеймо. Оно прозвучало как ключ. Как решение. Как единственный возможный выход из этого кошмара.

Он — некромант. Наследник Гриндевальда. Тот, кто разговаривает со смертью. Кто чувствует души. Кто может призвать Тень из небытия.

Если он может призвать Тень… почему он не может вернуть её?

Мысль была безумной. Отчаянной. Запретной. Но она упала на благодатную почву его горя и мгновенно проросла, пустив корни, опутав его разум железными цепями надежды. Нет, не надежды — уверенности. Фанатичной, слепой уверенности в том, что это возможно. Должно быть возможно.

Он не позволит ей уйти. Он не позволит миру забрать её. Не позволит судьбе, Стражам, этому жалкому идиоту Эдриану отнять у него единственное светлое, что у него было.

Он всё исправит.

Он осторожно, как будто боялся разбудить, уложил её тело на пол, поправил прядь волос, упавшую на лицо. Его пальцы дрожали, но движения были точными, выверенными. Потом он встал. Колени подкосились, тело протестовало, требуя отдыха, скорби, паузы. Он проигнорировал его. Онемение, холодная целеустремлённость распространялись изнутри, вытесняя всё остальное.

Он достал свою палочку — остролист, волос единорога. Она лежала в кармане, целая, невредимая. Чужая, но послушная. Сейчас она будет ему нужна.

«Стазис», — подумал он.

Простое хозяйственное заклинание. Используется для сохранения еды, ингредиентов, иногда — для остановки кровотечения в полевых условиях. Оно не оживит. Не исцелит. Оно просто… приостановит. Заморозит время для объекта.

Её время уже остановилось. Но её тело… тело должно оставаться таким, каким она была в последний момент. Чтобы, когда он найдёт способ… чтобы ей было куда вернуться.

Он нацелил палочку на её тело, закрыл глаза, представляя образ: прозрачный, мерцающий кокон из энергии, обволакивающий её, останавливающий распад, сохраняющий каждую клеточку. Он произнёс заклинание — негромко, но с такой концентрацией воли, что воздух вокруг затрепетал.

Сиреневый свет — его свет, свет его истинной магии — брызнул из кончика палочки и обволок её. Он струился, как жидкий шёлк, окутывая её с головы до ног, сгущаясь, становясь видимым. Через несколько секунд она лежала внутри сияющего, полупрозрачного саркофага цвета зимнего неба на закате. Её черты были слегка размыты мерцанием, но он видел её лицо. Спокойное. Неподвижное.

Как спящая принцесса из сказки.

Он опустил палочку. Заклинание держалось, питаясь его собственной силой. Он чувствовал слабую, но постоянную тягу — как ручей, оттекающий от него. Неважно. Его магии хватит. Хватит на что угодно.

Он наклонился, проследил пальцами по поверхности кокона. Он был тёплым, пульсировал в такт его собственному сердцу. Хорошо.

Теперь нужно было двигаться. Он не мог оставаться здесь. Ему нужны были знания. Ответы. И они были в одном месте.

Азкабан. «Книга Бездны».

Он взмахнул палочкой, и тяжёлый, прочный кусок половой доски оторвался и плавно подплыл к нему. Он уложил запечатанное тело Пэнси на эти импровизированные носилки, закрепил его ещё несколькими заклинаниями. Потом встал, взял в одну руку палочку, другой — коснулся края носилок.

Он посмотрел на свою тень, растянувшуюся по пыльному полу. Она была густой, чёрной, живой. После срыва чар, после выхода его истинной силы Тень вернулась — не как отдельное существо, а как часть его, как продолжение. Он чувствовал её, как чувствовал собственные конечности.

Он шагнул в тень.

Переход был мгновенным, но на этот раз — мучительным. Он тащил за собой не только себя, но и носилки с телом Пэнси. Материальный объект, да ещё и зачарованный. Мир сжался, исказился, попытался вытолкнуть лишнее. Альфи стиснул зубы, вцепился в связь с Тенью и протащил их сквозь. Боль резанула по вискам, в глазах потемнело. Но когда он открыл их, они стояли в его камере в Азкабане.

Холод, запах морской соли и отчаяния ударили в лицо. После сравнительной тишины хижины здесь был слышен вечный гул — завывание ветра в шахтах, далёкие стоны, скрежет металла.

Винтерхальтен, сидевший в своём углу, поднял голову. Его глаза, привыкшие к темноте, сразу увидели Альфи, его истинный облик, носилки и то, что на них лежало. Он замер. Ни слова. Ни движения. Просто смотрел.

Альфи игнорировал его. Он опустил носилки на пол рядом со своей каменной плитой, проверил заклинание стазиса — оно держалось. Потом повернулся к той щели в стене, где была спрятана «Книга Бездны». Он достал её. Тяжёлый, холодный том в переплёте из тёмной, почти чёрной кожи, испещрённый рунами, которые теперь светились в ответ на его прикосновение.

Он сел на пол, спиной к стене, положил книгу на колени. Носилки с Пэнси были в паре футов от него. Он протянул руку, коснулся поверхности сиреневого кокона.

— Я найду способ, — прошептал он. Не ей. Себе. Обещание. — Я всё исправлю. Ты только подожди.

Потом он открыл книгу и погрузился в чтение.

* * *

Первые сутки прошли в лихорадочном, почти маниакальном изучении. Он листал страницы, которые раньше пропускал, углублялся в разделы, казавшиеся слишком абстрактными или опасными. Он искал любые упоминания о возвращении душ, о восстановлении жизни, о преодолении смерти. «Книга Бездны» была энциклопедией Не-бытия. Она описывала смерть как переход, как изменение состояния материи и энергии. Она учила чувствовать души, манипулировать ими, призывать, связывать, даже поглощать. Но о том, чтобы вернуть душу обратно в мёртвое тело… там было пусто.

«Смерть — необратимый процесс для живого существа, — гласил один из постулатов на древнем языке рун, который теперь Альфи читал как родной. — Душа, покинувшая сосуд, не может вернуться в тот же сосуд, ибо сосуд сломан и более не является подходящим вместилищем.»

«Но её сосуд не сломан! — мысленно кричал Альфи, бросая взгляд на запечатанное тело. — Я его сохранил! Я его починю!»

Он искал дальше. Ритуалы временного оживления — да, были. Создание нежити — подробно расписано. Перенос сознания в другой сосуд — упоминалось. Но всё это было не то. Он не хотел зомби. Не хотел призрака. Он хотел её. Живую, дышащую, с её умом, её памятью, её холодными пальцами и язвительными комментариями.

К концу вторых суток его глаза горели лихорадочным блеском, пальцы дрожали от напряжения и недостатка сна. Он почти не ел — только когда Винтерхальтен молча подсовывал ему кусок хлеба или яблоко, он автоматически проглатывал его, не ощущая вкуса. Он пил воду из лужи, которую зачаровал на очищение. Спать он не ложился. Каждый раз, когда веки сами собой слипались, он встряхивался, щипал себя за руку до боли и снова погружался в книгу.

Винтерхальтен наблюдал. Молча. Он видел, как меняется его юный мастер. Как из сломленного, плачущего юноши он превращается в нечто иное. Холодное. Острые скулы выделялись ещё резче, сиреневые глаза горели из глубины впадин нечеловеческой решимостью. В нём не осталось и тени профессора Гэндальфа, того изящного, почти театрального персонажа. Это был Альфиас Дамблдор, сломленное существо, и в нём бушевала буря, которую он сдерживал только железной волей.

На третий день Винтерхальтен не выдержал.

— Юный мастер, — его голос прозвучал тихо, но отчётливо в каменной тишине камеры. — Вы убиваете себя.

Альфи даже не поднял головы. Он переводил сложный пассаж о структуре души, сравнивая его с переплетением светящихся нитей.

— Мне нужно найти ответ, — пробормотал он, и его голос был хриплым от усталости и безмолвных криков. — Он здесь. Должен быть.

— Его там нет, — сказал Винтерхальтен. Твёрдо, но без вызова. Констатация факта.

Альфи медленно поднял на него глаза. Его взгляд был пустым, как взгляд дементора.

— Что?

— В «Книге Бездны» нет способа воскресить мёртвого, — повторил Винтерхальтен. Он сидел прямо, его истощённое лицо было серьёзным. — Это не учебник по отмене смерти. Это исследование самой смерти. Вы ищете в ней жизнь. Её там нет.

Альфи сжал страницы так, что костяшки пальцев побелели. Сиреневая искра проскочила у него в глазах.

— Ты что, говоришь мне сдаться? — его голос стал низким, опасным. — Оставить её здесь? Покончить с этим?

— Нет, — Винтерхальтен не отвёл взгляда. — Я говорю, что вы смотрите не туда. Если способ и существует — а я не знаю, существует ли он, — то он не в этой книге.

— Где тогда? — Альфи почти прошипел. — Где, профессор? Говори!

Винтерхальтен вздохнул. В его взгляде промелькнуло что-то вроде жалости, но не снисходительной — понимающей, горькой.

— Если кто-то в этом мире и мог бы знать что-то о преодолении границы между жизнью и смертью, так это ваш отец, — сказал он. — Геллерт Гриндевальд изучал некромантию глубже, чем кто-либо за последние столетия. Он искал… многое. В том числе, возможно, и это.

Альфи замер. Отец. Гриндевальд. Тот, кого он всю жизнь боялся, ненавидел, от чьего наследия бежал. Тот, кто пусть и оказался не монстром, всё же использовал его мать и хотел использовать его.

Но сейчас… сейчас это не имело значения. Единственное, что имело значение — информация. Знание. Ключ.

— Он в Нурменгарде, — прошептал Альфи, больше для себя.

— Да, — кивнул Винтерхальтен. — И он ничего не знает о вас. О том, что вы выросли. О смерти Дамблдора. Он в изоляции пятьдесят лет.

Пятьдесят лет. Целая жизнь. Для Альфи, который очнулся всего пятнадцать лет назад, это была вечность. Для Гриндевальда — время в заточении, в пустоте.

Альфи закрыл книгу. Звук был глухим, финальным. Он положил её на пол, поднялся. Ноги дрожали, в глазах плавали тёмные пятна от усталости. Он проигнорировал это.

— Тогда я пойду к нему, — заявил он. Его тон не оставлял места для споров.

Винтерхальтен смотрел на него, и в его глазах шла борьба. Старый солдат, давший клятву, видел перед собой не юного мастера, а одержимого, готового на всё. Он видел опасность. Безумие. Но он также видел боль, которую не мог исцелить.

— Вы понимаете, к кому идёте? — тихо спросил он. — Вы понимаете, что он… возможно, не тот человек, каким я его описывал в своих историях. Он половину жизни провёл в изоляции. Я... не знаю, кто он сейчас.

— Мне всё равно, — отрезал Альфи. Он повернулся к носилкам, провёл рукой по сиреневому кокону. — Мне нужен ответ. Он его даст. Или я вырву его.

В его голосе прозвучала та самая, леденящая жестокость, которая заставила Винтерхальтена внутренне содрогнуться. Это был не Альфи. Это была Тьма внутри него, говорящая его устами.

— Вы возьмёте её с собой? — спросил профессор, кивнув в сторону тела.

— Да, — Альфи даже не задумался. — Я не оставлю её. Ни на миг.

Винтерхальтен медленно кивнул. Он поднялся, подошёл к своему спальному месту, достал оттуда свёрток — последние припасы, которые Альфи принёс из Хогвартса. Там была еда, вода.

— Возьмите, — сказал он, протягивая свёрток. — Вы не ели нормально три дня.

Альфи хотел отказаться, но что-то в глазах Винтерхальтена остановило его. Не приказ. Не просьба. Просто… забота. Последняя ниточка связи с реальностью, с тем миром, где люди заботятся друг о друге.

Он молча взял свёрток, сунул его в карман брюк, теперь простых и тёмных, испачканных пылью и кровью.

— Спасибо, профессор, — сказал он, и в его голосе на мгновение прорвалась усталость, человеческая слабость. Но он тут же взял себя в руки. — Я вернусь.

— Удачи, юный мастер, — прошептал Винтерхальтен. — И… будьте осторожны. Не только с тюрьмой. С собой.

Альфи не ответил. Он уже поворачивался к своей тени, одной рукой держа палочку, другой касаясь носилок. Он сконцентрировался. Нурменгард. Крепость в немецких Альпах. Место, где томился величайший тёмный волшебник века. Он никогда там не был, но представлял его — высокие чёрные башни, ледяные ветра, вечную тишину.

Он шагнул в тень, уводя за собой носилки с телом Пэнси.

* * *

Путешествие было долгим и мучительным. Он не просто перемещался из точки А в точку Б. Он пробивался сквозь пространство, таща за собой груз не только физический, но и магический. Тело в стазисе было как якорь, цеплявшийся за реальность, мешавший свободному скольжению через тень. Несколько раз он чуть не терял концентрацию, чувствуя, как связь рвётся, как носилки начинают выпадать из потока тени. Он вцеплялся в них магией, впивался когтями в собственную силу и тащил дальше.

Он видел мелькающие образы: тёмные воды Северного моря, покрытые лесом холмы Шотландии, затем — равнины Европы, залитые холодным лунным светом. Потом — горы. Высокие, заснеженные, негостеприимные. Альпы.

Он вышел из тени на каменном уступе, вмороженном в скалу. Ветер ударил в лицо с такой силой, что он пошатнулся. Холод был пронизывающим, не таким, как в Азкабане, но более резким, острым. Воздух был разреженным, пахло снегом, камнем и чем-то древним, металлическим.

Перед ним высился Нурменгард.

Крепость была именно такой, как он представлял, но в тысячу раз более мрачной в реальности. Чёрные, отполированные ветром башни впивались в свинцовое небо. Ни огней в окнах. Ни движения на стенах. Ни стражников. Только тишина, нарушаемая воем ветра. Это была не просто тюрьма. Это была гробница. Место, где время остановилось для одного человека.

Альфи поправил хватку на носилках, поднял палочку. Он знал, что крепость охраняется чарами, но не обычными. Здесь не было дементоров, авроров, магических ловушек в традиционном понимании. Здесь была сама изоляция. Антимагические поля, подавляющие любые попытки колдовать изнутри. Чары, не позволяющие никому приблизиться или уйти.

Но у Альфи была своя магия. Магия, которая не всегда подчинялась обычным законам.

Он направил палочку на главные ворота — массивные створки из тёмного металла, покрытые инеем. Он не пытался их открыть. Он просто… растворил их.

Не взорвал. Не расплавил. Он приказал материи забыть, что она — дверь. Сиреневый луч коснулся металла, и тот затрепетал, поплыл, как вода, растекаясь в стороны, открывая проход. Камень вокруг ворот застонал, но поддался. Магия Альфи, гибридная, древняя, нащупала слабое место в защите — её абсолютную статичность. Она не была готова к тому, кто не атакует, а изменяет.

Он вошёл внутрь, ведя за собой носилки.

Коридоры Нурменгарда были пусты, темны и холодны. Под ногами хрустел лёд. Стены, гладкие, как стекло, отражали тусклый свет его палочки. Он шёл, не зная пути, но чувствуя… присутствие. Глубоко внизу. Одинокий, мощный, почти угасший огонёк жизни, закованный в холод металла и отчаяния.

Он спускался. По лестницам, вырубленным в скале, по коридорам, уходившим вглубь горы. Воздух становился ещё холоднее, но это был не природный холод. Это был холод одиночества. Холод времени, проведённого в пустоте.

Наконец он дошёл до конца. Коридор упирался в стену. Но не каменную. Это была стена из чистого, тёмного металла, испещрённая рунами. Они светились тусклым красным светом, пульсируя, как сердце. Антимагические оковы, встроенные в саму структуру тюрьмы.

За этой стеной — он.

Альфи положил руку на холодный металл. Руны вспыхнули ярче, пытаясь оттолкнуть его магию. Он почувствовал сопротивление — мощное, безличное, созданное усилиями десятков волшебников. Но он также почувствовал то, что было за стеной. Тихую, почти угасшую, но всё ещё яркую искру. Разум. Волю. Боль.

Он отступил на шаг, поднял палочку. Он не стал ломать стену. Он не хотел разрушать чары полностью — они сдерживали его отца, и пока Альфи не был уверен в чём-либо, он не собирался выпускать его. Ему нужен был разговор. Только разговор.

Он сосредоточился, представил тоннель. Не дыру. Не проход. Просто… окно. Место, где чары будут тоньше, достаточно, чтобы смог пройти голос, образ, может быть, даже прикосновение.

Он провёл палочкой по воздуху, выписывая сложную, спиралевидную руну. Его сиреневая магия вплелась в красное свечение стены, не подавляя его, а обтекая, находя зазоры. Металл в центре стены начал течь, как ртуть, образуя круглое отверстие диаметром около ярда. За ним была тьма.

Альфи сделал шаг вперёд, заглянул внутрь.

Камера была крошечной. Совсем небольшое помещение, лишённое всего: мебели, окна, даже соломы на полу. В центре, на голом камне, сидел человек. Или то, что от него осталось.

Геллерт Гриндевальд.

Альфи видел его портреты в книгах по истории — красивого, харизматичного юношу с золотыми волосами и безумным блеском в глазах. Потом — зрелого мужчину на пике могущества, с острыми чертами и властным взглядом.

Тот, кто сидел перед ним, не был похож ни на того, ни на другого.

Он был худ, страшно худ. Кости обтянуты бледной, почти прозрачной кожей. Волосы, когда-то золотые, стали седыми, длинными, спутанными, спадали грязными прядями на плечи. На нём была простая, серая тюремная роба, изношенная до дыр. Руки и ноги были скованы тяжёлыми, чёрными оковами, от которых тянулись цепи, вмурованные в стену. Не магические наручники, как те, что были на Альфи. Просто холодное железо, символ беспомощности.

Но самое поразительное были глаза. Они были закрыты. Но когда Альфи появился в проёме, веки дрогнули и медленно поднялись.

Глаза Геллерта Гриндевальда были того же сиреневого цвета, что и у Альфи. Но в них не было ни безумия, ни величия. В них была пустота. Глубокая, бездонная пустота человека, который слишком долго был наедине с собой. И в глубине этой пустоты — искра. Острый, живой интеллект, который мгновенно оценил ситуацию.

Он смотрел на Альфи. Не двигаясь. Не выражая ни удивления, ни страха, ни радости. Просто смотрел.

Альфи замер. Он приготовился ко всему — к ярости, к манипуляциям, к попыткам воспользоваться им. Но не к этой… тишине.

Он сделал шаг вперёд, в камеру. Носилки с телом Пэнси остались снаружи, в коридоре, но он был уверен, что заклинание стазиса держится.

— Геллерт Гриндевальд, — произнёс Альфи. Его голос прозвучал громко в каменной гробнице.

Человек на полу медленно, как будто с большим усилием, кивнул. Цепи звякнули.

— Да, — его голос был тихим, хриплым, неиспользуемым. Но в нём не было слабости. Была… изношенность. Как старый пергамент. — Это моё имя. Которое я не слышал из чужих уст… давно. Очень давно.

Он говорил на английском, но с заметным, певучим немецким акцентом.

— Ты знаешь, кто я? — спросил Альфи. Он не стал представляться. Не назвал ни Альфиаса, ни Гэндальфа.

Гриндевальд внимательно посмотрел на него. Его сиреневые глаза скользнули по лицу Альфи, по его пепельным волосам, задержались на его собственных глазах. Что-то в них дрогнуло. Не эмоция. Скорее… признание. Понимание.

— Ты… мальчик, — прошептал он. — Мальчик Арианы.

Альфи почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Он не ожидал, что отец узнает его. По глазам. По сходству с матерью, которого сам Альфи никогда не видел.

— Меня зовут Альфиас, — сказал он. — Альфиас Дамблдор. Хотя при рождении ты дал мне другое имя.

Гриндевальд медленно кивнул, как будто подтверждая что-то давно известное.

— Гэндальф, — произнёс он, и в его голосе прозвучала тень чего-то — ностальгии? Сожаления? — Я помню. Я выбрал его. Оно означало… «волшебник». Я хотел, чтобы ты был эталоном. Образцовым человеком.

— Ты хотел, чтобы я был твоим инструментом, — холодно парировал Альфи. Он не собирался вступать в сентиментальные разговоры. — Совершенным лидером для твоего совершенного мира.

Гриндевальд не отрицал. Он снова кивнул.

— Да. Я хотел этого. Я верил, что мир можно исправить. Что нужен сильный лидер, свободный от предрассудков, от слабостей. Лидер, который будет видеть дальше, чем другие. И ты… ты был идеален. Смешение крови Дамблдоров и Гриндевальдов. Наследник обскура и некроманта. Ты мог бы стать… кем угодно.

— А я стал собой, — сказал Альфи. — Без твоей помощи. Без твоего плана. Меня воспитал Альбус Дамблдор.

При имени Альбуса в глазах Гриндевальда мелькнуло что-то сложное. Боль? Укор? Просто воспоминание?

— Альбус, — повторил он, как будто пробуя на вкус давно забытое слово. — Он… жив?

— Нет, — Альфи сказал это прямо, без эмоций. Но он видел, как отец вздрогнул, как его пальцы, скованные оковами, слегка дёрнулись. — Его убили. Стражи Бездны. Несколько месяцев назад.

Тишина повисла густая, тяжёлая. Гриндевальд закрыл глаза. Его лицо, и без того истощённое, стало ещё более безжизненным.

— Стражи, — прошептал он. — Они добрались и до него. Я всегда боялся этого.

Он открыл глаза, и в них теперь горел не просто интеллект, а что-то иное — старая, затаённая ярость, смешанная с горьким пониманием.

— Расскажи, — сказал он. Не приказал. Попросил. — Расскажи мне всё. С самого начала.

Альфи не хотел тратить время. У него была цель. Но что-то в тоне отца, в этой просьбе, заставило его сесть на корточки напротив него, всё ещё держа палочку наготове. И он рассказал. Коротко, сухо, без лишних деталей. О том, как он очнулся пятнадцать лет назад и попал к Батильде Бэгшот. О том, как Дамблдор скрывал его, дал ему новое имя, воспитал. О друзьях. О первом убийстве. О Винтерхальтене и его клятве. О Стражах, их провокациях, Турнире, белизне, которая поглотила двадцать восемь человек. О смерти Дамблдора. О своём заключении, изучении «Книги Бездны». О возвращении в Хогвартс под личиной Гэндальфа Гриндевальда. О Пэнси.

И наконец — о сегодняшнем дне. О Визжащей Хижине. Об Эдриане. О том, как Пэнси умерла у него на руках.

Он говорил, и его голос оставался ровным, почти бесстрастным. Но когда он дошёл до последнего, до её последних слов, до того, как свет погас в её глазах, что-то дрогнуло. Слово застряло в горле. Он замолчал, глядя на свои руки, на воображаемую кровь под ногтями.

Гриндевальд слушал. Не перебивая. Не задавая вопросов. Просто слушал, и его лицо было каменной маской, из которой смотрели два сиреневых озера боли и понимания.

Когда Альфи закончил, в камере снова воцарилась тишина. Только ветер завывал где-то далеко в лабиринтах крепости.

— И теперь ты здесь, — наконец сказал Гриндевальд. Его голос был тихим, но ясным. — Ты пришёл ко мне не для того, чтобы узнать историю своей семьи. Не для того, чтобы обвинить или простить. Ты пришёл за ответом.

Альфи поднял на него глаза. В них горела та самая, маниакальная решимость.

— Да. Как её вернуть? Как воскресить мёртвого?

Гриндевальд долго смотрел на него. Потом медленно, с трудом, покачнул головой.

— Нельзя, — сказал он просто.

Удар был настолько прямолинейным, настолько лишённым надежды, что Альфи на секунду остолбенел. Потом ярость, холодная и острая, как лезвие, рванулась из глубины.

— Не ври мне! — его голос прозвучал как хлопок бича, эхом отозвавшись в камере. — Ты изучал некромантию глубже, чем кто-либо! Ты хотел изменить мир! Ты говоришь, что нельзя вернуть душу? А как же все твои исследования? Неужели ты не хотел вернуть кого-то, кто умер из-за тебя? Не хотел вернуть маму? Ты что, просто смирился?

Гриндевальд не отвёл взгляда. Его сиреневые глаза встретились с сиреневыми глазами сына, и в них не было страха. Была только усталая, бесконечная печаль.

— Я не вру, Гэндальф. Альфиас. Как тебе удобно, — сказал он тихо. — Я изучал смерть. Я понимаю её природу лучше, чем кто-либо из ныне живущих. И я говорю тебе: то, что ты просишь, невозможно в рамках законов нашего мира. Душа, покинувшая тело, уходит. Не в иной мир, не в рай или ад. Она… растворяется. Возвращается в поток магии, в основу всего сущего. Её индивидуальность, её память, её «я» — это структура, которая не может существовать вне сосуда. Когда сосуд разрушен, структура распадается.

— Но я сохранил сосуд! — Альфи вскочил, его тень на стене заколебалась, стала больше, угрожающей. — Я заморозил его! Я могу починить! Можно вернуть душу обратно, пока она не растворилась полностью!

— А ты знаешь, сколько времени для этого есть? — спросил Гриндевальд. Его голос оставался спокойным, как поверхность глубокого озера. — Часы? Минуты? Секунды? Ты опоздал. Ты опоздал в тот момент, когда её сердце остановилось.

— НЕТ! — крик вырвался из Альфи, полный такой боли и ярости, что даже Гриндевальд слегка отпрянул. — Не говори так! Ты должен знать способ! Должен!

Он шагнул вперёд, палочка в его руке дрожала, нацеленная теперь не на стену, а на отца.

— Скажи мне, или я заставлю тебя. Я вырву это из твоей памяти. Я разорву твой разум на части и найду ответ сам.

Угроза висела в воздухе, густая, реальная. Альфи был готов на это. Он чувствовал, как Тьма внутри него шевелится, предлагая силу, предлагая методы. Он бы сделал это. Ради неё. Он бы уничтожил собственного отца.

Но Гриндевальд лишь грустно улыбнулся. Это была странная, искажённая гримаса на его измождённом лице.

— Ты можешь попробовать, — сказал он. — Но в моих воспоминаниях ты не найдёшь того, чего нет. Я искал ответ на этот вопрос всю свою жизнь, сын мой. Ещё до того, как встретил твою мать. Я хотел победить смерть. Не для власти. Для… для будущего. Если смерть можно победить, то все страхи, вся жестокость этого мира… они теряют смысл. Люди не будут бояться. Не будут цепляться за жизнь так отчаянно, что готовы уничтожать других. Я верил, что это ключ к утопии.

Он замолчал, его взгляд ушёл куда-то вдаль, в прошлое.

— Но я не нашёл его. Ни в древних текстах, ни в экспериментах. Смерть — фундаментальный закон. Его можно обмануть. Отсрочить. Можно создать подобие жизни — нежить, призраков, големов. Но вернуть настоящую жизнь… нет.

Альфи стоял, сжав палочку так, что, казалось, она вот-вот сломается. Его разум отказывался принимать это. Нет. Не может быть. Должен быть способ. Магия может всё. Он может всё. Он уже столько сделал. Победил дементоров. Убивал. Возвращался из небытия.

— Есть… одна теория, — медленно, как будто нехотя, произнёс Гриндевальд.

Альфи вздрогнул, его внимание снова сфокусировалось на отце.

— Какая?

Гриндевальд посмотрел на него, и в его глазах теперь была не печаль, а что-то иное — древний, почти мифический ужас, смешанный с фанатичным блеском учёного, который нашёл ответ на самый страшный вопрос.

— Врата Бездны, — прошептал он.

Альфи замер. Он слышал это словосочетание. От Винтерхальтена. В контексте пророчества о ребёнке-некроманте.

— Что это? — его голос был теперь тихим, полным напряжения.

— Легенда, — сказал Гриндевальд. — Самая древняя из тех, что ходят среди некромантов. Говорят, что где-то на границе миров существует дверь. Дверь между жизнью и смертью. Между бытием и небытием. Те, кто открывает её… они могут увидеть то, чего давно не существует. Могут… выпустить это из Бездны. Вернуть душу, которой уже нет, обратно.

Сердце Альфи забилось чаще. Надежда, ядовитая, безумная надежда, снова заполнила его.

— Где они? Эти Врата? Как их открыть?

Гриндевальд покачал головой.

— Не знаю. Никто не знает. Это всего лишь легенда. Миф. Возможно, их вообще не существует. А если и существуют… — он сделал паузу, и его голос стал ещё тише, ещё страшнее, — то их открытие — это конец всего.

Альфи нахмурился.

— Что ты имеешь в виду?

— Врата Бездны — это не просто дверь, сын мой, — сказал Гриндевальд. Его сиреневые глаза горели теперь тем же фанатичным огнём, что, вероятно, горел в них полвека назад. — Это разлом. Брешь в ткани реальности. Если их открыть, то в наш мир хлынет… то, что находится по ту сторону. Сущности чистого Не-бытия. Голод. Холод. Пустота. Они не злы. Они просто… иные. И для нашего мира, для жизни, они — яд. Они будут пожирать всё на своём пути. Магию. Жизнь. Свет. Мысли. Эмоции. Всё. Дементоры — это лишь призраки тех не-существ. Какую часть прежней силы имеют наши призраки? Какой силой обладают настоящие твари Бездны?

Он посмотрел прямо на Альфи.

— Открыть Врата, чтобы вернуть одну душу — это всё равно что поджечь весь лес, чтобы согреть руки. Ты можешь добиться своего. Но цена будет — весь мир.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Альфи слушал, и его разум, холодный и расчётливый, уже анализировал информацию. Цена. Мир. Миллионы жизней. Магическое сообщество. Маглы. Всё, что существует.

А потом он посмотрел в коридор, где за сиреневым свечением лежала она. Его Си. Его ледяная девочка. Его последний якорь в этом аду.

И цена внезапно показалась ему смехотворно низкой.

Пустой мир? Мир, который позволил ей умереть? Мир, который предал его, осудил, отнял у него дедулю, отнял у него покой? Мир, который полон глупцов, подлецов, фанатиков вроде Стражей? Мир, который заслуживает только того, чтобы его разорвали на части?

Что ему до этого мира?

Ему нужна только она.

Он медленно поднялся. Его лицо было каменной маской. В глазах не было ни сомнения, ни жалости. Только холодная, абсолютная решимость.

— Спасибо за информацию, отец, — сказал он, и его голос звучал почти вежливо, если бы не ледяное безумие, которое сквозило в каждом слове.

Гриндевальд смотрел на него, и в его глазах вдруг вспыхнуло понимание. Настоящее, леденящее понимание того, что он только что сделал. Что он дал сыну не просто информацию. Он дал ему цель. Самую опасную, самую разрушительную цель, какую только можно представить.

— Гэндальф… Альфиас… — он попытался приподняться, цепи звякнули. — Подожди. Подумай. Ты не понимаешь…

— Я всё понимаю, — перебил его Альфи. Он уже поворачивался к проёму в стене. — Я понимаю, что есть способ вернуть её. И я его найду. А что будет с миром после… меня это не волнует.

— Она бы не хотела этого! — крикнул Гриндевальд, и в его голосе впервые за много лет прозвучала настоящая, живая эмоция — отчаяние. — Твоя девочка! Она бы не хотела, чтобы ты уничтожил всё ради неё!

Альфи замер на пороге. Он обернулся, и его сиреневые глаза были пусты, как глаза дементора.

— Она мертва, — сказал он просто. — У неё больше нет желаний. А у меня есть.

И он шагнул обратно в коридор, оставив Геллерта Гриндевальда одного в его каменной гробнице, с тяжёлым знанием того, что он, сам того не желая, дал своему сыну ключ к апокалипсису.

Альфи подошёл к носилкам, коснулся сиреневого кокона. Он был тёплым. Пульсирующим. Как живой.

— Скоро, Си, — прошептал он. — Скоро я всё исправлю. Я открою эту дверь. Я найду тебя. И я верну тебя. А что будет с остальным миром… — он повернулся, глядя в темноту коридора, ведущего наверх, к свободе, к разрушению, — …пусть горит.

Он взял носилки, слился с тенью и исчез, оставив Нурменгард в его вечной, ледяной тишине. Теперь у него была цель. И ничто в этом мире не сможет его остановить.