Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

В субботу после обеда в дверь раздаётся стук, и его отголоски глухо разносятся по коридорам.

Гарри хмурится. Дом на площади Гриммо по-прежнему надёжно защищён, и добраться до парадного входа могут немногие — разве что члены Ордена или семья Уизли.

Когда он выходит в коридор, Кричер уже стоит там.

— Я открою, — говорит Гарри, отмахиваясь.

Кричер ворчит себе под нос что-то про «неуместность того, чтобы хозяин сам открывал дверь», но всё же исчезает вверх по лестнице.

Проверив, на месте ли волшебная палочка, Гарри осторожно заглядывает в глазок и тут же отшатывается от удивления. Он распахивает дверь.

— Джинни, — выдыхает он.

Она стоит на крыльце, закутавшись в пальто, и улыбается ему поверх шарфа, обмотанного вокруг шеи. На лице её чувствуется лёгкая нервозность.

— Привет.

— Привет, — глуповато отзывается он. Почему-то язык отказывается слушаться.

Она переминается с ноги на ногу.

— Прости, что вот так без предупреждения.

— О, ничего. Всё в порядке.

— Если сейчас не самое удачное время…

Он резко мотает головой.

— Самое что ни на есть удачное, — отвечает он слишком поспешно и тут же едва не морщится от энтузиазма, прозвучавшего в собственном голосе. Он распахивает дверь шире, и та со стуком ударяется о стену. — Хочешь зайти?

Джинни кивает и проходит мимо него в прихожую.

— На улице жуткий холод, — говорит она, топая ногами о коврик. — Вот тебе и весна.

Её щёки раскраснелись от мороза, а волосы отросли уже чуть ниже плеч. Гарри вдруг ловит себя на том, что молчит слишком долго.

— Ага, — выдавливает он наконец. — Я подумал, что это Англия так радуется моему возвращению, пытаясь отморозить мне что-нибудь.

Мерлин, он правда это сказал? Да что с ним не так?

Джинни лишь хихикает, стягивая пальто и разматывая шарф. Под ними оказывается светло-голубой свитер и довольно узкие джинсы.

— Куда можно… — начинает она, протягивая пальто.

Чувствуя себя идиотом, он с опозданием забирает его у неё.

— Эм… да, конечно. Давай-ка его мне.

Он чувствует на себе её взгляд, пока вешает пальто и шарф на крючок, и не может отделаться от мысли, что, пожалуй, ещё никогда в жизни не выглядел настолько нелепо и неуклюже.

— Пойдём в гостиную, — предлагает он.

Джинни послушно следует за ним, но, едва переступив порог, вдруг смеётся. Это так изумляет Гарри, что он застывает на месте и просто смотрит на неё.

Кажется, Джинни этого даже не замечает. Она медленно обходит комнату, рассматривая всё вокруг. Гостиную теперь не узнать: солнечный свет струится сквозь ослепительно чистые окна, ложится на толстый тёплый ковёр и мягкие диваны в элегантную полоску; стены оклеены приятными зелёными обоями, а панели сияют свежим лаком.

— Флёр? — спрашивает Джинни.

— Ага.

Она понимающе кивает.

— Она как стихия. И, думаю, именно это и требовалось этому месту.

— Наверное, — соглашается Гарри, хотя сейчас ему совершенно всё равно, как выглядит гостиная.

Джинни ещё несколько минут осматривается, касается пальцами крышки пианино, затем подходит к окну и, облокотившись на подоконник, выглядывает наружу, высматривая что-то внизу, на площади. Гарри остаётся стоять посреди комнаты, отчаянно пытаясь придумать, что сказать, но мысли, кажется, зацикливаются на одном простом факте: Джинни здесь.

Молчание затягивается. Гарри лихорадочно ищет, о чём бы заговорить, не понимая, почему, чёрт возьми, говорить с ней вживую оказывается в десять раз труднее, чем переписываться. Но прежде чем он успевает придумать хоть что-то, Джинни наклоняется вперёд, прислоняясь лбом к стеклу.

— Джинни? — осторожно зовёт он.

— Знаешь, — говорит она, не оборачиваясь, — я вообще-то очень осторожный человек.

Гарри моргает, сбитый с толку этой внезапной нелогичностью, но, честно говоря, он просто рад, что она заговорила.

— Я видел, как ты играешь в квиддич, — напоминает он.

Она оборачивается, прислоняясь спиной к подоконнику.

— А что может быть более контролируемым, чем квиддич? Там есть чётко определённые роли, границы, правила, штрафы. А если заранее хорошо изучить команду противника, сюрпризов почти не будет. Всё сводится к… исполнению.

Гарри никогда не думал об этом в таком ключе. Для него квиддич всегда был олицетворением свободы, возможности не думать, действовать по наитию, не беспокоясь о последствиях. Наверное, именно поэтому он никогда и не рассматривал карьеру в квиддиче всерьёз.

— Звучит скучновато, если так рассуждать, — замечает он.

Джинни улыбается.

— Только потому, что ты всегда сначала прыгаешь, а потом уже смотришь куда.

Он пожимает плечами, даже не пытаясь отрицать.

— Гораздо труднее быть храбрым, когда знаешь, что ждёт внизу.

— Как будто тебя это когда-нибудь останавливало.

Гарри смотрит на неё с укором.

— То есть сначала я созависимый, а теперь у меня ещё и проблемы с самоконтролем?

— И весьма серьёзные, — соглашается она. — А я, наоборот, хочу знать всё заранее. Хочу понимать, во что именно ввязываюсь. Даже если это значит, что в итоге я не прыгну вовсе. — Она пожимает плечами, скрещивает руки на груди и смотрит себе под ноги. — Наверное, это делает меня трусихой.

— Чушь. Ты одна из самых смелых людей, которых я знаю.

Джинни не поднимает глаз. Он видит, как она тихо качает головой, и его вдруг поражает, насколько уязвимой она выглядит сейчас, когда стоит вот так посреди комнаты, машинально поглаживая себя по плечам.

— Ты даже не представляешь, — говорит она наконец, — как долго я простояла у тебя на крыльце, пытаясь набраться смелости, чтобы постучать.

Гарри хмурится, не успевая толком осознать сказанное, как Джинни продолжает:

— Зачем ты вернулся?

— Что? — Он моргает, сбитый с толку резким поворотом разговора.

Она наконец поднимает на него взгляд, и в упрямо сжатом подбородке читается решимость.

— Я имею в виду, ты правда просто хотел сбежать от Рона и Гермионы? Или хотел повидаться с Тедди? Или потому что тебе надоело путешествовать?

— Я…

Но Джинни уже отталкивается от подоконника и подходит к нему.

— Почему именно сейчас? Зачем возвращаться за два дня до похода в Хогсмид? То есть, наверное, это просто совпадение, но я всё время об этом думаю. С того самого дня, как ты написал, что возвращаешься. А потом ты пришел в Хогсмид, и мы начали переписываться почти каждый вечер… — Она замолкает; кулаки сжимаются и тут же снова разжимаются. — Если я всё это надумываю, пожалуйста, скажи. Мне просто нужно знать. Так или иначе.

Этот поток слов обрушивается на Гарри лавиной. Он понимает, что не в силах разобрать всё сразу, поэтому остаётся лишь одно — неизбежная правда.

— Это не так, — говорит он, потому что он может сомневаться во многом, но только не в этом. — Ты не надумываешь.

Выражение её лица не меняется.

— Правда?

Он делает осторожный шаг к ней. Сердце гулко колотится, пока он подбирает слова. Ему совсем не хочется снова выставить себя дураком, но Джинни ведь пришла сюда не просто так. Джинни никогда ничего не делает просто так.

— Я вернулся, чтобы увидеть тебя, — говорит он наконец и даже чувствует лёгкое облегчение от того, что признался в этом вслух. Она не перебивает и не отмахивается, поэтому он делает ещё один шаг. — Я хотел понять, есть ли вообще хоть какой-то шанс…

Кажется, всё её тело расслабляется, будто от облегчения. Или ему просто хочется так думать.

— Правда? — спрашивает она так, словно очень хочет поверить, но не знает, можно ли.

— Конечно, — отвечает он, чувствуя, как неуверенность отступает. Как она вообще могла сомневаться?

— Я же просила тебя не ждать меня, — тихо напоминает она. — Я практически заставила тебя это пообещать.

— Да, — кивает он, потому что забыть такое невозможно. — Но, рискуя тебя разозлить, должен признаться, что я не совсем послушался. То есть я ничего не ждал, ни на что не рассчитывал… просто… как бы… надеялся, наверное.

Он успевает заметить лишь короткую тень эмоции на её лице, прежде чем она опускает глаза и скрещивает руки на груди.

Гарри заставляет себя просто стоять и ждать, хотя ужасно хочется засунуть руки в карманы. Ему бы хотелось, чтобы она посмотрела на него, потому что он совершенно не понимает, что сейчас творится у неё в голове. Неужели она его отчитает?

Джинни прерывисто выдыхает.

— Я тоже.

— Что? — переспрашивает он, стараясь расслышать сквозь шум крови в ушах.

Она поднимает взгляд, и на её лице нет и следа злости.

— Надеялась.

Гарри хочет броситься к ней через всю комнату, но он изо всех сил старается не бежать впереди событий — хоть раз в жизни.

— То есть ты хочешь сказать…

— Что я очень хочу тебя поцеловать, — выпаливает она. — Если ты не против.

Этого Гарри точно не ожидал, и сердце пропускает удар.

— Ага. Отлично. Великолепно. Я… совершенно не против, — выдаёт он и тут же мысленно задаётся вопросом, связан ли его рот вообще с мозгом.

Она почему-то не смеётся над ним и даже не двигается, а ведь поцеловать кого-то довольно трудно, если вы стоите так далеко друг от друга.

— Я просто… — начинает она, заламывая руки перед собой.

— Что?

Она поднимает на него беспомощный взгляд.

— Я просто… очень не хочу снова всё испортить.

Гарри наконец поддаётся порыву и делает последний шаг, сокращая расстояние между ними до нуля.

— Ты ни разу ничего не испортила.

Джинни не смотрит ему в глаза, уставившись куда-то на уровне его груди. Протянув руку, она кончиками пальцев касается его рубашки, потом прижимает ладонь чуть сильнее, словно проверяя, действительно ли он здесь. От этого прикосновения по телу Гарри мгновенно разливается тепло.

— Джинни, — выдыхает он, накрывая её руку своей.

Только тогда она поднимает взгляд, слегка задирая голову.

— Мерлин, — шепчет она, невольно сжимая пальцы. — Ты всегда был таким чертовски высоким?

Он выдыхает, чувствуя, как всё внутри слегка переворачивается от того, как близко она стоит.

— Уже какое-то время, да.

Выпрямившись во весь рост, она кладёт ладонь себе на макушку, будто фиксируя рост, а потом медленно двигает её вперёд, пока не касается его подбородка.

— Может, это ты стала ниже, — говорит он, чуть наклоняя голову и улыбаясь.

Она бросает на него негодующий взгляд.

— К твоему сведению, я вообще-то довольно высокая.

— Ты идеальная, — не задумываясь, говорит он, и его лицо тут же заливает жар.

— Если ты правда в это веришь, — говорит она, опуская взгляд, — значит, тебя слишком долго не было рядом.

— Я боялся, что так оно и есть, — признаётся он, осторожно касаясь её руки, словно не решаясь притянуть ближе.

Она качает головой и сама тянется к его лицу, касаясь тёплыми пальцами щеки.

— Очень надеюсь, что это неправда, — шепчет она, приподнимаясь ещё чуть выше.

Гарри наклоняется ей навстречу.

В последний момент они как-то неловко сталкиваются носами, и Джинни смеётся, мазнув щекой по его очкам, но потом её губы, такие тёплые и мягкие, касаются его.

До этого мгновения какая-то часть Гарри, кажется, всё ещё не верила, что это действительно случится. Что она не отстранится, что никто не ворвётся в комнату, что ничто не помешает. Но она целует его, и это происходит на самом деле, и теперь ему приходится сдерживать желание притянуть её ближе и углубить поцелуй. Вместо этого он заставляет себя быть нежным и не торопиться. Может быть, он даже на мгновение задерживает дыхание, потому что слишком хорошо помнит то время, когда одно лишь его присутствие напоминало ей о плохом. О том, что нельзя забыть.

Поэтому он сосредоточен на её реакции, на том, чтобы убедиться, что всё в порядке. Как только она отстраняется, его взгляд устремляется к её лицу.

— Ну, как тебе? — спрашивает он тихо.

— Неплохо, — улыбаясь, говорит она и позволяет рукам соскользнуть с его лица ему на плечи. — Приятно.

Приятно. Это и правда было приятно, вот только это слово кажется ему совершенно неподходящим, когда речь идёт о поцелуе с Джинни. Он смотрит на неё: никакой паники, никакой тревоги, разве что лёгкая тень разочарования. От этого в груди пробуждается неприятное чувство. А вдруг всё-таки прошло слишком много времени? Вдруг она сейчас передумает? Но её руки всё ещё лежат у него на плечах, и вдруг Гарри с поразительной ясностью понимает, что они ведут себя до нелепости осторожно.

А он, чёрт возьми, никогда не был сторонником осторожности и уж точно не собирается начинать сейчас. Потому что она здесь, и он здесь, и он не собирается упускать этот шанс. Он не собирается всё испортить.

Если ей нужно, чтобы кто-то прыгнул со скалы, он с радостью это сделает.

Гарри обхватывает её лицо руками, наклоняется и целует так, как хотел всё это время. Не то чтобы он собирался всё испортить, сделав неверный шаг, вовсе нет. Он просто выпускает наружу всё, что почувствовал, когда увидел её в «Трёх мётлах», когда она улыбнулась ему, и когда он понял, что ему никогда не хватит просто дружбы. В этот поцелуй он вкладывает всё, что не мог сказать словами, недвусмысленно даёт понять, что его чувства к ней никуда не делись, как бы они ни пытались притворяться, что их нет.

Джинни издаёт тихий звук, похожий то ли на удивление, то ли ещё на что-то, и целую секунду он боится, что перегнул и поторопился. Но страх исчезает в тот же миг, как её пальцы сжимаются на его плечах сильнее и она сама притягивает его ближе, отвечая на поцелуй с такой же страстью.

И это уже не просто «приятно». Это нечто совершенно иное. Он без особого энтузиазма пытается подобрать слово, чтобы это описать, но в голове такая оглушающая пустота, что он просто перестаёт думать. Остаётся только это чувство, и оно… лучше, чем всё, что он когда-либо знал.

Когда они наконец отрываются друг от друга, никто не отступает ни на шаг. Каждый вдох Гарри гулко отдаётся в ушах, а может, это стук сердца. Или собственные мысли. Он понятия не имеет.

Он склоняется чуть ниже, утыкаясь лицом в её волосы и вдыхая их мягкий, едва уловимый цветочный аромат.

Пальцы Джинни впиваются ему в рубашку.

— Это… правда происходит? — шепчет она.

— Хочешь, ущипну тебя? — предлагает он, потому что он — идиот, окончательно потерявший голову от этого абсурдного счастья и просто не знающий, что с собой делать.

Она тихо смеётся.

— Теперь я точно знаю, что это происходит на самом деле, потому что только ты мог сказать такую глупость.

— Уже начинаешь меня оскорблять?

Она откидывается назад, чтобы взглянуть на него. Её взгляд скользит по его лицу, а улыбка становится чуть менее уверенной.

— Ты правда никуда не уйдешь?

И тогда Гарри слишком остро осознаёт, что уже дважды целовал её, а потом сразу исчезал. Один раз — чтобы умереть. Он касается её лица, впитывая в себя буйство рыжих волос, румянец на щеках и чуть припухшие губы, и думает, что, пожалуй, никогда не видел её такой красивой.

— Нет, — обещает он. — Я останусь.

— Хорошо, — она тепло улыбается, но вдруг улыбка гаснет, словно в голову пришла какая-то мысль.

— Что такое? — спрашивает он, и пальцы сами собой сжимаются.

— Я всё равно вернусь в Хогвартс, — говорит она, и в её голосе слышится едва заметная тоска.

Его плечи расслабляются.

— Это ведь ненадолго.

В принципе, он может продержаться ещё несколько месяцев, особенно если будет точно знать, что ждёт их по ту сторону.

Джинни кивает, но выглядит не особенно убеждённой.

— Если ты хочешь подождать… — заставляет себя предложить Гарри, хотя ему становится плохо от одной лишь мысли о том, чтобы снова отложить всё это.

— Нет, — говорит она, приходя в такой же ужас от этой идеи. — Думаю, мы уже достаточно ждали. Не находишь?

Он кивает с энтузиазмом.

— Более чем достаточно.

Он даже не успевает добавить что-либо ещё, потому что она снова его целует.

И больше никакого поощрения не нужно. Теперь он полностью отдаётся этому чувству: обнимает её и целует. Это не неловкий первый поцелуй и не отчаянный последний, а что-то тёплое и захватывающее, невероятно восхитительное.

«Так вот как это должно ощущаться на самом деле», — понимает он.

Руки Джинни обвивают его шею, пальцы запутываются в волосах, сначала нежно, потом сильнее тянут его вниз, словно ей его не хватает. Он знает это чувство. Его рука ложится ей на талию, притягивая ближе. Ракурс снова меняется, и каким-то образом всё становится ещё лучше.

И, о Мерлин, вот оно. Именно так он себе это и представлял. Жар, трепет, вкус её губ, — и всё это лишь часть чего-то большего: огонь, вспыхнувший где-то глубоко в груди и растёкшийся по всему телу, пульсирующий в каждой клетке, в каждом соприкосновении. Гарри не может представить, как вообще жил эти последние два года, не ощущая этого каждый чёртов день.

Кажется, проходит всего несколько минут, когда каминные часы издают мягкий перезвон. Джинни отстраняется, рассеянно глядя на циферблат, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Мерлин… неужели уже столько времени? — наконец спрашивает она.

— М-м? — отзывается Гарри, и, честно говоря, его совершенно не интересуют такие вещи, как часы и время.

— Я ведь собиралась уйти всего на час.

Он хмурится.

— Не может быть, что уже прошёл час.

— Полтора.

Гарри вытягивает шею, чтобы самому взглянуть на часы, потому что он уверен, что это не так.

— Правда?

Она касается его лица, и в её улыбке есть что-то мягкое и тёплое.

— Ты меня немного отвлекаешь.

Он наклоняется к ней, руки скользят вверх по её спине.

— Да?

На этот раз у неё не находится готового ответа: она лишь моргает, словно и впрямь считает его чертовски отвлекающим. Впрочем, это справедливо, потому что Гарри тоже не в силах удержаться и снова целует её.

— Гарри… — бормочет она ему в губы.

— М-м?

— Мне правда пора, — говорит она, и это прозвучало бы куда убедительнее, если бы она при этом не сжимала его руки и не тянулась к нему снова.

— Почему?

Джинни выдыхает, отстраняясь чуть назад, и расстояние между ними снова становится невыносимо большим.

— Я… возможно, улизнула из дома.

Он смотрит на неё с удивлением.

— Серьёзно?

Теперь, когда она уже совершеннолетняя, он не думал, что ей вообще придётся так делать.

Она морщится.

— Мне просто не хотелось объяснять… ну, вообще всё это, если честно. Если бы всё пошло… плохо, ну, с этим было бы легче справиться без жалостливых взглядов мамы.

Он притягивает её ближе, впервые по-настоящему осознавая, как тяжело ей было прийти сюда сегодня и сколько сил потребовалось, чтобы хотя бы попытаться.

— Но ведь не пошло же, — напоминает он.

Она улыбается.

— Да, так и есть. А это значит, что мама будет просто невыносимой, когда узнает.

Она передёргивает плечами, словно уже заранее предчувствуя предстоящее унижение.

Это действует отрезвляюще. Гарри вдруг ловит себя на мысли о том, что ему придётся как-то разбираться с семьёй Джинни. И с Роном. О Мерлин. Рон.

Что он скажет, когда узнает? Возненавидит? От одной мысли об этом у Гарри внутри всё неприятно сжимается.

Джинни, кажется, замечает перемену в его лице и чуть склоняет голову.

— Знаешь, — говорит она тихо, — мы ведь можем просто… оставить это при себе на какое-то время. Если хочешь.

— Ты имеешь в виду нас? — спрашивает он, и одно только это слово — «нас» — наполняет его таким счастьем, что он сам едва может признаться себе в этом.

Она улыбается. Похоже, ей тоже нравится, как это звучит. Но улыбка постепенно тает, когда её пальцы начинают теребить ворот его рубашки.

— Тебя долго не было. Многое произошло. Всё теперь… по-другому. — Она пожимает плечами. — А разбираться с этим у всех на глазах… — Её глаза расширяются, словно сама мысль приводит её в ужас.

Честно говоря, как бы Гарри ни хотелось кричать о них на весь Лондон, перспектива быть вместе под пристальными взглядами всей её семьи кажется не просто неловкой, а пугающей. Он даже на секунду представляет завтрашний обед, на котором Молли, Артур, Джордж и Перси будут следить за каждым их движением.

— Ладно, — говорит он наконец. — Так и сделаем.

Джинни смотрит на него с явным облегчением и одаривает такой лучезарной улыбкой, что Гарри решает больше ни о чём не думать. Они теперь вместе. Всё остальное не имеет значения.

— Прекрати, — внезапно говорит она строгим тоном.

— Что? — он искренне не понимает, что сделал не так и как вообще успел всё испортить.

Только она не выглядит сердитой.

— Если ты и дальше будешь так на меня смотреть, я просто никогда отсюда не уйду.

— О, — произносит он, ничуть не раскаиваясь. — И это что, плохо?

— Да?

— Звучит не слишком убедительно.

Она откашливается.

— Я уверена. Определённо.

Но единственное, что можно сказать наверняка, — это что она смотрит на его губы.

— Да? — спрашивает он и наклоняется, чтобы поцеловать её, потому что Гарри Поттер никогда не отступает перед вызовом, особенно когда её губы так близко.

— Ладно, — говорит она, когда он заканчивает убедительно доказывать свою точку зрения. — Я уже не помню, о чём мы спорили, но победа за тобой.

Он смеётся. Пусть отчасти это и от облегчения, он решает пока об этом не думать.

— Придётся запомнить этот приём.

Джинни кладёт ладони ему на грудь и решительно отталкивает.

— Ты становишься слишком опасным человеком.

— Пошли, — говорит он. — Провожу тебя, пока твоя мама не заметила пропажу.

Она неохотно соглашается и, выходя из гостиной, берёт его за руку. Гарри старается не показывать, как сильно этот простой жест застал его врасплох, но, преодолев первое удивление от непривычности, понимает, что ему это нравится. По-настоящему нравится.

В коридоре Джинни надевает пальто. Когда она застёгивает пуговицы, из кармана выпадает шарф. Гарри наклоняется, поднимает его и замечает неровные петли, которые подсказывает ему, что она, похоже, связала его сама.

Она протягивает руку, чтобы забрать шарф, но он почему-то не спешит отдавать. Вместо этого подходит ближе и аккуратно накидывает его ей на плечи, обматывая вокруг шеи и пряча концы под пальто.

Закончив, он чувствует себя глупо, но Джинни смотрит на него с таким выражением, что по коже пробегают мурашки.

— Увидимся завтра? — спрашивает она, прикусывая губу.

— Мне нравится, как это звучит, — отвечает он, с трудом удерживаясь от желания снова её поцеловать.

Она улыбается.

— Мне тоже.

Он открывает перед ней дверь, хотя внутри всё сопротивляется тому, чтобы отпустить её.

На ступеньках она останавливается и оборачивается.

— Гарри?

Он чувствует, как сердце начинает биться быстрее.

— Да?

Джинни прячет руки в карманы и чуть склоняет голову набок.

— Я очень рада, что ты вернулся раньше.

Что-то мягко расправляется в груди, словно патронус.

— А я очень рад, что ты постучала, — говорит он.

Она широко улыбается, пряча подбородок в шарф, и Гарри больше не может удержаться. Он знает, что ей пора идти, но всё равно выходит на крыльцо, берёт её за руку и снова целует.

Джинни смеётся ему в губы, но не отстраняется.