Крылья Пери (джен)

В последний раз.

Оттого Рамину было вдвойне грустней выходить сегодня на сцену со своими песнями. В каждой жила его тоска, его печаль и несбыточная мечта. Сегодня он в последний раз споёт при всех о том, что было у него на сердце.

Завтра, став муаллимом,⁽¹⁾ он уже не сможет позволить себе петь и танцевать в таких заведениях. Средства от продажи хлеба, да поддержка вакфа принцессы для содержания сирот теперь станут единственными источниками золота. Останутся в прошлом вышитые атласные рубашки, медные сагаты,⁽²⁾ бусины чинийского стекла для бороды и волос. Не будет больше пляски под звуки сазов. Не будет громкого зова, мольбы о том, что никогда не исполнится. Рамин перестанет рвать душу на части, оголяя её перед толпой пьяных незнакомцев. Так почему же на этой душе сейчас лежит такая тяжесть?

Сегодня в заведении сушёному урюку было негде упасть: прознав о прощальном выступлении «гулистанского соловья», люди выкупили места даже в проходах между столами, оттого служкам приходилось протискиваться между подушек и переступать через ноги гостей победней, чтобы принести гостям побогаче кувшин вина или блюдо с фруктами. Впрочем, ни бедные, ни богатые не роптали. Когда хозяин харабата объявил его выход, из зала раздались бурные рукоплескания. Публика любила Рамина. А Рамин любил петь для них.

Как же странно: до гибели матери он и не подозревал, что хорош в этом. Родители обожали музыку и танцы, но лишь дома, для души — и Рамин даже не думал пробовать себя в подобном. А потом, в ту страшную ночь, его спасли от смерти, взяли на руки и... спели. На ухо, единожды. И Рамин с тех пор не умел радоваться и грустить иначе — только с песней.

«Спасибо тебе, мой ангел-хранитель. С завтрашнего дня я стану похож на тебя ещё в чём-то. А пока...»

Зал тонул в рыжеватом полумраке. Крошечные язычки пламени рождали цветастые блики в светильниках мозаичного стекла под потолком и в нишах стен, плясали на фитилях свеч, расставленных на столах. Тяжёлый воздух был пропитан ароматами жареного мяса, печёной с миндалём и мёдом айвы, горячего вина со специями, розовой воды и сладковатым, плотным дымом кальянов. Угли в чашах сверкали, как глаза ифритов, а длинные курительные трубки извивались в руках гостей, словно ядовитые змеи. Все взгляды были обращены к сцене.

И когда Рамин вышел, все замолкли в предвкушении: кто-то взбудоражено перебирал чётки, кто-то застыл с поднесённой к губам пиалой. Среди гостей Рамин приметил и желтолицего джинна-купца — он сам пригласил нового знакомца отпраздновать удачную сделку. Рядом с ним сидело ещё трое: Рамин не видел заветных браслетов за их длинными рукавами, но помнил, что купец обещал привести сородичей — а ими могли быть только другие джинны.

Он скользнул глазами по столикам и топчанам, задержав взор на дальней ложе второго этажа. Эту ложу давным-давно выкупил какой-то могущественный вельможа, желавший слушать музыку инкогнито. Порой слуги ставили ширму вдоль перил — так Рамин понимал, что важная шишка сегодня в зале. Кто там был, Рамину оставалось лишь гадать: гостя привозили и увозили в паланкине. Когда-то, будучи младше и наивнее, он надеялся на то, что таким необычным способом его проведывает ангел. Сейчас Рамин избавился от горячей отроческой наивности и принял простую истину: за ширмой, скорее всего, прятался всего лишь очередной чиновник, о чьих похождениях по харабатам не должна была прознать ревнивая жена.

И всё же промеж рёбер кольнуло горечью, когда он увидел, что ширма опущена — ложа была пуста. Единственное незанятое место во всём битком набитом зале.

Тем искреннее с губ сорвался первый — грустный — напев.

Гости, казалось, не дышали. Мелодия сазов, сетаров и дудука в руках сазандаров⁽³⁾ подхватывала слова певца и несла их, как на гребне волны: музыка просачивалась под дорогие кафтаны и бархат платьев, касаясь самой кожи, поднимая дыбом мелкие волоски. Куплет за куплетом песня Рамина наполняла зал харабата, будто приливная вода — казалось, она смывала с гостей мишуру прожитых лет, и те становились все, как один, моложе и страстней: юношами и девами, чьи чувства были острее турфанского ножа, мечты были пылкими, как пламя иблиса, а сердца едва-едва впервые разбились в пыль.

Когда-то соседка Наргис сказала, что таких, как Рамин, в далёкой Романии зовут сиренами. Сам Рамин о сиренах знал лишь одно: они были существами. А он — нет. Возможно, поэтому все его песни обречены были быть печальными? Разве ангелы снисходят до смертных?

Саз в руках Рамина не звучал — рыдал. И переливы его, куда чище и громче любого инструмента в зале, пробирали до дрожи, до слёз. Каждого — и толстого кадия с улицы Адалат, и плешивого мальчика, подливавшего гостю щербет, и даже купца-яхземца с хитрыми, словно у куницы, глазами, сидевшего в объятьях Наргис.

Но Рамин не видел этих слёз. Он не видел ничего — лишь картины прошлого. Или это было не оно, а отрывки полузабытых снов?

Когда он закончил третью газель, гости рукоплескали так долго, что Рамин смущённо скрестил руки на груди. Пообещав обязательно спеть сегодня ещё, он спустился в зал. И, пока на сцену выбегала стайка полуодетых девушек, чтобы порадовать гостей пылкими танцами, Рамин примостился на прибережённую для него подушку у низкого столика, облюбованного джиннами.

— Любезный мой Рамин-ага, — подскочил, приветствуя его, желтолицый купец. — Только ради одного вашего голоса, мне стоило пешком пройти по раскалённым пескам Ташна-Земин и добраться до Гулистана! Такой талант, такой дар! Помнится, просил меня лет сто назад один юноша сделать его сладкоголосым придворным мутрибом.⁽⁴⁾ То был хороший малый, и я полюбил его всем сердцем, потому, клянусь бородами семи пророков, для него я старался от души, три дня и три ночи ювелирными потоками магии налаживал мальчику связки! Всего себя вложил в то его желание! И вот что я вам скажу: даже после моего колдовства и трёх влюбившихся в него принцесс, в сравнении с вами, мой друг, его голос звучал как грохот камня в медном тазу!

Рамин улыбнулся.

— Вы слишком добры, ага.

После купец познакомил его со своими спутниками, и Рамину большого труда стоило не пялиться во все глаза: слишком уж много он читал сказок про могущественных джиннов. Те, тем не менее, от обычных людей были неотличны ничем, разве что самый юный на вид выделялся среди остальных: его волосы были заплетены тугим колоском, глаза густо подведены, а русая борода окрашена в пурпур. Так рядились, насколько Рамин знал по байкам корабельщиков, северные морские разбойники-варанги из далёкого Нордистана.

Украдкой разглядывая его обветренное лицо, Рамин был уверен, что у этого джинна найдётся не одна история и про варангов, и про приключения, и про путешествия на маленьких юрких драккарах. Женщина-джинна казалась совсем девчушкой, невысокой и тонкостанной — только в глазах цвета синей парчи сквозила мудрость седовласой старицы. Оливковая кожа и водопад пахнущих хной кос выдавали в ней турфанку. Самым пожилым на вид был седой занджистанец, чёрный, как южная ночь. Он оказался и самым весёлым из четвёрки: травил шутки, распивал вино и громко нахваливал танцовщиц за пляску, повара за барашка в гранатовом сиропе, мальчишку-прислужника за расторопность и Рамина за приглашение.

— Как же хорошо, ай хо-ро-шо-о! Молодец, Рамин-ага, что продали нашему брату дом и позвали нас сюда! Закир сейчас и сам отправится коленца выкидывать, вот увидите. Прямо там, с девочками вашими. Подумать только, тысячу лет не выбирался в люди! — басил он. Рамин так до конца и не понял, преувеличивает ли тот: всё же век джинна куда дольше человеческого. — Такая она, жизнь семейная. Попробуй, походи по харабатам, когда жена-красавица до того, как стать твоей женой, была главной копьеносицей вождя племени Умхо́нто. Трижды ха! Если поутру она проткнет Закира, как козлёнка на вертеле, то виноваты будете вы, все вы! Но Закир зла держать не будет, ведь Закиру хо-ро-шо!

— Не обращайте внимания, Рамин-ага, — ухмыльнулся купец. — Закир как выпьет, становится таким. И не беспокойтесь, его жена, Зулейка, милейшая женщина — никто не пострадает и на острие копья не окажется, обещаю. Ну, разве что, Зулейку очень сильно разозлить — но это постараться нужно.

Рамин улыбнулся и принял чашу из рук купца. Из рук Алтына-аги, так тот назвал себя.

А ещё он назвал себя другом Рамина.

Может быть, стоило попросить его помочь? По-дружески...

Нет. Глупые мысли. Даже если то были бы искренние слова, а не простая вежливость, и думать о подобном — ребячество. Джинны могут не всё: так говорили старые сказки. У Рамина не было причин им не верить.

Алтын-ага, тем временем горячо рукоплескал отплясавшим танцовщицам. Но, в отличие от того же ях-земца, вёл себя скромно: не отпускал похабных шуточек, не пялился во все глаза на женские выпуклости, не делал непристойных жестов.

«Если и подбирает девушку на роль своей гурии, то смотрит на них, как на людей, с уважением. Не то, что некоторые», — подумал Рамин, метнувшись взглядом от джинна к ях-земцу: тот как раз пытался запустить руку поалевшей Наргис под лиф, игнорируя косые взгляды и шепотки. Ещё немного, и хозяин харабата вынужден будет вмешаться — такое поведение на глазах у всех в почтенных заведениях не поощрялось. Хотя, ях-земцу, судя по всему, на нормы пристойности было глубоко плевать.

Рамин хмыкнул. Казалось бы, оба — иноземные купцы, оба пришли сюда за красотой и вином, но на поверку оказались совершенно разными. Ях-земец, как и прежде, вызывал желание почесать лицом его, Рамина, кулаки. Алтына же агу он знал не многим дольше, но и за этот краткий срок, желтолицый джинн успел ему понравиться.

— Наргис хорошо поёт, Алтын-ага. Скоро и она выйдет на сцену. Если по сердцу придётся, надо будет вам подарить ей шёлковый платок. Примет — сможете поговорить наедине.

Алтын-ага живо заинтересовался этим обычаем, и за разговором с ним Рамин успел и поесть, и выпить вина. Даже развеселиться.

И расстроиться заодно с Алтыном-агой, когда, после выступления Наргис, ях-земец и его платок оказались проворнее восторженно хлопавшего в ладоши джинна.

Впрочем, Алтын-ага очень скоро улыбнулся опять.

— Значит, не моя судьба, дорогой друг. Значит, моя судьба меня иначе встретит. Да и хорошо даже, что так вышло — разве ж это дело, покупать любовь шёлком и золотом?

«Не дело, — согласился про себя Рамин. — Хотя с таким, как Алтын-ага, Наргис, быть может, смеялась бы искренне. А там кто знает...»

После выступления Наргис на сцене сменилось всего двое артистов, когда судьба-таки решила, что пора. Проводив Рамина до сцены, где уже ждали готовые играть под его песни музыканты, Алтын-ага вдруг восторженно ахнул.

Рамин проследил за взглядом джинна, и нежданный холодок на мгновение стянул ему грудь. На втором этаже суетились слуги, поднимая объёмную ширму. Но прежде, чем та скрыла за собой уже не пустую ложу, он успел заметить светленькую зеленоокую девушку в белом платье, на которую и засмотрелся Алтын-ага. А позади неё...

Тень проступила лишь на мгновенье, но Рамин готов был поклясться, что разглядел крылья.

Митра всемогущий!

Как наяву перед глазами встал родительский дом. Потолок харабата, залитый мягкими бликами цветных светильников, сменился заревом давно угасшего пожара.

Рамин вспомнил всё. Вспомнил топот за стеной. Вспомнил звук падения и предсмертный хрип матери. Вспомнил закрывший собою потолок силуэт — склонившееся над ним чудовище, пугающе похожее на человека.

На женщину. Слишком сильную, слишком свирепую, слишком кровожадную, чтобы забыть её даже по прошествии стольких лет. Она, эта крылатая тварь, чересчур часто терзала его во снах.

«Рамин, беги».

Он вздрогнул, отгоняя от себя непрошенные мысли. Не о том он думал, ох не о том. Благодаря ангелу у него есть возможность видеть сны, любые сны. Даже кошмары — страх присущ живым, и Рамин испытывает его лишь оттого, что ещё дышит.

«Спасибо тебе, ангел».

Только Рамина уже не нужно спасать. Он уже давно не тот запуганный мальчонка, теперь он взрослый и, если понадобится, сумеет дать отпор любому чудовищу. Даже страшной твари из прошлого. Как и многие дети, пережившие ту резню, Рамин спит с кинжалом. И умеет им пользоваться. Кинжал сейчас наверху, лежит под подушкой.

Но и это сейчас неважно. Ничего неважно, кроме...

Увидь он себя сейчас в зеркале, то назвал бы улыбку на своих губах безумной. Да и какой ещё ей быть, если он узнал, наконец, кому принадлежала та самая гостевая ложа?

Продолжая ошалело улыбаться, Рамин скользнул на сцену. Подумав мгновение, отложил саз. На пальцах сверкнули сагаты, одним движением руки кушак, державший нашитые монеты, слетел, и россыпь нанизанных на нити медных кругляшей заплясала вокруг его бёдер и колен. Сазандары, моментально распознав замысел певца, тоже взяли в руки совсем другие инструменты. И, едва Рамин завёл первый, тягучий куплет, они ответили ему бурной дробью таблы, рассыпчатым звоном бубнов-рикков и пронзительным зовом мизмаров.⁽⁵⁾

С каждым вздохом песня звучала задорней, ритм становился всё гуще, бойче. Пальцы Рамина отбивали темп сагатами, а ноги вторили ему под бешеный перезвон монет. Увитые бусинами руки взлетали в такт песне, сильные плечи двигались попеременно вперёд и назад, узкие бёдра покачивались вверх и вниз, изгибая плоский живот. Танец приковывал все взоры, смелый взгляд и лукавая улыбка распаляли публику не хуже, чем грохот музыки и магия голоса.

Как только чувственный, яркий припев отзвучал, Рамин закружился. С ним вместе кружился весь мир — лица слились в одно, свечи, угли и светильники сделались полосой жидкого золота, потолок и стены сгинули, не стало времени и сторон света.

Лишь мелькнувшая на мгновение тень крыльев женщины стояла перед глазами. Лишь собственная песня стояла в ушах.

Когда он её написал? Годы назад? Века?

Ритм всё ускорялся. Ускорялся и танец.

Музыканты не отставали. Барабанщик давно перешёл на стремительный малфуф:⁽⁶⁾ узловатые пальцы старого мастера смазались в воздухе, выколачивая из глиняного корпуса таблы хлесткие, как щелчки кнута, звуки. Мелодия мизмаров слилась в несмолкаемый, почти неприлично сладострастный стон, накаляя воздух до предела. Сагаты оглушали.

Рамин уже не просто пел — он бросал слова горячими пригоршнями прямо в очарованную толпу, заставляя зрителей отплясывать в такт и истошно вскрикивать, подпевая. Сейчас они любили вместе с ним, ненавидели вместе с ним. Горели вместе с ним. Были мурашками на его спине, каплями пота на его лбу, горечью его тоски и искрами его радости. А он был для них беснующимся жарким столпом пляшущего пламени.

И когда последний куплет, наконец, отзвенел, Рамин опустился на одно колено в изнеможении, чтобы на мгновение оглохнуть от рёва аплодисментов. Рукоплескавшая публика подорвалась с мест топча подушки и роняя блюда с фруктами, все столпились перед сценой, скандируя его имя. Кто-то швырял в него лепестками роз. Рамин послал толпе воздушный поцелуй, а потом поднял взгляд, с трудом переводя дыхание. Улыбнулся.

Десятки надушенных платков летели на сцену. Даже ях-земец вырвал свой у изумлённой Наргис и швырнул его в Рамина. Рамин не обратил внимания, привычно не притронувшись ни к одному. Застыл на месте, словно выжидая.

Он не знал, сколько прошло времени — секунда или вечность, когда из-за ширмы заветной гостевой ложи перебросили кусок вышитого чёрного шёлка.

И тогда, впервые за многие годы, он протянул руку и схватил чужой платок на лету.

1) Учителем, наставником.

Вернуться к тексту

2) Металлические пальцевые тарелочки маленького диаметра, используемые в танце живота для самостоятельного ритмического аккомпанемента.

Вернуться к тексту

3) Оркестр, исполнители восточной инструментальной музыки. В данном сеттинге — бэк-бенд.

Вернуться к тексту

4) Профессиональным певцом.

Вернуться к тексту

5) Табла — кубкообразный барабан, способный издавать как глубокие басовые удары, так и звонкие щелчки пальцами; рикк — небольшой звонкий бубен с парными металлическими тарелочками, встроенными в деревянный обод; мизмар — деревянный духовой инструмент с резким, очень громким и пронзительным звуком, отдаленно напоминающим волынку.

Вернуться к тексту

6) Стремительный, цикличный ритм, который отличается гипнотическим, кружащимся звучанием и традиционно используется для динамичных выступлений танцовщиков и ускорения темпа.

Вернуться к тексту