Альфи (гет)

Тишина после встречи с отцом была не такой, как в Азкабане. Там тишина была тяжёлой, сырой, наполненной стонами камня и отчаянием. Здесь, в покоях профессора Гэндальфа, которые больше не принадлежали ему, тишина была иной — острой, режущей, полной эха несказанных слов и тяжёлого дыхания, которое он сдерживал, пока не остался один.

Он стоял у окна, глядя на Чёрное Озеро. Вечернее небо окрашивало воду в свинцово-серые тона, предвещая дождь. Его руки — уже не руки Гэндальфа, а его собственные, бледные, с тонкими пальцами и тёмными полосками под ногтями от её засохшей крови — лежали на подоконнике. Он не чувствовал холода камня. Он вообще почти ничего не чувствовал, кроме той огромной, ледяной пустоты, что занимала теперь пространство за грудиной. Там, где раньше билось сердце, когда он думал о ней, теперь была только дыра. Чёрная, бездонная, тихая.

Он повернулся и посмотрел на носилки, стоящие посреди комнаты. Сиреневый кокон мерцал ровным, спокойным светом. Он подошёл, опустился на колени, прижал лоб к тёплой поверхности. Через магическую плёнку он видел её черты — размытые, но узнаваемые. Спокойные. Вечные.

— Я верну тебя, — прошептал он. Не в первый раз. Он говорил это каждый час, каждую минуту, как мантру, как заклинание, которое должно было удержать его от падения в окончательное безумие. — Я всё исправлю.

Но как?

Врата Бездны. Легенда. Миф. Разлом между мирами.

Он поднялся, начал мерить комнату шагами. Его мысли, обычно быстрые, цепкие, сейчас двигались медленно, с трудом, как будто пробираясь сквозь густой туман горя. Он заставлял их работать. Анализировать. Собирать воедино разрозненные куски.

Граница между мирами истончается в Хэллоуин. Это было известно любому, кто хоть немного изучал древние ритуалы. Ночь, когда завеса между живыми и мёртвыми становится тоньше. Ночь духов. Ночь, когда призраки становятся материальнее, а тени — длиннее. Если Врата Бездны и могли быть открыты, то скорее всего — в эту ночь.

Пророчество Стражей. Он вспомнил слова Винтерхальтена, сказанные когда-то давно, казалось, в прошлой... нет, три жизни назад. Ребёнок, некромант по своей природе, чья сила сможет либо открыть врата в иной мир, либо навеки захлопнуть их. Они боялись его. Боялись, что он откроет эти Врата. Значит, они верили, что это возможно. Что он может это сделать.

Высвобождение силы. Капище. Тот момент, когда он добровольно шагнул в круг, и тот вывернул его наизнанку, выпустил всё, что в нём было. Это было похоже на открытие шлюзов. Магия хлынула наружу, сметая всё на своём пути. И тогда, в самой сердцевине этого вихря, он почувствовал… что? Не Врата. Но нечто близкое к тому. Ощущение пустоты, гораздо более древней и глубокой, чем его собственная Тьма. Ощущение предела. Как будто он стоял у края пропасти и смотрел вниз, в вечный мрак. И из этого мрака что-то смотрело в ответ.

Мишель Лефевр. Она что-то видела тогда. Она видела магию как свет и тень. И она отметила то место. Капище. Там что-то осталось. След. «Шрам на реальности». Ослабленное место в ткани мира.

И ещё… Турнир. Объединённая магия команды. Он стал сосудом, трансформатором. Он впитал их силу и выпустил её, усиленную, преображённую. Что, если… что, если для открытия Врат нужна не просто его сила? Что, если её недостаточно? Что, если нужен катализатор? Больше магии. Гораздо больше.

Он остановился посреди комнаты. Дыхание его стало чуть чаще. В голове, сквозь туман горя, начал вырисовываться контур плана. Безрассудного. Безумного. Но единственно возможного.

Еретики. Паркинсон и его люди. У них есть магия. Они поклялись служить ему. Они верили в него как в «Стража Бездны». Идеальные доноры. Идеальные… батарейки.

А Паркинсон… У Паркинсона была ещё одна причина помочь. Пэнси. Его дочь. Для всего мира она просто исчезла из Хогвартса несколько дней назад. Её искали? Наверное. Возможно даже связали её исчезновение с пропажей профессора Гэндальфа — ведь он так и не появлялся с тех пор. Но в хаосе, который царил после Турнира и смерти Дамблдора, исчезновение одной студентки могло и не привлечь особого внимания. Особенно если её отец, влиятельный чиновник, не поднимал шума. А он не поднимал. Потому что всё понял? Потому что знал правду? Или потому что надеялся, что Альфи просто забрал её для какого-то дела? Не важно.

Паркинсон любил её. Искажённой, уродливой любовью, полной манипуляций и контроля, но это была любовь. Альфи видел это в его глазах, когда тот говорил о ней. Теперь его дочь лежала здесь, в сиреневом коконе, мёртвая. И Альфи собирался её вернуть. Какой бы ни была цена.

Паркинсон согласится. Он должен согласиться.

Альфи подошёл к столу, взял зачарованный сикль — новый, зачарованный на одной из их встречь после Азкабана. Он сжал её в кулаке, чувствуя холод металла. Затем закрыл глаза и послал сигнал. Ответ пришёл сразу же. Альфи трансфигурировал монету в пергамент и наспех настрочил:

«Срочно. Капище. Завтра на закате. Приведи всех, кто предан. Нужно вернуть Пэнси.»

Он не знал, сколько еретиков у Паркинсона. Несколько человек. Десять? Меньше? Неважно. Чем больше, тем лучше. Их магия станет топливом.

Он отпустил сикль, чувствуя, как сообщение ушло. Потом взглянул на календарь, висевший на стене. До Хэллоуина оставался всего один день. Ему повезло, если это вообще можно назвать везением. Он не мог ждать. Каждый час промедления — это риск. Риск, что её душа растворится окончательно. Риск, что его найдут. Риск, что он сломается и не сможет ничего сделать. Наверное, стоило бы дождаться полуночи, когда связь между жизнью и смертью достигнет своего пика, но...

Нет, он сделает это завтра. На закате. В капище.

Мысль о том, что он использует этих людей, что они, возможно, умрут, скользнула по краю его сознания, как холодная змея. Он поймал её и внимательно рассмотрел.

Умрут? Возможно. Вероятно. Высвобождение такой силы… магическое истощение… Он помнил, как чувствовали себя после Турнира члены его команды, после того как передали ему свою магию. Пустыми. Разбитыми. А здесь будет гораздо больше. И это будет не просто объединение, а насильственное вытягивание, направленное на разрыв самой ткани реальности.

Они умрут. И что?

Он смотрел на сиреневый кокон. На её лицо за магической пеленой.

Они были Стражями. Или бывшими Стражами. Они посвятили свою жизнь охоте на таких, как он. Они были частью системы, которая убила дедулю, которая сломала его жизнь. Паркинсон мучил собственную дочь, шпионил за ним, пытался его уничтожить. Его последователи… кто они? Фанатики, которые просто сменили объект поклонения.

Им была уготована смерть в любом случае. Либо от рук своих бывших товарищей, когда их предательство раскроется. Либо в бою, когда Альфи в конце концов сойдётся со Стражами. Либо от старости, в своих постелях, так и не поняв, зачем жили.

Разве не лучше умереть ради чего-то? Ради великой цели? Ради того, чтобы вернуть к жизни то, что было безжалостно отнято?

Альфи не испытывал к ним ненависти. Не испытывал даже злорадства. Была лишь холодная, безличная констатация факта: они были ресурсом. Инструментом. Так же, как палочка в его руке. Так же, как камни капища. Так же, как его собственная жизнь, которую он был готов положить на алтарь этого безумного предприятия.

Он не хотел никого убивать. Но если их смерть была необходима… то это было приемлемо. Просто ещё одна цена в длинном списке цен, которые он уже заплатил и готов был платить дальше.

Он подошёл к зеркалу, висевшему в углу комнаты. В нём отражался не Гэндальф, а он сам. Альфиас Дамблдор. Пепельные волосы, спадающие на плечи. Сиреневые глаза, глубоко запавшие, с тёмными кругами под ними. Бледная кожа, на которой резко выделялись следы слёз и пыли. Он выглядел как призрак. Как живой мертвец.

Он поднял руку, коснулся своего отражения. Пальцы встретили холодное стекло.

— Кто ты? — спросил он тихо.

Отражение молчало.

— Ты — тот, кто убьёт мир, чтобы вернуть одну девушку?

Молчание.

— Да, — прошептал он в ответ сам себе. — Именно такой.

Он отвернулся от зеркала. Ему нужно было готовиться.

* * *

Ночь прошла в бессоннице и подготовке. Альфи не ложился. Он ходил по комнате, проверял заклинание стазиса на теле Пэнси (оно держалось прочно, питаясь его собственной силой, которая, казалось, стала бездонной — или он просто перестал чувствовать её пределы), перебирал в уме детали плана.

Он думал о механике. Как это сделать? Просто высвободить свою силу, как в капище? Но тогда он просто повторит тот же эффект — мощный выброс, но не разрыв. Нужно было сфокусировать её. Направить в одну точку. В самое слабое место. И усилить. Умножить.

Он вспомнил технику, которую использовал в Турнире — соединение с другими, впитывание их магии. Но там была добровольная отдача, синхронизация. Здесь придётся брать силой. Вытягивать. Как вампир. Как дементор, питающийся эмоциями. Только он будет питаться самой сутью волшебника — его магическим ядром.

Это убьёт их. Медленно. Болезненно.

Альфи зажмурился. Внутри что-то дрогнуло — слабый, почти забытый остаток того, кем он был раньше. Того, кто учил Невилла не бояться, кто смеялся с Парвати, кто целовал Пэнси под дождём. Того, кому было не всё равно.

Но тот Альфи умер в Визжащей Хижине, вместе с ней. Осталось только это — пустота, боль и ледяная решимость.

Он открыл глаза. В них не было сомнений.

На рассвете он снова взял сикль и отправил Паркинсону ещё одно сообщение:

«Принесите с собой всё, что усиливает магию. Артефакты, зелья, кристаллы. Всё.»

Затем он начал готовить носилки к перемещению. Укрепил заклинания левитации, добавил чары маскировки, чтобы их не заметили при переходе через замок и лес. Он не мог оставить её здесь одну. Она должна была быть рядом. Она должна была видеть, как он делает это для неё.

Весь день он не находил себе места. Ходил кругами по комнате, проверял Пэнси, разговаривал сам с собой. Он давно всё решил. И всё же это было безумно сложно. Сложно не думать о Невилле. О Парвати. Об Элинор. Что будет с ними, когда он уничтожит мир? Это было не важно... не так важно. Пэнси была важнее в тысячу раз. И всё же...

Он надел простую тёмную одежду, взял свою палочку, проверил связь с Тенью. Она была здесь, рядом, в его собственной тени — тёмная, безмолвная, верная. Он чувствовал её как часть себя, как дополнительную конечность, как второе сердце.

За час до заката он вышел из замка, ведя за собой носилки с телом Пэнси. Они плыли в ярде от земли, невидимые для посторонних глаз. Альфи шёл быстро, не оглядываясь. Его маршрут пролегал через наименее посещаемые части замка, потом через потайной выход у теплиц, и дальше — в Запретный Лес.

Лес встретил его прохладой и густыми сумерками. Солнце уже клонилось к горизонту, пробиваясь сквозь кроны деревьев косыми, золотистыми лучами. Воздух пах влажной землёй, гниющими листьями и чем-то древним, диким. Альфи шёл по знакомой тропе — той самой, по которой он когда-то бежал с Пэнси на помощь Невиллу, по которой они ходили на тренировки. Каждый камень, каждое дерево было связано с памятью о ней. О её холодных руках. О её тихом смехе. О её глазах, которые смотрели на него без страха, даже когда он показывал ей самое тёмное, что в нём было.

Боль в груди сжалась, стала острой, почти физической. Он остановился, прислонился к стволу старого дуба, пытаясь перевести дыхание. Слёзы снова подступили к глазам, но он сжал зубы и прогнал их. Нет. Не сейчас. Сейчас нельзя. Сейчас нужно быть сильным. Для неё.

Он двинулся дальше.

Капище появилось перед ним внезапно, как и в первый раз. Поляна, окружённая высокими соснами. В центре — круг, в котором когда-то были камни, но теперь только пыль. Воздух здесь был иным — гуще, тише, словно выпадал из общего течения времени. Даже свет заходящего солнца ложился странно, под неправильным углом, отбрасывая длинные, искажённые тени.

Альфи остановился на краю поляны. Он почувствовал, как его собственная Тьма отозвалась на это место — зашевелилась, потянулась к каменному песку, как к родственному. Здесь что-то осталось. След его прошлого выброса. Ослабленное место. Идеальная точка для удара.

Он осторожно провёл носилки в центр круга и установил их там. Сиреневый кокон замерцал ярче, будто в ответ на близость древней магии. Альфи опустился рядом на колени, положил руку на поверхность заклинания.

— Скоро, Си, — прошептал он. — Скоро я всё исправлю. Ты только подожди ещё немного.

Он поднялся и отошёл к краю круга, готовясь ждать.

Паркинсон пришёл первым. Он появился из тени деревьев без звука, в тёмном плаще с капюшоном. Его лицо было бледным, напряжённым. Он вошёл на поляну, его взгляд скользнул по носилкам с телом дочери, и что-то дрогнуло в его обычно бесстрастных чертах. Боль? Укор? Альфи не стал вникать.

— Господин, — тихо сказал Паркинсон, опускаясь на колени.

— Встань, — отрезал Альфи. Его голос прозвучал глухо, безэмоционально. — Где остальные?

— Они идут. С минуты на минуту. Я выбрал самых преданных. Шесть человек. Больше не рискнул.

Шесть. Вместе с Паркинсоном — семь. Семь источников магии. Плюс он сам. Плюс артефакты, которые они, Альфи надеялся, принесли.

— У тебя есть то, что я просил?

Паркинсон кивнул, снял с плеча небольшую сумку из тёмной кожи.

— Усиливающие кристаллы. Эликсиры концентрации. Несколько артефактов, извлечённых из архивов организации. Они несут в себе древнюю магию, но не тёмную — скорее, нейтральную, элементальную. Это может помочь стабилизировать поток.

Альфи взял сумку, заглянул внутрь. Там лежали несколько гладких камней, мерцающих внутренним светом, флаконы с густой жидкостью, а также небольшой металлический диск, покрытый сложной гравировкой. Он почувствовал исходящую от них силу — чистую, мощную, безличную.

— Хорошо, — сказал он, возвращая сумку. — Раздай это своим людям, когда они придут. Пусть пьют зелья, активируют кристаллы. Им понадобится вся сила, какая есть.

Паркинсон снова кивнул, но в его глазах промелькнуло что-то вроде вопроса. Он смотрел на носилки.

— Она… — он запнулся, — …она так и будет лежать здесь? Во время… процесса?

— Да, — Альфи повернулся к нему, и его сиреневые глаза встретились с глазами Паркинсона. — Она должна быть здесь. Она должна видеть.

— Но риски… если что-то пойдёт не так…

— Если что-то пойдёт не так, — перебил Альфи, и его голос стал тише, но от этого только опаснее, — то ей будет уже всё равно. И тебе — тоже.

Паркинсон замолчал, опустив голову. Он понимал. Он понимал всё. И всё же пришёл.

Один за другим на поляну стали выходить остальные. Все в тёмных плащах, с капюшонами, надвинутыми на лица. Но когда они приблизились, Альфи увидел их глаза — полные смеси страха, надежды и фанатичной преданности. Мужчины и женщины, разных возрастов. Некоторые были совсем молоды, другие — в годах. Все они когда-то были Стражами. А теперь стали еретиками. Предателями. И шли на смерть по приказу того, кого когда-то считали главной угрозой миру.

Их было шестеро. Вместе с Паркинсоном — семеро. Магическое число. Альфи почувствовал какую-то мрачную иронию в этом.

Они молча выстроились перед ним, опустившись на колени. Альфи смотрел на них, и в нём не было ничего, кроме холодной оценки. Их магия чувствовалась по-разному: у кого-то жёсткая, дисциплинированная, как сталь; у кого-то более мягкая, но глубокая; у одного — тревожная, неровная, будто человек был на грани срыва. Всё это топливо. Ничего больше.

— Вы знаете, зачем вы здесь? — спросил Альфи. Его голос нёсся по поляне, ясный и безжалостный.

— Чтобы служить вам, господин Гэндальф, — ответил один из них, мужчина средних лет с седеющими висками.

— Чтобы помочь открыть Врата, — добавила женщина, её голос дрожал от волнения.

— Чтобы вернуть то, что было потеряно, — тихо сказал Паркинсон.

Альфи кивнул.

— Сегодня мы попытаемся сделать то, что считалось невозможным. Мы попытаемся открыть проход в Бездну — место, где время, пространство и смерть теряют свой смысл. Мы сделаем это, чтобы вернуть одну душу. Ту, чьё тело лежит здесь.

Он указал на сиреневый кокон.

— Процесс будет… интенсивным. Он потребует всей вашей магии. Всей вашей воли. Возможно, он потребует ваших жизней. Вы готовы к этому?

Молчание. Потом один за другим они начали кивать. Никто не сказал «нет». Никто не отступил. Фанатизм — страшная сила. Он заставляет забыть о инстинкте самосохранения.

— Хорошо, — сказал Альфи. — Тогда слушайте. Вы встанете по кругу, вокруг этой поляны. Каждый из вас возьмёт кристалл и выпьет зелье из тех, что принёс Паркинсон. Вы сконцентрируетесь на своей магии, на её источнике. И когда я дам сигнал, вы откроетесь. Полностью. Без остатка. Вы позволите мне взять вашу силу. Всю. Вы не будете сопротивляться. Вы не будете бояться. Вы просто отдадите.

Он сделал паузу, глядя на их лица.

— Это будет больно. Возможно, самая сильная боль, какую вы когда-либо чувствовали. Но это необходимо. Понятно?

— Понятно, господин Гэндальф, — хором ответили они.

— Тогда займите позиции.

Они поднялись и разошлись по кругу, вставая там, где прежде были камни. Паркинсон раздал им содержимое сумки. Альфи наблюдал, как они глотают зелья, как их лица на мгновение искажаются от резкого вкуса и прилива силы, как они сжимают в руках кристаллы, которые начинают светиться мягким, ровным светом.

Сам он остался в центре круга, рядом с носилками. Солнце почти коснулось горизонта. Небо на западе полыхало алым и золотым, но здесь, на поляне, свет уже был призрачным, сиреневатым, будто сама ночь начинала просачиваться сквозь дневную реальность.

Альфи закрыл глаза. Он начал погружаться в себя, в ту пустоту, что была внутри. Он искал связь с Тьмой — не с Тенью, которая была его слугой, а с самой сутью его наследия. С тем древним, холодным голодом, что жил в его крови. С сиреневой магией, доставшейся от отца. С праматерией матери-обскура. С силой Дамблдоров, которая всегда была светлой, но в нём смешалась с тьмой, создав нечто иное.

Он чувствовал, как она просыпается, отвечая на зов этого места, на близость других источников магии. Она шевелилась, как великий зверь в глубине океана, медленно поднимаясь к поверхности.

Он открыл глаза. Они горели сиреневым огнём, который становился всё ярче, вытесняя последние следы человеческого цвета.

— Начинайте, — сказал он, и его голос прозвучал как эхо из глубокого колодца.

Еретики закрыли глаза. Он видел, как их ауры — невидимые для обычного глаза, но чёткие для его восприятия — начали ярче светиться. Они открывали свои магические ядра, снимая защиты, убирая барьеры. Это был акт абсолютного доверия. Или абсолютного безумия. Определённо, последнее было вероятнее.

Альфи поднял руки. Его пальцы выписывали в воздухе сложные, инстинктивные узоры — не заклинания из учебников, а нечто более древнее, примитивное. Язык самой магии, языка желания и воли.

— Отдайте, — прошептал он, и его шёпот прозвучал в ушах каждого из семи, как приказ, высеченный в сознании.

И они отдали.

Первым почувствовал это Паркинсон. Альфи протянул к нему невидимую щупальцу своей воли, вонзил её в его магическое ядро и начал тянуть. Сила хлынула потоком — холодная, дисциплинированная, пронизанная годами тренировок и фанатичной веры. Паркинсон ахнул, его тело напряглось, но он не сопротивлялся. Он стоял, сжав зубы, и позволял Альфи высасывать из него жизнь.

Затем Альфи подключил остальных. Одного за другим. Его сознание разделилось на семь потоков, каждый из которых был соединён с одним из еретиков. Он стал центром паутины, пауком, высасывающим соки из попавших в сеть мух.

Боль была невероятной. Но не для него. Для них. Он чувствовал её отголоски через связь — острые, разрывающие всплески агонии. Они кричали, но звук застревал в горле, превращаясь в хриплые, бессильные стоны. Их тела дергались, мышцы напрягались до предела, сухожилия выпирали под кожей. Кристаллы в их руках трескались и рассыпались в пыль, не выдерживая нагрузки. Флаконы с зельями падали на землю, разбивались.

Альфи не обращал на это внимания. Он впитывал их силу. Его собственное тело начало меняться. Сиреневое свечение, исходящее из него, стало настолько ярким, что затмило последний свет заката. Оно клубилось вокруг него, как живое существо, образуя вихри, спирали, лики страдания и экстаза. Воздух на поляне загустел, зарядился статическим электричеством. Длинные волосы Альфи парили в воздухе, его одежда развевалась в несуществующем ветре.

Магии было много. Очень много. Но недостаточно.

Он чувствовал, как Врата — или то, что должно было стать Вратами — дрожат где-то перед ним, в самом центре круга, прямо над телом Пэнси. Он чувствовал слабое место, точку напряжения. Но она не рвалась. Не открывалась.

— Больше! — проревел он, и его голос был уже не человеческим, а голосом бури, голосом самой Тьмы. — ВСЁ!

И еретики отдали всё.

Паркинсон упал первым. Его колени подкосились, он рухнул на землю, всё ещё держась сознанием за связь. Из его носа и ушей потекла кровь. Его магия, некогда мощная и гордая, теперь была тонкой, прерывистой струйкой, которую Альфи высасывал до последней капли. Но он продолжал держаться.

Затем упала женщина, которая дрожала от волнения. Она просто сложилась, как тряпичная кукла, беззвучно. Свет в её ауре погас.

Один за другим они падали. Мужчина с седеющими висками успел прошептать что-то, похожее на молитву, прежде чем его глаза закатились, и он потерял сознание. Другой пытался сопротивляться в последний момент, инстинкт самосохранения пересилил фанатизм, но было уже поздно — его магическое ядро было опустошено, и он умер с выражением ужаса на лице.

Последним остался Паркинсон. Он лежал на земле, смотря в небо, которое теперь казалось чёрным от сияния Альфи. Его губы шевелились. Альфи, через связь, уловил последние обрывки мыслей:

«Прости… не уберёг... нашу дочь… Пэнси…»

И затем — тишина. Связь оборвалась. Паркинсон перестал дышать.

Все семеро лежали неподвижно вокруг тела Пэнси. Их жизни ушли. Их магия теперь была частью Альфи.

Он стоял в центре, переполненный силой до предела. Каждая клетка его тела горела. Его разум был залит ослепительным сиреневым светом. Он чувствовал, как реальность вокруг него искажается, плавится. Воздух капища начал вибрировать, издавая низкий, зловещий гул. Земля под ногами дрожала.

Но Врата всё ещё не открывались.

«Нет… — подумал он с отчаянием, которое пробилось даже сквозь эту всепоглощающую мощь. — Нет, этого недостаточно! Ещё! Мне нужно ещё!»

И тогда он вспомнил. Себя. Свою собственную жизнь. Свою душу.

Цена должна быть полной.

Он повернул поток силы внутрь. Вместо того чтобы направлять её наружу, на разрыв реальности, он начал вливать её в себя. В свою собственную суть. В ту самую Тьму, что была его ядром.

Он перегружал систему. Он доводил её до предела, за которым следовал взрыв.

Боль вернулась, но теперь это была его боль. Он чувствовал, как его магическое ядро, его душа, его самость растягиваются, деформируются, готовясь разорваться. Он кричал, но звука не было — только сиреневое пламя, вырывавшееся из его рта, глаз, ушей.

Он увидел перед собой не поляну, не лес, не тела. Он увидел саму ткань мира — сложное, мерцающее полотно из света и тени, пронизанное серебристыми нитями судьбы и тёмными потоками магии. И в центре этого полотна, прямо перед ним, была тончайшая, почти невидимая плёнка. Завеса. Граница.

Он собрал всю силу — свою, еретиков, кристаллов, артефактов — в один сверхплотный сгусток. И ударил.

Не заклинанием. Не жестом. Просто волей. Желанием, выкованным из боли, отчаяния и любви, которая даже в самом сердце тьмы оставалась любовью.

Раздался звук, которого не должно было существовать. Не грохот, не рёв. Тихий, чистый, высокий звон, как будто лопнула струна, натянутая на краю вселенной.

И завеса порвалась.

Прямо перед ним, в воздухе, на уровне его глаз, появилась трещина. Сначала тонкая, как волосок, чёрная, абсолютно чёрная, поглощающая свет. Затем она стала расширяться, расползаться в стороны, образуя неправильный овал размером с дверной проём. Из трещины повалил холод — не физический, а метафизический, холод небытия, пустоты, забытья.

Врата Бездны открылись.

Альфи стоял, смотря в эту чёрную дыру. Он ожидал увидеть что-то — монстров, тени, древних богов. Но там была только тьма. Глубокая, бездонная, живая тьма. И в ней что-то шевелилось. Не формы, не существа. Принципы. Идеи. Голод. Холод. Забвение.

Они начали вытекать в мир. Не как чудовища с когтями и клыками, а как искажение самой реальности. Воздух вокруг Врат стал мутным, расфокусированным. Звуки из леса — шелест листьев, крики ночных птиц — стихли, поглощённые тишиной. Свет звёзд, которые начали появляться на небе, гас, не долетая до земли.

Мир начал болеть. Пространство здесь, у капища, стало неправильным. Расстояния искажались — дерево, стоявшее в десяти шагах, казалось одновременно и близким, и бесконечно далёким. Время текло неровно, рывками. Альфи видел, как тень от одного из пней медленно ползла по земле, затем вдруг прыгала вперёд, потом отскакивала назад.

Сущности Бездны выходили в мир, и мир начинал умирать. Но не в огне и взрывах. В тихом, неумолимом распаде. В забвении.

Альфи смотрел на это, и последняя искра сознания в нём регистрировала факт: он сделал это. Он открыл Врата. Он принёс конец всему, что знал.

И где-то там, за этой чёрной дверью, была она. Её душа. Её «я». Она должна была увидеть дверь, найти дорогу назад, вернуться в тело. Пэнси должна была ожить.

Он сделал шаг вперёд, к Вратам. Его тело отказывалось слушаться. Силы, которую он собрал, больше не было — она ушла на открытие. Он чувствовал пустоту. Полную, абсолютную пустоту. Голод, который теперь был не магическим, а физическим, душевным, экзистенциальным.

Ещё шаг. Земля под ногами казалась ватной. Звуки доносились как из-под воды.

Он протянул руку к чёрному овалу. Его пальцы коснулись края трещины. Холод был таким, что боль вернулась — острая, жгучая, как от прикосновения к жидкому азоту. Но он не отдернул руку.

Он обернулся, взглянул на носилки. На сиреневый кокон, который теперь мерцал в странном, искажённом свете, исходящем от Врат.

«Вернись ко мне, Си», — прошептал он. Но губы уже не слушались. Звука не было.

И тогда истощение накрыло его волной. Ноги подкосились. Сознание, и так державшееся на последнем издыхании, погасло, как свеча на ветру.

Он упал на землю, в нескольких футах от Врат Бездны, рядом с телом Пэнси в её магическом саркофаге. Его последней мыслью, промелькнувшей в темноте, было её лицо. Улыбка. Глаза, смотрящие на него без страха.

А вокруг, из чёрного разрыва в реальности, продолжали вытекать сущности Не-бытия. Мир начинал меняться. И никто, кроме семи мёртвых еретиков и двух живых-мёртвых в центре круга, ещё не знал, что наступил конец старой эпохи и начало чего-то нового, чудовищного и непостижимого.

Тишина капища теперь была нарушена мягким, настойчивым шёпотом выходящей из Врат Бездны. Шёпотом, который не нёс слов, а нёс сам смысл забвения.