Исправление и наказание (гет)

Гермиона смотрит на Джона Сноу. Что-то в нём изменилось. Она воскрешает в памяти свои записи о прошлом. Открывает книгу своего народа, написанную кровью и потом.

Ему пятнадцать. Мальчишка, рано повзрослевший мальчишка. Ему не двадцать восемь… Она встряхивает гривой волос, думает. А Джон ждёт.

Почему в голове возникла эта цифра? Она вспоминает свои записи. Джон Сноу. Генрих Тюдор? Юноша, который предъявил свои весьма сомнительные права на престол при поддержке дяди и немногих тех, кто был против Йорков. Но он стал королём по праву завоевания. Джордж Мартин, думает она, неужели прототип Джона — Генрих Тюдор? Но кто тогда принцесса Йоркская…

— Я пуста, — вместо этого говорит она. — Всё, что у меня было, я отдала лорду Старку.

— А как же твоё волшебство? — он упрямится.

Гермиона поднимает правую ладонь, обмотанную льняным бинтом.

— Моя палочка, Джон. Она сгорела, распалась на куски, когда я пыталась защитить лорда Старка. У меня больше нет моей палочки! Моей волшебной палочки, — почти шепчет Гермиона.

Какие тяжёлые камни прошлого он несёт на своих плечах? Один его дед сжёг другого деда в Красном замке. И дядю тоже... Мать умерла в родах всего в пятнадцать лет. Отец погиб в междоусобице, основанной на лжи и выдумках. Боги этого мира должны были смеяться своими бесплотными голосами, наблюдая за обещанным принцем.

Дядя… Гермиона молчит. Смотрит сквозь Джона. Дядя, что стал ему отцом лучше родного. Дядя, что будет бок о бок с ним до конца своих дней. Гермиона вспоминает свои скудные записи, сопоставления войны Алой и Белой розы с Вестеросом. Она всегда думала, что Дейнерис = Генрих Тюдор. Дракон на зелёном поле. Изгнанник за морем. Но кто сказал, что всё так очевидно? Стоп, нет. Зелёный дракон на белоснежном поле. На заснеженном поле… Она вспоминает поле битвы, усыпанное полупрозрачной стылой пеленой.

Обещанный правитель из Уэльса. Обещанный принц, что принесёт мир. Сказки, сказки, сказки… Дикий край, пронизанный ледяными ветрами — Уэльс. Место, где до сих пор прячутся в холмах великаны и гномы. Грамкины и снарки.

— Как твоё имя? — спрашивает она Джона.

Давно и не здесь это было. Жалкий мальчишка, потомок королевского бастарда, последний осколок Ланкастеров. Он бежал за море со своим дядей, ведь отец умер ещё до его рождения. Матушка-Маргарита родила его в тринадцать лет. Она должно быть плакала, провожая сына и шурина в тёмное море близ Уэльса. Но они вернулись через десять лет, свергли Ричарда Скорпиона, погубившего своих племянников. Но было что-то ещё… Гермиона пучит глаза, кусает губы, перелистывает свои мысли, истончает пергамент.

— Эйгон Таргариен, — ответил ей юноша, почти равнодушно пожав плечами.

Эйгон… Но есть ещё Эйгон. Ещё один Эйгон. Где-то там, за Перешейком. Он — король, на его сторону встали многие лорды. Но кто он? И приходит ответ — Перкин Уорбек. Жалкий фламандец, принявший облик и сан младшего из сыновей старого короля Эдуарда Йорка. Самозванец. И он погибнет в этой борьбе за престол. Некоторые, впрочем, придерживаются мнения, что Перкин был чудесным образом спасшимся принцем Ричардом Йоркским. Сама Гермиона так и не смогла для себя решить, правда ли это.

Они сплетаются, словно змеи на вывеске аптеки Малпеппера. Вестерос и Великобритания. Прошлое и настоящее. Гермиона и весь этот проклятый мир.

Дейнерис…

— Скорпион, — вслух произносит Гермиона.

— У меня нет чертежей, но, уверен, мы что-нибудь придумаем, — отвечает Эйгон на это слово, думая о древних дорнийских орудиях. — Я помню, что мейстер Лювин рассказывал нам о скорпионах. Дорнийцы использовали их в войне против Таргариенов.

Он не понял, но ему это и не нужно. А Гермиона уже начинает ждать. Ждать горестных новостей с юга. Новостей о том, как тётя погубила племянника.

Но дядя Генриха… Дядя Эйгона всегда умирал на ступенях септы. И Гермионе снова приходит ответ. Просто мать Эйгона уже умерла. Она бы не позволила свершиться такой расправе. Также в своё время и Маргарита Бофорт предупре… Нет, то был её шурин, а не брат. Всё смешивается, переливается всеми оттенками разбитого кривого стекла. Гермиона собирает его заново, принимает все искажения за данность. Нет здесь прямоты и достоверности, лишь осколки, переливающиеся всеми цветами радуги в свете робкого луча надежды на будущее.

Кости Старка застряли на Перешейке. Одинокая девочка спрашивает Тороса, может ли он воскресить того, кому отрубили голову. Кости, останки, прах в руках лорда Рида, удержавшего Перешеек от южан. Лорда Рида, который поверил в её магию. Лорда Рида, который знал правду про Джона Сноу. Лорд Рид, что рассказывал ей о легендарных Детях Леса, обитающих на острове Ликов.

Она снова смотрит на Джона. Снова выстраивает события в своей голове. Сопоставляет искажения, смеётся над историей, пинает книги в тяжёлых обложках.

Это в последний раз, думает Гермиона. Нет ни припасов, ни палочки, ни воли продолжать сражаться со Смертью. И как Николас Фламель смог прожить столь долго и не свихнуться? Ах да, у него была жена. И наука. Он жил не убийствами и сражениями, но двигал магию вперёд.

Приходит спокойствие, которого она не знала с той самой первой жизни в Вестеросе. Гермиона знает, что грядёт. И она точно знает, кто победит в сражении.

Обещанный правитель, пришедший из дикого Уэльса. Король, который, пусть и не сразу, но принёс мир в страну, которую рвали на части кланы и лорды.

Обещанный принц, воспитанный своим дядей. Обещанный принц, которому суждено покончить с пламенем. Король, принявший своё имя. Король, принявший свою силу.

Всё сплелось не в клубок, но в красивый узор на гобелене. Но Гермиона уже множество раз вышивала его, вкладывая в краски собственную жизнь и память.

Это в последний раз, с грустью думает колдунья. Я не спасу Робба Старка. Не спасу Кейтилин Старк. Лорд Старк будет в этой песне, но его потери останутся с ним навсегда. Эта история верна, а потому… Я не постучусь в ворота Винтерфелла, не попрошу хлеба и соли. И не будет боле жизней в бесплотных странствиях.

Это начало конца.

* * *

— Швы разойдутся! — кудахчет мейстер то ли над ним, то ли над колдуньей.

Эта безумная женщина лишь тепло улыбается и продолжает двигаться. Она мажет его лицо ярко-оранжевой мазью, просит мейстера выйти. Мол, займитесь теми, до кого мне пока недосуг дойти.

— Как я выгляжу? — напрямик спрашивает Сандор Клиган, когда за мейстером захлопывается дверь.

— Ты думаешь, что твои леди испугаются? — Гермиона усмехается, а Сандор морщится. — Разве ты не помнишь, как они обрадовались, когда нашли тебя живым в прахе великана?

Он помнил битву. Помнил, как кричал «Сдохни!» с каждым ударом, нанесённым по мёртвой плоти. На него шёл великан, но Сандор смог пронзить место, где у того должен был быть хер.

А потом был огонь. Ужас охватил его, а затем — боль.

Он помнил холод. Склеившиеся от инея ресницы. Горло вспухло, не желало пропускать воздух. Но вот случилось чудо. Сандор почувствовал, как чьё-то жаркое дыхание опалило его лоб. И это было приятно. Он смог разлепить веки и увидел её.

Обеспокоенное личико, окружённое медными локонами. Не огонь, но металл. И всё же он порой боялся леди Сансу. Порой ему хотелось сказать: «Что вы со мной сделали, миледи?!» Он не хотел её и радовался этому, хотя евнухом вовсе не был. Просто она… Она считала его храбрым рыцарем, каким ему не стать никогда.

Сантименты, пустые сожаления. Сандор не был привержен этим порокам с тех пор, как братец прижёг его лицо. Но эта девочка… Эта девушка заставила его вспомнить о том, кем он хотел быть так давно. В детстве.

— Послушай меня, — колдунья улыбнулась уголком рта. — Я не смогу исцелить твои старые ожоги, но обещаю, что новые — исчезнут. А даже если и… Сир Сандор Клиган! Вы — рыцарь Семи Королевств. Не страшитесь шрамов.

— Как… Старки? — он игнорирует её успокаивающие слова.

— Все живы, — стальным голосом отвечает Гермиона. — Рикон помогает целителям и бегает с едой по палаткам. Лорд Старк вместе с лордом Ланнистером… Они принимают вести с юга и обсуждают… всякое. Твои леди помогают всем. Носят лекарства, разгребают поле боя наравне с другими людьми. Ищут живых. Леди Санса навестит тебя при первой же возможности, как и леди Арья.

Он радуется. Ликует, словно бы во время битвы. А потом смотрит на колдунью, молвит:

— Поклянись, что не станешь никому говорить о том, что я тебя спрошу…

— Клянусь магией, Сандор Клиган, — это странно, но Гермиона не медлит. Улыбается.

Она тоже не боится его. Странно.

— Скажи, кем ты меня считаешь? Я помню слова Старка. Помню, что ты знала о наших поступках ещё до того, как мы их совершили. Кто я? И кем считают меня эти грёбаные северяне?

— Ты — чудовище…

Долгая пауза. Клиган вспоминает равнодушное лицо девочки, бросившей его на верную смерть. Вспоминает Сансу Старк, которую он едва ли не… Что остановило его в ту ночь даже от того, чтобы впиться в неё, прикусить её розовые губки? Не песни Пташки, нет. Он не хотел её. Знал, что должен бы, но нет... Завалить на кровать, задрать юбки. Леди и не пикнула бы. Не кричала бы. Просто смирилась бы с очередной жесткостью, с тем, что нет на свете тех, кого можно назвать рыцарем.

У него не встал. Даже вино не смогло заставить его тело захотеть причинить ей вред, хоть и это было бы ему лишь в удовольствие. То был бы краткий миг, но она не шлюха. Ему нечем было ей отплатить, только предложить сбежать вместе.

— … защищающее маленьких девочек от ещё более чудовищных созданий.

Колдунья улыбается. Смотрит без страха.

Сандор прикрывает глаза. Нет боле брата, которого он поклялся убить. Закончилась вражда, которая длилась всю его жизнь. Он пытается улыбнуться, но корки заживающих ожогов мешают ему.

— Я — Пёс! — заявляет он. — Но у меня нет хозяина. Я охраняю только тех, кто считает меня рыцарем. Я — щит. Щит, который будет убивать всех, кто причинит вред его леди.

— Леди Санса влюбилась в тебя, Пёс.

Ухмылка исчезает. Он не понимает, что делать с этим знанием. Пёс защищает, но вот что делать после того, как враги ичезнут, не знает.

* * *

— Джейме.

— Эддард.

Они оба не могут понять, как так случилось. Имена. Просто имена. И они называют друг друга по имени. Вражда не забыта, ему всегда будет ненавистна эта ухмылка на лице Ланнистера, а ему — вытянутая физиономия северянина. И всё же многое изменилось.

— Хочу напиться, — говорит Джейме. — За последние три дня я похоронил три тысячи своих воинов. И, заметь, я округлил это число в меньшую сторону.

— Вы нашли?...

— Да, — отвечает Джейме. — У Зимнего городка. Доспехи моего сына. Да, кузен Давен нашёлся у западной стены Винтерфелла. Мы квиты, Старк.

— Поверь, я не хотел…

— Знаю, — Джейме верит, строит нарочито равнодушное лицо. — Что мы будем делать дальше? Я не могу вернуться в Утёс Кастерли. Там хозяйничает Дейнерис Таргариен. Вечно ты нас кормить не сможешь.

— Три года. Наших припасов хватит на три года, даже с учётом вольных.

Джейме морщится.

— Допустим, — говорит Ланнистер. — Но что потом? Владычество Эйгона? Я его не знаю. А Дейнерис… Пекло, даже я больше думал о последствиях, когда убивал Безумного! Что она хотела…

Она одинока, думает Эддард. Одинокое дитя с волшебным клинком. Дейнерис думает, что может с помощью своих детей найти свой дом.

— … чирив-чив-чив! Старк, даже если ты начнёшь говорить бредятину, если наденешь шутовской колпак, то северяне пойдут за тобой на новое Пламенное поле, но…

Болтовня Джейме лишь дополняет его мысли, как одинокий ручеёк, вливающийся в Трезубец.

Тук. Тук. Тук.

В солярий заходит его сын. Джон Сноу хмур, весь в трауре… Чёрный цвет поглощает свет. Не хватает только багряного.

— Лорд Старк. Лорд Ланнистер, — приветственные кивки.

Джейме прекращает болтовню. Он тоже почувствовал, что Джон Сноу постучался не просто осведомиться о здоровье.

— Я принимаю своё имя, данное мне при рождении, — тихо говорит Эйгон Таргариен. — И потому спрашиваю… Скажите мне, милорды, поддержите ли вы меня, если в том настанет нужда? На поле боя и в правлении. В защите моего народа.

— Ты собираешься убить других претендентов на престол? — Джейме больше не чирикает.

Эйгон вскидывается, как жеребёнок.

— Я говорил с Ширен Баратеон. Обсудил законы с мейстером Волленом. Я не хочу смертей, лорд Ланнистер, а потому принял единственно правильное решение…

Они обсуждают. Негодуют. Смиряются.

Через неделю пришли вести, что армия Дейнерис повергла короля Эйгона. Юноша убит. Королевская Гавань дрожит. Ещё через десять дней Дейнерис была коронована, но… Она отправилась мстить тем, кто не желал признавать её права на родной дом. Начала с Тиреллов, закончит Дорном. А потом настанет очередь Речных земель и Севера.