Грезы рассыпаются (гет)

Давно, ещё во время операции в Анголе, команда Матиаса подорвалась на мине.

Взрыв унес жизни троих солдат, лейтенанта и командира, которая даже слова проронить не успела: вокруг взвился столб дыма, а в следующую секунду Матиас лежал на земле, в ушах у него звенело, а мир перед глазами ходил ходуном. От командира ничего не осталось, а вот останки двоих солдат разметало в разные стороны, в том числе и на форму Матиаса, которую он потом сжег.

Глядя на разбитое окно, он вспомнил ужасную тишину после взрыва. Такая тишина наступала, когда музыка заканчивалась, но виниловая пластинка продолжала крутиться; когда в воздух вздымался дымовой шлейф после вспышки света, словно перст, направленный на Бога в обвинительном жесте.

Из уважения к Инеж Гафа — к ее профессионализму, выдержке и самопожертвованию перед лицом опасности — он взял не одну, а две минуты молчания, а затем начал действовать.

Во-первых: цель. Матиас схватил Кювея за воротник и поднял над полом. Тот ожидаемо начал вырываться, хотя его телодвижения больше напоминали праздничный народный танец. Матиас вырвал пистолет из рук мальчишки и швырнул на пол. Свое орудие он убрал в кобуру. С этим разобрались.

Во-вторых: Нина. Ее рана вновь открылась. Матиас усадил ее, оцепеневшую от ужаса, на табуретку. Она покорно выполняла его команды, от чего становилось не по себе: Матиас предпочел, чтобы она накричала на него или ударила коленом в пах.

Матиас подумывал забрать обратно винтовку, но Нина вцепилась в нее с таким отчаянием, что он решил оставить оружие ей в утешение. В жизни Матиаса было достаточно моментов, когда его эмоциональная сдержанность в значительной степени зависела от обладания пушкой.

— Нога, — напомнил он, постучав по колену. Когда Нина не ответила, он сдался, оторвал полоску ткани от рукава и перевязал рану. Матиас положил простреленную ногу на другую табуретку и велел Нине не шевелится. Так, об этом он позаботился. Как смог.

И последнее: Каз.

Матиас осторожно, так чтобы Каз видел его приближение, подошел. Ему не хотелось напугать Каза: не отошедший от шока человек с оружием в руках мог натворить ужасное.

— Демджин?

Матиас встал рядом с Казом у окна. Тремя этажами ниже в бетоне расцвела красная орхидея. Каз смотрел на красное пятно так, как будто мог прочитать по нему свою судьбу, и, возможно, так и было. Матиас хорошо знал, как горе помрачает рассудок.

— Каз Бреккер, — позвал он. Было невыносимое наблюдать, как такой закрытый человек позволяет себе неприкрыто скорбеть. Это было похоже на самоистязание, и Матиас не верил, что Каз этого хотел бы. — Ты должен действовать.

Каз молчал. Труп был более живым.

— Инеж отдала свою жизнь ради нас. Не делай эту жертву напрасной.

— Тень вернется, — подала голос Нина. С видимым усилием она взяла себя в руки. Матиас гордился ею. — Мы должны... Кювей…

Кювей встал, опираясь на стол. Матиас молча указал на стул, и юноша сел обратно.

Каз моргнул. Если он понял все, сказанное Матиасом, то не подал виду.

— Хельвар, — произнес он, словно не мог вспомнить имя Матиаса.

— Да. Приказы, Каз. Приказы.

Каз снова моргнул, скользнул взглядом по Кювею и Нине. Казалось, что он растерял волю и впал в жуткую апатию, как человек, хватающийся за фальшборт на тонущем корабле.

— Мы должны что-то предпринять. У тебя есть план?

— План.

— Каз, послушай. Инеж в Лимбе. Каждая секунда нашего промедления может стоить ей нескольких дней. Ты должен что-то сделать.

— Что ты предлагаешь? — выдавил Каз. Собственный язык словно не слушался его.

Матиас не был генератором идей. Он был высоким, сильным, умел стрелять, и эти качества решали почти все проблемы в его жизни. Он знал людей, которые побеждали благодаря уму и смекалке, как Каз и Нина. Такие люди были более могущественными, но редко когда счастливыми.

Кто-то более смышленый смог бы подсказать лучший способ, но Матиас мог предложить только один вариант.

— Я пойду за ней. В Лимб.

— Нет, — немедленно возразила Нина.

— Это необходимо.

— Ты что дурак? Хватает того, что мы уже потеряли одного человека!

— Инеж нуждается в экстракции. В противном случае она потеряет рассудок. Другого пути нет.

— Тогда я пойду.

— Нина, нет.

— Тогда мы все пойдем! — Нина ощерилась, как кошка, и Матиас был этому рад, пусть гнев и обрушился на него. — Вместе спасем Инеж! Так у нас больше шансов вместе!

— С таким количеством людей кто-то обязательно заблудится.

— Нина права, — сказал Каз. — Ты не пойдешь, Хельвар.

Впервые с тех пор, как Инеж выпала из окна, голос Каза звучал твердо и уверенно. Он повернулся и встал спиной к окну.

— Нина, убедись, что никто не умрет. Когда придет время для выброса, останови сердца каждого. Это приказ.

Они вели бессловесный диалог, как понимающие друг друга люди, которые, сталкиваясь с целью, всегда выбирали кратчайший путь, невзирая на цену.

— Хорошо, — согласилась Нина. —Желаю... удачи. Я хотела сказать, будь осторожнее или разумнее, но… Желаю удачи. — Она вздернула подбородок. — Справься, Каз,

Тот кивнул ей в ответ.

Таков был единственный приказ, который Грязные Руки готов был исполнить.

Не раздумывая, Каз Бреккер выстрелил себе в голову.

Тело завалилось за край окна, и Каз последовал за своим Призраком в забвение.

* * *

Когда они успокоили Кювея (что потребовало больше усилий теперь, когда он сопротивлялся силам гришей), Нина села рядом с ним на табуретку и отправила Матиаса за кофе.

В воздухе повисла тяжелая тишина. Нина специально выбрала места подальше от разбитого окна. Кювей дрожал, но отказался от предложенной куртки, поэтому, когда он отвлекся, она тихо и ненавязчиво подняла температуру его тела на несколько градусов. Если он и заметил минимальное вмешательство, то сопротивляться не стал.

Когда тишина истончилась настолько, Нина заговорила:

— Соболезную.

Кювей пожал плечами.

— Правда. Знаешь, он ведь был моим коллегой. Что бы ты обо мне не думал, он всегда мне нравился, и я считала его блестящим ученым. Мне было очень жаль узнать о его кончине.

— Пожалуйста, не пойми меня неправильно, но сегодня событий было предостаточно, отчасти благодаря тебе, не хватало только разговоров о моем покойном отце.

— А ты стрелял в меня. Допустим, мы оба можем говорить, о чем хотим.

Кювей побледнел, раздираемый двумя чувствами: сожалением и упрямством.

— Мне жаль, — с сомнением произнес он.

Нина сжала его плечо. Кювей посмотрел на ее ладонь, как на комара, которого не мог прихлопнуть.

— Ты мог бы дат мне шанс объясниться.

— Не люблю трюки гришей.

— И мне не нравится, когда в меня стреляют, Кювей.

— Я же извинился

— Нет, тебе не жаль.

— Нет, — вежливо признал он. — Но я бы не причинил тебе вреда, если бы был другой выход. Я же не мудак. Мне не нравится причинять людям боль, а ты кажешься приличным человеком для похитительницы снов.

— Я не похитительница снов.

Кювей вздернул бровь.

— Я химик из Малого дворца, — к сожалению Нины, ее слова прозвучали не столь уверенно, как ей того хотелось. — Я делаю одолжение другу.

— Для мистера Бреккера?

— Нет. Не для него.

Вернулся Матиас с кофе и сразу же принялся подметать битое стекло. Нина ни на секунду не сомневалась, что он оставил ее наедине с Кювеем не случайно. Иногда Нине казалось, что она одна понимает, насколько Матиас мудр и умен. Пожалуй, лишь десять человек во всём мире могли понять Нину Зеник, и Матиас был одним из них.

— Вы двое, — Кювей поочередно указал на них с Матиасом. — Как долго?

Нина поперхнулась кофе.

— Ой. Нет.

— Нет?

— Уже давно нет.

И хотя Матиас был смышленым, он очень неубедительно притворялся, что не слышит их диалог.

— Серьезно? — заинтересовался Кювей.

Нина погрозила ему пальцем.

— Ох, дорогой, нет. Мы ни за что не станем в это ввязываться.

Кювей самодовольно ухмыльнулся.

— Значит, история довольно пикантная.

— Нет! Прекрати! Не продолжай! Хватит смотреть на меня. Вообще не обращай на меня внимания.

— Это невозможно, доктор Зеник, и ты это знаешь.

— Это совершенно разумная просьба. Когда вспомнишь о манерах, можешь снова на меня посмотреть.

Матиас, который и без того плохо скрывал свое веселье, подозрительно закашлялся.

— Поперхнулся слюнями, Матиас? — чопорно спросила Нина.

— Пылью. Прошу прощения, что прервал.

— Извинения категорически отвергнуты!

— Естественно. Виноват.

Нина отпила кофе. Матиас собрал самые крупные осколки стекла и выбросил в мусор, а затем принялся пылесосить. Что не только раздражало, но и было совершенно типичным. Он всегда так суетился по поводу чистоты во сне, и под суетой она имела в виду «преследовать и уничтожить!». В его руках пылесос превратился в оружие. Каждая пылинка и осколок были целенаправленно истреблены. Матиас устроил пыли настоящий геноцид.

— Это угроза безопасности, — пояснил Матиас, чувствуя, что она наблюдает за ним.

—Мы во сне, дорогой.

— Разве ты не можешь порезаться во сне? Удивительно! Вот же новость.

— Я сердцебитка. Я залечу порезы.

— Это верно. Или я просто подмету чертов пол.

Нина удивленно рассмеялась. Она и не подозревала, что его саркастичный нрав придется ей по вкусу.

— Знаешь, ты глупый, глупый мужчина.

— Ты глупая женщина. Я смирюсь с этим. Ожидание тяготило. Нина завидовала Уайлену — на Первом Уровне часы пролетали в мгновение ока, и ему оставалось всего несколько минут, чтобы дождаться, пока они все проснутся в аэропорту. Или не проснутся.

Кстати, об этом. Она не задумывалась о миссии с тех пор, как появилась тень. Возможно, у них с Казом было больше общего, чем ей хотелось признать, потому что мыслями Нина снова и снова возвращалась к этому вопросу.

— Итак, куда ты пойдешь, когда мы проснемся? — обратилась она к Кювею, крутя стаканчик с кофе.

— Не знаю, — протянул Кювей. — Наверное, вернусь в колледж.

— А потом? Когда закончишь?

— Понятия не имею. Может, стану путешествовать. — Кювей пожал плечами. — Поеду в Штаты. Познакомлюсь с симпатичными мальчиками. Посмотрю на Гранд-Каньон.

— Звучит неплохо, — Нина помешала сливки в кофе и отложила в сторону деревянную палочку. Вкус напоминал дерьмо со сливками. Во сне или наяву, но даже под страхом смерти Матиас не мог сварить нормальный кофе.

— Хорошо, что? — не выдержал молчания Кювей.

— Ничего.

— В чем твоя проблема?

— Это не…— Нина повернулась на табуретке и сложила руки на коленях. — Кювей, твой отец был одним из лучших химиков в мире.

— Лучшим, — твердо оправил Кювей, но Нина продолжила, не обращая на него внимания:

— Одним из лучших. Он изобрел юрду парем. А затем умер, и ты остался единственным преемником его наследия, не говоря уже о его интеллектуальной собственности. Я говорю это не для того, чтобы возложить груз ответственности на твои плечи, но ты должен знать, что многие захотят убрать тебя с рынка.

— Такие, как ты, — процедил Кювей.

Нина откашлялась, проглатывая раздражение.

— Да. Не буду лгать, я действительно хочу, чтобы ты ушел с рынка, но не по тем причинам, о которых ты думаешь. Меня не волнует юрда парем или деньги, но я советую тебе тщательно обдумать свои варианты.

— Какие варианты? — с горечью спросил Кювей. — Сбежать? Забрать старую работу отца? Больше на ум ничего не приходит.

Нина осторожно сделала глоток кофе.

— Что ж. Ты говоришь, будто я предвзята, и это так. Но это не значит, что я не права. Попробуй отбросить свой скептицизм.

— Доктор Зеник? Со всем уважением, но я не понял, о чем ты говоришь.

— Поехали в Малый дворец, — предложила Нина. — У нас хорошая программа по химии. Или, если тебе просто нужна защита, мы можем ее предложить. Имя твоего отца… имеет большой вес. За годы учебы он завел много друзей.

— О, великолепно. Я уеду из страны, и знакомство с русскими решит всё мои проблемы. Спасибо, доктор Зеник.

— Во-первых, это было обидно. Я ведь русская. А во-вторых, для человека, у которого не так много вариантов, у тебя слишком воинственная позиция.

Кювей выпрямился и напустил на себя настолько устрашающий взгляд, насколько позволял его невысокий рост.

— Мой отец умер. Хотелось бы попрощаться с ним прежде чем решить, на что потратить свою жизнь.

— Справедливо.

Она убрала стаканчик и соскользнула с табурета. Нина решила, что Кювею будет лучше побыть наедине со своими мыслями, и,хромая, направилась к Матиасу.

Тот чистил свой ствол. Буквально, а не метафорически, но Нина решила припомнить это в неподходящей ситуации. У его ног лежал разобранный автомат.

— Привет. — Сесть на пол, чтобы не упасть лицом вниз, оказалось той еще задачкой, если у тебя прострелена нога. После грациозного падения на колени Нина без особого изящества плюхнулась на задницу. — Ты молчалив.

— Я всегда молчу.

Это правда. Нина знала не так уж много неразговорчивых мужчин, и среди них было лишь пару человек, которые ей нравились.

— Да, но это совсем другое молчание. Обычно у тебя молчание из серии «без мыслей, только миссия». А это — молчание из серии «много мыслей, гррр».

— Хочешь поговорить?

— Скажи, что тебя беспокоит.

— Как твоя нога?

— Нормально. Слегка затекла.

— Нужно сменить повязку. Я нашел аптечку на первом этаже.

— После выброса от раны и следа не останется, — в доказательство своих слов Нина похлопала себя по бедру и улыбнулась. Мышцы тут же отозвались болью.

— Тебе больно.

— Бывало и похуже.

— Я помню, как ты справлялась с месячными. Это абсолютно ничего не значит.

Нина придвинулась ближе, покачивая бедрами. Матиас притворился, что не замечает.

— Точно. Ты всегда так хорошо заботился обо мне.

— Нина.

— Боже, я была так ужасна! Заставил тебя дойти до того города в Кефалонии, чтобы купить мне адвил и шоколад.

— Хорошее замечание.

— М-м.

— Не шоколад, а арахисовое печенье от Reese’s. Это очень важно.

— О, точно. Ну, мне захотелось именно их.

— Знаешь, что я помню? Я вернулся с обычным шоколадом и сказал: «Любимая, прости, сюда не завозят Reese’s, потому что мы находимся в маленьком городке в центре Греции». И что ты ответила?

— О, прошу. Давай не будем.

—Ты помнишь, что советовала своему терпеливому любовнику пойти трахнуть акулу?

— Я была не в себе! Едва сознание не теряла! Думала, что у меня аппендицит! И вообще была пьяна. Я не говорила тебе трахать акулу.

— Знаешь, твои крики услышали в городе. Люди прибыли с поисковой группой: думали, кого-то убивают, — ухмыльнулся Матиас.

— Некрасиво смеяться надо мной, когда я извинилась, — чопорно ответила Нина, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не поцеловать его.

Улыбка на губах Матиаса растаяла, когда Нина придвинулась ближе и настойчиво вцепилась в его ладонь. Но он все равно сплел их пальцы вместе.

— Нина, что мы делаем? — вздохнул он.

Она ненавидела его за «Нину» и за этот вопрос.

— Сидим, — затараторила она. — Говорим. Держимся за руки.

Вместо того, чтобы указать на очевидный педантизм, он торжественно кивнул.

— Хороший сон.

— Ох, не веди себя так.

— Нина, будь благоразумной.

— Нет, — отрезала она. — Мне не нравится быть с тобой благоразумной. Ты никогда не скажешь: «Нина, будь благоразумной, пойдем в Диснейленд» или «Нина, будь благоразумной, давай выпьем еще по стаканчику». Всякий раз, когда ты просишь меня быть благоразумной, случается какое-то дерьмо. Эта твоя черта нравится мне меньше всего.

— И моя способность взбираться по шахтам лифтов?

— Нет. Это умение довольно горячее, к сожалению.

Матиас улыбнулся.

— Не смей ухмыляться.

— Я нравлюсь тебе больше, чем другие люди.

— Но не сейчас! — возразила Нина, сжимая его руку, как утопающий соломинку. — Почему ты не хочешь поговорить о том, что будет, когда мы проснемся?

— Чего бы ты от меня хотела?

Нина изучила свои карты и решила идти ва-банк.

— Пойдем со мной, — попросила она. — Я хочу отвезти Кювея в Малый дворец. Ты мог бы поехать с нами.

Обдумав предложение, Матиас произнес:

— Признаю, это заманчивее, чем в первый раз, когда ты пыталась показать мне свою родную страну.

Нина рассмеялась и положила голову на твердое плечо. Матиас был не очень хорошей подушкой, но она пошла на такие жертвы.

— Малый дворец не место для отказника, — тихо произнес он. — Я не из того мира.

— И что? Ты был бы со мной.

— И этого будет недостаточно.

— Это ты так думаешь. Моих сил достаточно для нас двоих.

— Я знаю, какая ты, — с душераздирающей и непоколебимой убежденностью произнес Матиас.

— Но?

— Но я не могу туда поехать. Это не моя родина и не мой народ.

— Даже ради меня?

Он покачал головой, грустный, любящий, упрямый и такой красивый.

— То, о чем ты меня просишь,— несправедливо.

— Справедливо, — возмутилась Нина. — Ты полюбил меня не потому, что я справедливая.

Матиас кивнул и похлопал ее по руке.

— Не унывай.

— Я… я могла бы уйти. Покинуть Малый дворец, — Нина сжала его ладонь. — Они отпустят меня, если все объяснить. Я подам в отставку. Деньги у меня есть. Тебе не придется работать. Мы могли бы просто вместе путешествовать по миру. Полная свобода.

— Ты уже предлагала это ранее.

— Да. Тогда я тоже говорила серьезно.

— О, я знаю, — Матиас уткнулся носом в ее волосы. — Мне часто снится будущее, в котором я отвечаю«да».

— И какое оно?

— О, каждый раз разное. Иногда я прощаю себя, — Матиас легонько поцеловал ее в макушку и убрал руку. — Но обычно нет.

* * *

Через пару недель Каз наконец вышел к замку.

Впрочем, это была очень приблизительная оценка. Время в Лимбе текло совершенно иначе. Каза выкинуло на пляж, и казалось, что он мог ходить здесь вечность, пока не потеряет чувство пространства или пока что-нибудь не найдет.

Проблема с бесконечностью заключалась в том, что ее нельзя было осознать. Когда люди говорили, что Лимб бесконечен, Каз представлял достаточно обширное неиспользованное пространство снов. Он представлял города размером с империи и империи размером с галактику. Водопады, чьи воды под действием гравитации взмывали в небеса, точно ленты, моря шампанского и сахарные острова, дворцы из мрамора и золота, коридоры, простирающиеся над целыми континентами, и лифты, ведущие на Луну. Жадным мужчинам всегда хватало воображения, а Каз был очень алчным.

Но заветные мечты Каза не оправдались, ведь прежде ему никогда не приходилось сталкиваться с бесконечностью.

Это одновременно подавляло и восторгало: ландшафт Лимба был удручающе пуст. Здесь не было ни гигантских мегаполисов, ни дорог, тающих в тумане, ни дворцов королей.

Только нескончаемый серый пляж, омываемый черными волнами. Вот так просто. Так ужасно.

Каз потер пальцы, но скорее, по привычке. Ему не нужно было проверять тотем, он и так знал, что спит.

Полуразрушенный дворец он узнал почти сразу. Казалось, что какой-то великан выместил на нем свой гнев: целые стены обрушились, усеяв берег камнями; окна с выбитыми стеклами прятались под завесой из плюща. Золотой купол в форме луковицы с одной стороны провалился, чем напоминал пробитое легкое. Сквозь огромные бреши в стенах, словно сквозь золотые соты, было видно покои дворца.

Каз зашагал вперед по осколкам камней. Мраморную лестницу, ведущую к вратам, время отшлифовало так, что Каз постоянно подскальзывался на мокрых ступенях. Он и в лучшие дни не был способен на спортивные подвиги, что уж сейчас говорить. Поэтому Каз не отказывал в себе в удовольствии искренне выругаться. Впрочем, смачное «блядь» не смогло сдвинуть с места ни бесстрастный океан, ни коварную скалу.

Каз находил отвратительным тот факт, что Лимб — это океан. Бесконечные возможности, бесконечное пространство, бесконечное время, а в итоге чертов океан. И хуже того — бескрайний океан. Холодный, мокрый, бездонный и вечный. Удача явно от его отвернулась.

Врата дворца стояли распахнутыми. Одна створка с длинной трещиной болталась на петлях, покачиваясь на ветру. Другая лежала на полу.

Над вратами висела старая латунная табличка: «ЗВЕР Ц Т ТЕ Е ЕН».

Каз поправил перчатки — сквозь них просочился холод, но он не обратил на него внимания — и перешагнул через упавшую дверь.

Внутри было тихо, как в усыпальнице. У стен дворца шептались волны.

Каз отпихнул груду разбитой, потускневший плитки, и звук метнулся в тысячу направлений, словно стая крыс.

Каз обогнул упавшую люстру и поднялся на местами обвалившуюся парадную лестницу. Когда он касался перил, в воздух взмывало облако пыли. С мраморных арок, где когда-то, точно райские птицы, кружились девушки, свисали рваные шелковые ленты. Каз поймал одну, и ткань растаяла от прикосновения, как сахар на языке.

На то, чтобы обыскать такой огромный дворец, уйдет несколько дней. Но Каз грезил в Лимбе. Он отворил выбранную наугад дверь.

Та вывела его в узкий коридор, в конце которого находилась единственная комната. Каз взялся за ручку, но та не поддалась. Тогда вытащил из кармана шпильку и попробовал вставить в замочную скважину, но тоже безуспешно; из-за ржавчины и плесени штифты замка спаялись.

Каз, растерявший все свое терпение при виде переломанного тела Инеж Гафы, схватил трость и со всей силы принялся молотить по двери.

Дверь задрожала. Из-под набалдашника трости полетели щепки, чудом не попав Казу в глаза. Он снова ударил по двери: результата не бело, но колошматить что-то было очень приятно. Удар. Снова и снова. По двери шли трещины, а Каз распалялся все больше, словно мог разрушить дверь, дворец, целый мир.

Треск! Треск! Треск! Каз методично наносил удары, вкладывая в каждый из них своё отчаянное желание: ему хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, подальше от океана. Ему хотелось посмотреть, как Пекка Роллинс будет молить о пощаде и отказать ему в этой милости. Он хотел проснуться, получить тридцать миллионов долларов и больше никогда не заглядывать в чужие головы. Он хотел стереть из памяти мертвое ненастоящее тело Призрака…

Он хотел Инеж. Инеж, его солдата, его лейтенанта, танцовщицу, воина и королеву, которую заслуживали многие королевства. Инеж в броне и Инеж в шелке. Счастливую Инеж, злую Инеж, Инеж, что посмеивается над ним, распуская волосы; Инеж, что управляет джипом и требует извинений; Инеж, какой бы она не была, и каким бы не видела его, лишь бы хотела именно Каза.

Каз хотел вернуть девушку. Без нее жизнь была невыносимой.

Трость переломилась. Он споткнулся и налетел на дверь. Упал на ладони, и с проклятьем отшвырнул сломанную трость.

— Инеж? — позвал он. Хриплый звук собственного голоса показался чужим. — Инеж.

Помолчав, Каз добавил идиотское: «Это я». Что, понятное дело, было встречено молчанием.

«К черту все», отстраненно подумал Каз и легонько постучал по дереву костяшками пальцев.

Задвижка заскрипела. Со скорбным стоном дверь распахнулась.

За ней оказалась маленькая — Казу даже пришлось пригнуться — тюремная камера с койкой, то ли заправленная обрывком истлевшего одеяло, то ли покрытая лишайником. Окно, размером с ладонь, пропускало внутрь одинокий луч холодного света. В нише под окном, прислонившись к стене, сидела старуха.

С обветренным лицом, костлявая и седая, она даже не вздрогнула, когда заскрипела дверь.

— Инеж.

Старуха раскачивалась, что-то напевая про себя.

— Инеж.

Эхо пробежало по темнице. Каз сразу пожалел о том, как резко прозвучали его слова, и постарался спокойно произнести:

— Посмотри на меня.

— Много… — прошелестела старуха.

— Много? —нетерпеливо переспросил Каз. — Много чего?

— Много, много…

— Тебя зовут Инеж Гафа. Ты помнишь?

— Много, много, много, — бормотала она, не обращая на него никакого внимания. — Много, много, много, много…

— Ты работаешь на человека по имени Каз Бреккер, — продолжил Каз, сопротивляясь искушению просто схватить и встряхнуть ее. —По кличке Грязные руки. Он назвал тебя Призраком. Вы были… друзьями.

— …много, много, много…

— Прекрати говорить это. Я здесь. Взгляни на меня. Знаешь, Призрак, я выстрелил себе в голову.

Шепот продолжал змеиться по камере.

— Потом я выпал из окна. И все, чтобы найти это место. Это было легче всего. Я прошел долгий путь, понимаешь,ты, невозможная женщина? Я взобрался на скалу. Я сломал трость. Я видел, как ты умерла, а потом пересек добрую половину вечности, чтобы попасть сюда, и самое меньшее, что ты можешь сделать, это взглянуть на меня.

— Много, много, много, много…

Несмотря на искушение, Каз не кричал на нее. От этого не будет никакого толку. Кроме того, он бы почувствовал себя дерьмово, сделав это, а ему и так было хреново от происходящего вокруг.

— Ладно. Хватит. Где твой тотем? — Каз подошел ближе, не обращая внимания на то, как Инеж вздрогнула. Она была не в своем уме, так что это неважно. Свои чувства по этому поводу он положил в метафорическую коробку и бросил в мусоросжигатель. — Я знаю, что он у все еще у тебя. Ты бы ни за что не выбросила его. Помнишь?

Он коснулся кобуры с пружинным фиксатором на ее запястье, и нож скользнул ей в руку. Пальцы по привычке обхватили рукоять.

Инеж резко села, и Каз чуть не ударился головой о потолок.

— Это было много-много лет назад, в королевстве у моря… Каз?

Каз мог отреагировать по-разному. Он мог ударить кулаками по стене. Мог бы упасть на колени и благодарить Святых. Мог бы обрушить на нее сколько угодно резких слов за непростительно дурное желание умереть раньше него.

— Блядь.

Каз шагнул к алькову. Инеж — теперь юная девушка — быстро убрала нож в ножны и подтянула ноги к груди, освобождая для него место.

— Каз, какого черта ты здесь делаешь? —гораздо менее радостно, чем ему хотелось бы, произнесла она, — Это…

— Лимб. Верно.

— Что случилось? Ты умер? Где Нина и Матиас?

— С ними все в порядке. Они на Третьем Уровне.

— Тень тебя убила?

Он не ответил.

— Нет. Каз...

— Я не знаю, что, по-твоему, должно было произойти.

— Это дико безответственно!

— Можно просто сказать «спасибо», знаешь ли.

— Ты не помог, — отрезала она. — Теперь мы оба застряли в Лимбе, а именно этого я хотела избежать! Святые, как глупо с твоей стороны!

— Инеж.

— Не надо.

Она была очень зла. Ему следовало отнестись к этому серьезно, он испытал такое невероятное облегчение.

— Тебе следует сменить свой тотем.

Предложение сбило Инеж с толку, за чем было очень забавно наблюдать.

— Что?

— Твой тотем. Это один из твоих ножей, верно? Я заметил какое-то время назад. Нам опасно грезить вместе, если я знаю, как выглядит твой тотем.

— Нам опасно грезить вместе, и точка, — отозвалась Инеж.

— Да. Хорошо. — отмахнулся он. — Если мы собираемся играть в эту игру, нам опасно грезить с кем-либо. Параграф А.

Наверное усталость затуманила ему разум, потому что Каз отдернул рукав и подавил мерзкий приступ тошноты. Частичка его думала, что снять перчатку не выйдет, но та легко скользнула по ладони. Каз согнул пальцы. Сухожилия напряглись. Из-за недостатка солнца кожа выглядела бледной как кость.

— Вот. Это мой.

— Твой тотем?

Каз кинул ей перчатку.

Инеж приоткрыла губы. Она бережно баюкала перчатку, словно наседка, пытающаяся защитить цыпленка от стаи голодных лисиц. Подумав, Инеж надела перчатку — та оказалась ей велика и висела, как рукавица садовника. Она пошевелила пальцами. Будь Каз другим человеком, он бы рассмеялся.

— Я прорезал отверстия на кончиках перчатки. Замки с отпечатками пальцев. Сенсорные экраны. И так далее. Во сне в этом нет не нужды, поэтому дырочек нет.

— Теперь ты не можешь грезить со мной, — нахмурилась Инеж.

— В твоих снах нет, но ты и не делишься снами. Это мера безопасности. Я думал об этом всю дорогу сюда. Если я попаду в ловушку в Лимбе и забуду свой тотем, ты можешь мне напомнить.

Инеж не возражала против предположения, что последует за ним в Лимб и просто кивнула.

— Думаю, тогда мне лучше не менять тотем.

Он покачал головой.

— Нет. Не будь дурой.

— Нет? Почему нет? — удивилась Инеж. — Если тебе нужно вытащить меня из Лимба, это будет полезно…

— Остановись. Я больше не окажусь в таком положении. Ты этого не допустишь, и я сам тоже.

— На самом деле, я не собиралась умирать…

— В следующий раз пытайся лучше, — рявкнул Каз. — Неважно, насколько ужасно пойдут дела. Я не намерен снова через все это проходить.

Казу хотелось, чтобы слова прозвучали более агрессивно. Он в принципе никогда не просил, и уж точно не собирался просить сейчас.

— Хорошо.

Море напористо плескалось у скал. Раздался гул, когда дворец начал медленно оседать.

— Как нам выбраться отсюда? — спросила Инеж.

— Я не знаю.

— В смысле “не знаешь”?

— Я никогда раньше этого не делал.

— Да, но есть же теория.

— Полагаю, да.

— А обычный выброс сработает?

— Возможно, — задумчиво отозвался Каз. — Это спорный вопрос. Не так много людей здесь побывало, и никто из них не пытался сделать выброс. Достаточно сложно выстроить стабильную многоуровневую мечту. В прошлом году «Ланцет»...

— Да-да, конечно, — кивнула Инеж, продемонстрировав полное пренебрежение к важной экспертной оценке.— На практике мы просто...?

Она провела пальцем по яремной вене. Каз нашел это в равной степени чарующим и жутким.

— В конце концов, да.

Инеж склонила голову набок, как птица в ожидании. Терпеливая Инеж. Задумчивая Инеж. Каз ненавидел слова, которые должен был произнести.

— Сначала мне нужно кое-что сделать.

Ее взгляд обжигал своей добротой.

— Хорошо. Куда мы идем?

— Куда бы ты отправилась следом? Кажется, он ошибался, думая, что в Лимбе не надо отдыхать, и теперь бредил. — Если бы я шел по пляжу, ты бы отправилась со мной? Мы могли бы воздвигнуть империи. Могли бы править здесь годами. Ты готова остаться?

Последние силы иссякли. Каза зашатало. Инеж на всякий случай встала рядом.

Каз протянул ей руку в перчатке; ладонь раскрылась, как знак вопроса.

Поняв, чего он хочет, Инеж не колебалась (Храбрая Инеж. Инеж Львиное Сердце). Она осторожно вложила свою руку в перчатке в его, отчего по запястью пробежала волна тепла.

Каз переплел их затянутые в перчатки пальцы. Слишком много, и все же недостаточно — но хорошее начало.

Инеж улыбнулась ему, и голове как будто взорвалось несколько звезд, или, возможно, он просто откашлялся.

А потом Каз вывел ее из камеры.