Дневник «Белорусского Когтевранца» (гет)

[Запись из дневника. 3-5 августа 1998 года. Путь в пустоту]

Срыв

Поезд из Бреста тащился до Берлина целую вечность. Я сидел у окна, смотрел на мелькающие столбы и чувствовал, как внутри всё стягивается в тугой ледяной узел. В Минске я держался на шоке. Но когда польская граница осталась позади, а стук колес начал отбивать в голове одно и то же: «Тебя нет. Тебя нет. Тебя нет», — плотину прорвало. Не знал, как унять боль в груди, как убрать эти мысли из головы. Это было похоже на сумасшествие.

Когда поезд доехал до Берлина, я не просто вышел из вагона — выбежал на берлинский Остбанхофе. Небо было серым, моросил мелкий противный дождь. Вокруг спешили люди, звучала чужая лающая немецкая речь. А меня накрыло так, что не хватало воздуха. Меня изнутри разрывало. Понимал, что мне надо куда-то деть эту боль, иначе взорвусь.

Ноги сами понесли меня куда-то на окраину, подальше от вылизанных улиц. Забрел в какой-то заброшенный промышленный район в восточной части города. Остовы старых цехов, битый кирпич, ржавая арматура. Идеальные декорации для того, что творилось у меня внутри.

Зашел в пустой гулкий ангар. Запахло сырым бетоном и застарелой мочой. И тут я сорвался.Достал свою палочку — одна она у меня осталась, «дубинка» из черного ореха. Но пар выпустить и она может отлично.

— Бомбарда! — заорал я, целясь в кирпичную стену.

Стена взорвалась, окатив меня горячей крошкой и облаком едкой красной пыли.

— Редукто! Конфринго!

Мог бы делать их невербально, но хотелось орать, бил заклинаниями по опорам, по ржавым станкам, по стеклам под крышей. Я крушил этот цех так, словно это он был виноват в том, что Дамблдор стер мне жизнь. Осколки сыпались на плечи, металл визжал, скручиваясь от магии, а я стоял посреди этого хаоса и орал матом. На Дамблдора. На КМН. На МАКУСА. На эту чертову магию, которая забрала у меня всё нормальное, что было в жизни.

А потом силы кончились. Магия замерла, оставив после себя лишь горький привкус озона на губах. Я упал на колени прямо в битое стекло и кирпичную крошку. И заплакал. Выл в голос, размазывая по лицу грязные слезы. Жаловался на жизнь пустым стенам. Бил кулаками об пол. А потом, обессилев, скрутился калачиком, обняв свой рюкзак.Мне семнадцать. У меня нет дома, меня не помнит родная мать, я по уши в крови, а впереди — пустота.

Дно стакана

Когда истерика закончилась, поднялся с холодного пола, магией остановил кровь и очистил одежду. Боль не ушла, но стало чуть легче. Осталась какая-то сосущая пустота, и я пошел искать спасение там, где его ищут все слабаки. В бутылке. Мне нужно было заполнить чем-то эту пустоту.

Нашел какой-то грязный полуподвальный бар на окраине. Какое-то название на немецком, но нарисована рюмка и бокал с пивом. Неон над входом мигал, внутри пахло прокисшим пивом, дешевым табаком и кислой капустой.Сел за липкий стол в самом темном углу. Достал доллары Кингсли. Бармен, хмурый турок или араб, посмотрел на деньги, хмыкнул, пересчитал по своему грабительскому курсу и поставил передо мной бутылку шнапса и кружку пива.

Пил два дня. Может, и больше, но, вроде бы, менялись бармены. И уборщица пыталась меня убрать, мешал ей делать её работу.

Я не ел, не мылся, не выходил на улицу, вставал в туалет, потом возвращался назад. Заливал тоску так, чтобы отключить мозг. Засыпал там же. Когда ко мне подходил бармен, я лишь протягивал ему деньги и жестом показывал повторить. Шнапс обжигал горло, падал в пустой желудок раскаленным камнем, но приносил долгожданное отупение. Лицо Гермионы, пустые глаза мамы, строгий голос Джинни — всё это смазалось, утонуло в алкогольном тумане. Девочки, Бэт и Кассандра, что стояли за какой-то невидимой завесой и били кулаками по ней.

Пьяный мастер

На второй вечер (или ночь, я уже не понимал) начались проблемы. Местным завсегдатаям — троим здоровым бритоголовым немцам в кожанках — не понравилось, как я на них посмотрел. Или им просто понадобились мои доллары.

Не знаю, у меня периодически всё расплывалось.

Они подошли. Один что-то гаркнул по-немецки, схватив меня за плечо.

Я, конечно, парень с минских улиц и дзюдо занимался, но в моем организме сейчас было больше спирта, чем крови.

Попытался перехватить его руку и сделать бросок — ноги заплелись, и я тупо рухнул на колени, потянув его за собой.Кто-то больно пнул меня под ребра. Я почувствовал во рту вкус крови.

И тут инстинкт выживания отключил пьяные тормоза.

— Ах вы суки... — прохрипел я. — Фашисты недобитые. Могу повторить.

Рука сама скользнула в рукав. Дерево легло в ладонь.

Говорить я не мог, просто невербальная магия. Видно, как раз для таких случаев придумали.

Их было трое, а я пьян в хлам, поэтому магию не контролировал. Невидимый таран снес их всех разом. Мужики улетели через весь бар, со звоном снесли пару столов и впечатались в стену, сломав музыкальный автомат.

Бармен заорал. Посетители бросились к выходу.

Я стоял, шатаясь, с палочкой в руке. Пьяный волшебник в магловском баре. Хуже не придумаешь.

И тут воздух снаружи сжался. Два резких, сухих хлопка.

Магическая полиция. Местные мракоборцы или, как их тут называют, паны полицаи. Системы слежения за Статутом работают здесь не хуже, чем в Англии.

— Чёрт, — икнул я. Сдаваться немцам в мои планы не входило. Так как помнил чётко, что русские не сдаются.

Сфокусировал плывущий взгляд. Вспомнил Эйфелеву башню. Прыжок. В последний момент перехватив лямку рюкзака.

Трансгрессия в пьяном виде — это лотерея, в которой главный приз — твои собственные кишки на асфальте. Меня скрутило так, что я чуть не выблевал свои легкие. Пространство словно прокрутило меня через мясорубку.

Труба под проливом

Вышвырнуло меня в темной подворотне. В нос ударил запах жареных каштанов и сырости. Париж. Хвала Мерлину, не расщепило. Зато желудок опорожнило знатно. Алкоголь, конечно, уже в крови, но стало немного легче.

Кое-как добрел до первой попавшейся паршивой гостиницы у Северного вокзала. Заплатил вперед, заперся в номере.

Обои в цветочек плыли перед глазами.

Упал на кровать прямо в грязных ботинках и отключился.

Проснулся от того, что трясет. Похмелье было эпическим — голова раскалывалась, во рту нагадили кошки. Помнится, я говорил, что было плохо, когда пил на Астрономической башне. Брехня. По сравнению с этим, что испытывал сейчас, тогда было словно сока вишневого перепил. Я нашел в рюкзаке недопитую бутылку вина, которую, видимо, купил где-то по дороге. Выпил половину прямо из горла, чтобы просто унять дрожь в руках. Мозги снова заволокло спасительным туманом.

Собрал вещи. Поплелся на вокзал.

Ехал на «Евростаре» под Ла-Маншем в состоянии полного нестояния. Зато чувствовал себя отлично: в голове ни одной мысли, видно, все пьяные и спят. Сидел в кресле, прислонившись горячим лбом к прохладному стеклу, и смотрел в черноту туннеля. Я был пьян, грязен, побит немецкими гопниками и изгнан из собственной семьи. Отличная неделя. Но повторять что-то не хочется.

Но я возвращался в Англию. Потому что больше мне возвращаться было некуда. У меня остался лишь Хогвартс.

Проснулся уже на вокзале Ватерлоо, в Лондоне. От того, что проводник тряс меня за плечо.

— Приехали, сэр. Конечная.

Конечная. Точнее и не скажешь. Причем полная.

[Запись из дневника. 5 августа 1998 года. Выбор Хранителя]

Точка кипения

В Лондоне немного привёл себя в порядок, купил новую одежду, помылся и поел. И оттуда прыгнул в Хогсмид. К Аберфорту заходить не стал. Старик не виноват, что у него такой брат был, в семье не без урода. А срываться на нём не хотелось.

От Хогсмида до замка я не шёл — летел, не разбирая дороги. Грязь летела из-под кроссовок, ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины, но боли я не чувствовал. Внутри полыхала такая ярость, что, казалось, сейчас начну плеваться огнём похлеще любого дракона. Вся новая одежда снова была в грязи. Но плевать. Казалось, в Европе меня немного отпустило, но, стоило увидеть очертания школы, злость на старика вспыхнула с новой силой.

Ворвался в замок. Пронёсся мимо ошарашенного Филча, проигнорировал оклик профессора Флитвика. Было плевать на субординацию, на правила, на всё. Моя жизнь разрушена, подумаешь, из школы выгонят. Буду жить с Хагридом в избушке, если пустит.

Влетел на восьмой этаж. Ударил плечом в глухую стену так, что хрустнули суставы, бил ещё и ещё, сбивая костяшки в кровь, пока магия не поняла, что же мне надо, и камень не подался, открывая проход в Лабораторию.

— Дамблдор! — заорал я, врываясь внутрь. Голос сорвался, эхом ударившись о каменные своды. — Вылезай, старый ублюдок!

Кристалл гудел ровно и спокойно. Через секунду воздух рядом с ним пошёл рябью, и соткалась полупрозрачная фигура директора. Смотрел на меня поверх своих очков-половинок. Спокойно. Без капли удивления или вины.

— Что вы наделали?! — Я подошёл вплотную к Кристаллу, тяжело дыша. На глазах появились слёзы. В нос ударил резкий запах озона и старой пыли. — Вы украли мою жизнь! Моя семья не помнит меня! Для собственной матери я — никто! Меня из родного города и страны вышвырнули, как бешеного пса! За что?! Я же верил вам, профессор, с самого детства! Зачем вы так со мной?!

Хотелось схватить что-нибудь тяжёлое и разнести этот Кристалл вдребезги. Я стоял, сжимая кулаки так, что ногти пробили кожу до крови. Затем ноги подкосились, и я тяжело упал на каменный пол. Бессилие. Я не могу взять его за грудки и потрясти, выбить из него всю правду. Да и что уже с этого теперь.

Анамнез

Дамблдор не стал вздыхать, не стал предлагать лимонные дольки. Его голос прозвучал сухо, жестко и абсолютно прагматично.

— Я мог бы спросить тебя, что случилось, но, думаю, догадываюсь. Аберфорт через мой портрет передал, что ты решил уехать домой. И я понимаю, что заставляет тебя так себя вести.

Он подошёл ближе, и призрачная рука застыла над моей макушкой, словно бы он хотел меня погладить. От неё повеяло могильным, колючим сквозняком.

— В тысяча восемьсот девяносто девятом году, Александр, когда странного паренька выбросило из будущего прямо к нам в Годрикову впадину, мы с Геллертом поняли одну вещь. Наш ритуал сработал. Мы нашли двойную душу. Разорванную пространственно-временной аномалией. Но каждый из нас решил по-разному использовать это открытие.

Директор заложил руки за спину. И, словно читал мне лекцию на уроке, продолжил:

— Я долго искал тебя, и Геллерт тоже. Десятилетиями. Но ты просто еще не родился. А амулет в это время переходил от Хранителя к Хранителю, но они не были такими, как ты. А когда я, наконец, нашел тебя, то понял, что ты в смертельной опасности. Твоя магическая часть была заперта в теле обычного магловского мальчишки в Минске. Тебе уже было 11, но магия не просыпалась в тебе самом, а бурлила внутри. Она требовала выхода. Геллерт там, в 1899-м, думал, что амулет поможет просто тянуть из тебя силу. Я же сделал так, чтобы амулет стал твоим кардиостимулятором. Он не давал твоей душе разорваться на куски. И какое-то время это работало.

— А потом вы решили, что мне пора переехать? — процедил я.

— Потом случился тысяча девятьсот девяносто шестой год, — отрезал призрак. — Ты вернулся домой, но твоя минская часть изменилась. Твои души — минская, немагическая, и хогвартская, магическая — начали конфликтовать. Они изменились. Ты сам видел эти сны, Александр. Ты помнишь, как ты «таял»? А когда ты вернулся, тот, другой, изменил твоим принципам. И ты не мог этого принять. И ты начал фонить магией. Так, что местным мракоборцам днями и ночами приходилось за тобой подчищать. И то они делали это только потому, что я попросил Валадара тебя не трогать. Но потом он прислал мне письмо, в котором сказал, что нужно делать что-то, иначе, как он выразился, «парень рванет похлеще Чернобыля».

Я сглотнул. По спине пробежал ледяной холод. Помнил. Еще как помнил. То время, свои сны после сбоя амулета, а потом дом и эту Лену, с которой переспал мой минский двойник.

— Если бы я оставил тебя там, — продолжил Дамблдор, чеканя каждое слово, — твоя магическая часть просто взорвалась бы. Ты был бомбой замедленного действия. Ты бы погиб сам и унес бы с собой своих родителей, сестру и половину твоего панельного дома. Но тебе бы не дали это сделать. Тебя бы просто убили.

Он сделал шаг вперед, его глаза сверкнули синим светом.

— Я выдернул тебя. А чтобы стабилизировать реальность и не нарушить Статут — да плевать мне было на Статут, мне важен был ты! — я применил древний артефакт забвения. Он действует только на территории Беларуси плюс-минус пару сотен километров. Стерв их память, отрезав тебя от прошлого, я позволил твоей магической части взять верх и слиться в единое целое. Что и произошло, когда ты принял себя. Я не украл твою жизнь, Александр. Я спас её. И спас твою семью.

Анатомия пешки

Поднялся с пола и начал мерить шагами лабораторию, как заведенный. Затем вытянул стул и осел на жесткое деревянное сиденье, чувствуя, как дрожат колени.

Аналитический мозг, привыкший искать во всем подвох, не мог найти изъяна в его логике. Схема была жестокой, но идеальной. Как ампутация гангрены без наркоза ради спасения организма.

Гнев на профессора уходил, но остатки упрямо цеплялись за сознание — не мог осознать, что он не виноват.

— Но зачем всё это? — прошептал, глядя на свои сбитые костяшки. — Зачем вам нужен был именно я? Есть же Поттер. Вы просто могли меня отдать им. Зачем спасать?

— Гарри — солдат, — голос Дамблдора стал мягче, но не потерял стальной хватки. — Ему суждено было сражаться. А мне нужен был не солдат. Тогда, когда нашёл тебя, знал, что ты моя кровь. Но даже если бы ты был просто мальчиком, мне захотелось тебе помочь. А потом, когда ты показал себя, я подумал, что мне нужен такой, как ты, с твоими принципами и идеями, не зашоренный сознанием. Мне нужен был тот, кто сможет стать «точкой опоры» для рушащейся магии этого Замка. Стабилизатор мира. Хранитель Равновесия.

Старик посмотрел мне прямо в глаза.— Но чтобы ты смог выдержать эту ношу, тебя нужно было закалить. Из тепличного, домашнего мальчика нужно было выковать Волкодава. Безжалостного, но справедливого.

— Поэтому вы позволили Гриндевальду копаться в моих мозгах? — горько усмехнулся я.

— Искушение властью, Александр. Иммунитет к Тьме нельзя получить по учебнику. Ты должен был переболеть этим сам. Почувствовать вкус власти... и отвергнуть его. Ты справился. Лучше, чем это сделал я в свое время.

— А США? — поднял голову. Внутри снова начала закипать злость, горькая, как полынь. — Вы знали, что меня там размажут! Вы отправили меня на убой!

— Я предупреждал тебя, что твои «уникальные разработки» там — это вчерашний день, — невозмутимо ответил призрак. — Ты поймал «звезду», Александр. Ты решил, что ты гений, который взломал магию с помощью изоленты и физики. Гордыня — плохой спутник для Хранителя. МАКУСА должна была сбить с тебя эту спесь. И, судя по тому, что ты вернулся сюда и не хвастаешь артефактом, ты потерпел свое поражение, а раз ты еще жив, то и урок усвоен. Ты — просто человек, который может ошибаться.

— Цена слишком высока! За то, чтобы сделать из меня Хранителя! — крикнул я, ударяя кулаком по верстаку так, что жалобно звякнули колбы. — Фред мертв! Бэт у гоблинов! А Кассандра... Вы ведь знали про Эхо! Знали, что после смерти настоящего Гриндевальда от рук Волдеморта оно получит его знания!

— Знал, — просто ответил Дамблдор, и его прозрачный силуэт даже не дрогнул. — Но именно их трагедия стала катализатором. Лишенный возможности просто сидеть в замке, ты сам бросился в пекло. Эти потери выковали из тебя лидера, готового на всё ради своей стаи.

Ультиматум

Смотрел на него и не верил своим ушам. Этот старик рассчитал всё. Рассчитал мою боль, мои ошибки, мои привязанности. Превратил мою жизнь в испытательный полигон. Не знаю, меня разрывало от негодования до признательности ему. Он спас мне жизнь, но этот его метод... Не могу принять это вот так просто.

Вдруг воздух над верстаком уплотнился, запахло грозой. С тихим металлическим звоном на деревянную поверхность упал странный, ржавый ключ, подняв легкое облачко пыли.

— Что это? — сухо спросил я, а потом удивленно посмотрел на Дамблдора: он уже может колдовать?

— Ключ отката, — сказал Дамблдор. — Ты теперь цельный. Ты больше не бомба. Если ты применишь этот ключ, ты вернешься в Минск. Магия исчезнет из твоей жизни навсегда. Ты станешь обычным маглом. Артефакт забвения прекратит свое действие, и твоя семья тебя вспомнит. Не сразу, ведь два года тебя стирало из их жизни, но постепенно. Ты получишь свой дом обратно.

Замер, не смея даже дышать. Смотрел на этот ржавый кусок железа, как на Святой Грааль. Вернуться. Забыть эту чёртову Англию. И снова получить своих родных назад. Мамины блины. Батины шутки. Моя комната. Спокойная, нормальная жизнь, без смертельных лучей и пряток по подземельям.

— Но... — Дамблдор сделал паузу, которая повисла в воздухе тяжелым топором. — Если ты уйдешь, Бэт умрет в плену. Кассандра навсегда станет сосудом для монстра. И, возможно, пострадает кто-то еще из твоих друзей, когда Гриндевальд завладеет её телом полностью. У тебя есть выбор, Александр. Тот выбор, которого у тебя не было на первом курсе. Решай.

Катарсис

Тишина в Лаборатории была такой плотной, что в ушах звенело.

Я смотрел на ключ. Наверное, так выглядело Кольцо Всевластия: кажется, так легко надеть его на палец, но теряешь рассудок и попадаешь во власть Саурона. Этот ключ был сродни такому.

В голове пронеслись картинки. Глаза мамы, смотрящие сквозь меня в прихожей. Да, ей стерли память. Но она улыбалась. Она была жива, здорова и в абсолютной безопасности в своем немагическом мире. Моей семье ничего не угрожает. Вся моя родня жива и здорова. Возможно, со мной они были бы счастливы больше. Мне хотелось в это верить.

А потом я вспомнил пустую клетку на складе. Надкусанное яблоко, начавшее темнеть.

Вспомнил зеленые глаза Кассандры, в которых плескались страх и надежда.

Вспомнил Гермиону, её запах пергамента и ванили. Джинни, которая сидела со мной на башне и пила огневиски.

Дамблдор был прагматичной, жестокой сволочью. Он отрезал меня от прошлого хирургически точно. У меня действительно украли дом. И, взяв этот ключ, я могу его вернуть. Но как же Бэт и Кассандра, мои девочки? Моя семья в безопасности, а вторая семья, моя стая — нет.

Не знаю, верил ли Дамблдор, что я возьму ключ, просто не знаю. Но сейчас, смотря на него, понимаю. Моя единственная настоящая семья, мои единственные якоря в любой из реальностей — это мои девочки. И мои друзья здесь. Если я предам их сейчас, куплю свой комфорт ценой их жизней — от меня, как от человека, вообще ничего не останется. Ни магии, ни души. Там, дома, без магии и без друзей, зная об опасности для девочек, я просто сойду с ума и сделаю свою жизнь невыносимой.

Медленно протянул руку. Пальцы коснулись холодного, ржавого металла ключа.

Взял его. И швырнул в самый дальний, темный угол мастерской. Он звонко звякнул о камень и затих.

— Мой дом здесь, — сказал я, поднимая взгляд на призрака. Голос звучал хрипло, но твердо. — И я никуда не уйду, пока не вытащу своих. А ключ пусть полежит. Я могу это сделать в любое время.

Дамблдор едва заметно кивнул. В его глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Я проиграл в США, — продолжил я. — Мои артефакты не помогли мне. Вы были правы.

— Ты проиграл не потому, что ты плохой артефактор, Александр, — мягко ответил старик. — А потому, что ты не веришь в силу магии. Ты пытаешься подчинить её формулами, вместо того чтобы стать её частью. Для тебя магия лишь инструмент, но она — часть тебя.

— Так научите меня, — жестко сказал я.

— Я — лишь тень, — Дамблдор улыбнулся. — Я не могу колдовать. На то, чтобы дать тебе этот ключ, ушли все мои накопленные запасы. Но у меня есть брат. И, поверь мне, в боевой магии и выживании Аберфорт смыслит гораздо больше, чем я. Иди к нему. Твоя настоящая учеба только начинается.