Мы всё ещё можем быть теми, за кого себя выдавали (гет)

В субботу после обеда в парадную дверь раздаётся стук, и его отголоски глухо разносятся по коридорам.

Гарри хмурится. Площадь Гриммо всё ещё под серьёзной защитой, и добраться до самой двери мало кто может — разве что члены Ордена да Уизли.

Когда Гарри выходит в коридор, Кричер уже ждёт там.

— Я сам открою, — говорит он домовику, отмахиваясь.

Кричер ворчит себе под нос что-то о «совершеннейшем непотребстве, ведь хозяину не полагается самому отворять двери», но тем не менее исчезает на верхнем этаже.

Проверив, под рукой ли палочка, Гарри осторожно заглядывает в глазок и тут же в изумлении отшатывается. Он распахивает дверь.

— Джинни, — выдыхает он.

Она стоит на крыльце, закутанная в пальто. Спрятав подбородок в шарф, она улыбается ему, но в её глазах всё ещё читается лёгкое волнение.

— Привет.

— Привет, — довольно глупо отзывается он. Рот почему-то отказывается нормально работать.

Она переминается с ноги на ногу.

— Прости, что свалилась вот так без предупреждения.

— О, — роняет Гарри. — Всё в порядке.

— Если сейчас не самое удачное время…

Он отрицательно качает головой.

— Самое что ни на есть удачное, — произносит он, пытаясь не поморщиться от собственного энтузиазма. Он распахивает дверь шире, и та со стуком ударяется о стену. — Зайдёшь?

Джинни кивает и переступает порог, проходя в прихожую. Она вытирает ноги о коврик.

— На улице жуткий дубак. Вот тебе и весна.

Её щёки раскраснелись от холода, замечает он, а волосы отросли и спадают чуть ниже плеч.

— Ага, — кивает Гарри, понимая, что паузу затянулась. — Я уж решил, что это Англия так приветствует меня на родине — пытается отморозить мне всё подчистую.

Господи, он что, правда это сказал? Да что с ним вообще такое?

Джинни лишь фыркает, сбрасывая пальто и разматывая шарф. Под ними оказывается светло-голубой свитер и сидящие точно по фигуре джинсы.

— А куда можно… — спрашивает она, приподнимая пальто.

Чувствуя себя полным идиотом, Гарри с запозданием тянется к нему.

— Оу, давай мне.

Он чувствует на себе её взгляд, пока вешает вещи, и думает, мог ли он вообще выглядеть ещё более нелепо и неуклюже.

— Пойдём в гостиную, — предлагает он.

Джинни послушно следует за ним, но, только переступив порог, смеётся, и этот звук так поражает Гарри, что он замирает, просто уставившись на неё.

Джинни, похоже, этого даже не замечает. Она проходит по комнате, рассматривая перемены. Гарри и сам знает, что гостиная изменилась почти до неузнаваемости: сквозь сияющие стёкла струится солнечный свет, падая на толстый тёплый ковёр и мягкие диваны в элегантную полоску. Стены оклеены приятными зелёными обоями, а деревянные панели отсвечивают свежим лаком.

— Флёр? — спрашивает Джинни.

— Ага.

Джинни кивает.

— Она бывает настоящей стихией. Думаю, именно это и требовалось этому дому.

— Наверное, — соглашается Гарри, которому в эту минуту совершенно нет дела до комнаты.

Джинни ещё несколько минут осматривается, проводя пальцами по крышке пианино, а затем подходит к окну и, опираясь на подоконник, высматривает что-то внизу, на площади. Гарри остаётся стоять посреди гостиной, отчаянно пытаясь придумать, что сказать, но его мозг, похоже, заклинило на одном простом факте: она здесь.

Пауза слишком затягивается. Гарри лихорадочно ищет тему для разговора, не понимая, почему говорить с ней лично оказывается настолько сложнее, чем переписываться. Прежде чем он успевает придумать хоть что-то, Джинни подаётся вперёд и прислоняется лбом к стеклу.

— Джинни? — зовёт он.

— Знаешь, — говорит она, всё ещё стоя к нему спиной, — вообще-то я очень осторожный человек.

Гарри моргает, удивившись этой странной и не связанной с прошлыми темами фразе, но, честно говоря, он просто рад, что она заговорила хоть о чём-то.

— Я видел, как ты играешь в квиддич, — напоминает он.

Она поворачивается, опираясь спиной о подоконник.

— А что поддаётся большему контролю, чем квиддич? Там есть чётко определённые роли, границы, правила, нарушения. И если заранее хорошо изучить соперника, никаких сюрпризов не будет. Всё сводится к… исполнению.

Гарри никогда не думал об этом в таком ключе. Для него квиддич всегда был про свободу, возможность не думать и лететь куда глаза глядят, не рискуя при этом спасением всего мира. И в этом, пожалуй, кроется главная причина, почему он никогда не рассматривал его в качестве карьеры.

— Звучит скучновато, если формулировать это так, — говорит он.

Джинни улыбается.

— Только потому, что ты получаешь такое удовольствие, прыгая раньше, чем посмотришь вниз.

Он пожимает плечами, даже не пытаясь отрицать.

— Быть храбрым куда сложнее, когда знаешь, что именно ждёт тебя на дне.

— Будто тебя это хоть раз останавливало.

Гарри бросает на неё ироничный взгляд.

— То есть сначала я созависимый, а теперь у меня ещё и проблемы с самоконтролем?

— Огромные, — соглашается она. — Я же, напротив, хочу знать всё. Хочу точно понимать, во что именно прыгаю. Даже если из-за этого шанс, что я вообще не решусь на прыжок, становится куда выше. — Она пожимает плечами, скрещивая руки на груди и уставившись себе на носки ботинок. — Наверное, это делает меня трусихой.

— Чушь, — отрезает он. — Ты одна из самых храбрых людей, кого я знаю.

Джинни не поднимает глаз, пряча от него лицо и покачивая головой. Гарри вдруг поражает, насколько уязвимой она выглядит сейчас — стоит там, машинально поглаживая себя по предплечью.

— Ты не представляешь, сколько я простояла на твоём крыльце, — говорит она, — пытаясь набраться храбрости и постучать.

Гарри хмурится, едва успев осознать её слова, как Джинни уже задаёт следующий вопрос:

— Зачем ты вернулся?

— Что? — переспрашивает Гарри, сбитый с толку скоростью, с которой этот разговор делает очередной неожиданный поворот.

Она наконец поднимает на него взгляд, и в линии её подбородка угадывается бывалая решимость.

— Я имею в виду: ты правда вернулся только для того, чтобы сбежать от Рона с Гермионой? Или чтобы повидаться с Тедди? Или потому что тебе надоели путешествия?

Он открывает рот.

— Я…

Но Джинни уже отталкивается от подоконника и шагает к нему.

— Зачем нужно было возвращаться за два дня до похода в Хогсмид? То есть, возможно, это просто совпадение или что-то в этом роде, но я не могу выбросить это из головы. Думаю об этом с тех пор, как ты впервые написал, что возвращаешься. А потом ты пришёл в Хогсмид, и мы стали переписываться почти каждый вечер... — Она замолкает, её пальцы сжимаются в кулаки и снова расслабляются. — Если я придумываю то, чего нет, пожалуйста, скажи мне. Мне просто нужно знать — так это или нет.

На Гарри обрушивается гигантская лавина слов и информации, разобрать которую у него нет никаких шансов, поэтому ему остаётся лишь одна неизбежная правда.

— Ты ничего не придумываешь, — произносит он, потому что может путаться во многом, но только не в этом.

Выражение её лица не меняется.

— Не придумываю? — переспрашивает она.

Он делает осторожный шаг к ней, пока сердце гулко колотится в груди, а сам он взвешивает варианты. Ему ужасно не хочется снова выставить себя дураком, но ведь она пришла сюда сегодня неспроста. Джинни никогда ничего не делает без причины.

— Я вернулся, чтобы увидеть тебя, — говорит он, и на душе становится немного легче от того, что он наконец произнёс это вслух. Когда она не делает попытки перебить или отругать его, он делает ещё шаг. — Я хотел узнать, есть ли у меня хоть какой-то шанс…

Всё её тело словно обмякает от облегчения — по крайней мере, ему очень хочется на это надеяться.

— Правда? — переспрашивает она так, будто ей безумно хочется поверить, но она не уверена, стоит ли.

— Конечно, — отвечает он, становясь лишь увереннее при виде её сомнений. Как она вообще могла сомневаться?

— Я же говорила тебе не ждать меня, — напоминает она. — Я практически заставила тебя дать обещание.

— Ага, — роняет он, потому что такое не забывается. — Но, рискуя тебя разозлить, должен признаться, что не очень-то послушался. То есть я ничего не ждал. Ни на что не рассчитывал… Просто… ну… надеялся, наверное.

Он успевает лишь на мгновение уловить выражение её лица, прежде чем она опускает взгляд и скрещивает руки на груди.

Гарри заставляет себя просто стоять и ждать, борясь с желанием засунуть руки в карманы. Ему бы очень хотелось, чтобы она смотрела на него, потому что он понятия не имеет, что у неё на уме. Неужели она собирается его отругать?

Джинни неровно выдыхает:

— Я тоже.

— Что? — переспрашивает он, пытаясь сосредоточиться сквозь оглушительный стук в ушах.

Она поднимает на него взгляд, и в её лице нет ни капли злости.

— Надеялась.

Огромная часть Гарри рвётся шагнуть к ней через всю комнату, но он изо всех сил пытается не бежать впереди паровоза хоть раз в жизни.

— То есть ты говоришь…

— Что я бы правда очень хотела тебя поцеловать, — выпаливает она на одном дыхании. — Если ты не против.

Вот этого он точно не ожидал, и сладостная волна приятного волнения подкатывает к самому горлу.

— Ага. Отлично. Великолепно. Я совершенно не против, — выпаливает он, абсолютно не думая, подчиняется ли вообще его язык мозгу в эту минуту.

К счастью, ей хватает милосердия не высмеивать его, но она не сдвигается с места, а довести дело до конца будет непросто, пока они стоят не настолько близко, чтобы хотя бы коснуться друг друга.

— Я просто… — говорит она, нервно перебирая пальцами.

— Что?

Она беспомощно поднимает на него взгляд.

— Я правда очень не хочу снова всё испортить.

Наконец поддавшись порыву, он преодолевает оставшееся между ними расстояние и останавливается в шаге от неё.

— Ты никогда ничего не портила.

Она не смотрит на него, уставившись куда-то в район его груди. Протянув руку, она неуверенно касается пальцами его рубашки, а затем прижимает ладонь плашмя, будто пытаясь удостовериться, что он настоящий. От этого прикосновения по всему его телу разливается волна тепла.

— Джинни, — произносит он, накрывая её ладонь своей.

Её глаза наконец поднимаются к его лицу, и она запрокидывает голову.

— Мерлин, — выдыхает она, цепляясь пальцами за его ткань. — Ты всегда был таким чертовски высоким?

Он выдыхает, чувствуя, как теряет равновесие от такой близости.

— Вообще-то уже довольно давно.

Выпрямившись во весь рост, она кладёт ладонь себе на макушку и ведёт её вперёд, пока не упирается прямо ему в подбородок.

— Может, это ты уменьшилась? — говорит он, наклоняя голову, чтобы посмотреть на неё с улыбкой.

Она одаривает его возмущённым взглядом.

— К твоему сведению, я вообще-то весьма высокая.

— Ты идеальная, — ляпает он не думая, и его лицо тут же обдаёт жаром.

— Если ты правда в это веришь, — произносит она, пряча лицо, — значит, тебя и правда слишком долго не было.

— Я сам боялся, что так и есть, — признаётся он, осторожно касаясь её руки и борясь с желанием притянуть её ближе.

Она качает головой и протягивает руку к его лицу, касаясь тёплыми пальцами его подбородка.

— Я очень надеюсь, что это не так.

И с этими словами она тянется к нему, а Гарри наклоняется ей навстречу. В последнюю секунду они неловко сталкиваются носами, и Джинни смеётся, мазнув щекой по его очкам, но затем её губы, такие тёплые и мягкие, касаются его губ.

До этого самого мгновения какая-то часть Гарри всё ещё не верила, что это правда произойдёт. Что она не отпрянет, что никто не ворвётся в комнату, что ничто им не помешает. Но она целует его, и всё происходит наяву. Ему приходится подавлять порыв притянуть её ближе и углубить поцелуй. Вместо этого он заставляет себя действовать нежно, не торопясь. Возможно, он даже слегка задерживает дыхание, слишком хорошо помня то время, когда одно лишь его присутствие напоминало ей о жутких вещах. О том, что не подлежит забвению.

Поэтому он чутко ловит каждую её реакцию, проверяя, действительно ли ей комфортно. Как только она отстраняется, его взгляд тут же впивается в её лицо.

— Ну как? — тихо спрашивает он.

— Неплохо, — улыбается она, дозволяя своим ладоням соскользнуть с его щек на плечи. — Очень даже приятно.

Приятно. Это и вправду было приятно, вот только само это слово кажется абсолютно нелепым, когда речь идёт о поцелуе с Джинни. Он всматривается в её лицо: ни паники, ни испуга, лишь лёгкая тень разочарования. В груди у него неприятно сжимается. А что, если прошло слишком много времени? Что, если она передумала? Но её ладони всё ещё лежат на его плечах, и Гарри вдруг с поразительной отчётливостью осознаёт: они оба ведут себя до смешного осторожно. А он, чёрт возьми, никогда не отличался осторожностью и уж точно не собирается начинать прямо сейчас. Потому что она здесь, и он здесь, и он не намеревается упускать этот шанс. Он не даст этому сорваться.

Если ей нужен кто-то, кто прыгнет с обрыва, он сделает это с радостью.

Гарри берет её лицо в ладони, наклоняется и целует так, как хотел с самого начала. Не то чтобы он собирался всё испортить неверным шагом, вовсе нет. Он просто выпускает наружу всё то, что захлестнуло его при встрече в «Трёх мётлах», когда она улыбнулась ему и он понял: быть просто друзьями ему никогда не хватит. В этот поцелуй он вкладывает всё, что не смог высказать словами, предельно ясно давая понять: его чувства никуда не исчезли, сколько бы они ни пытались делать вид, будто это так.

Джинни издаёт тихий звук не то от удивления, не то от чего-то ещё, и на долю секунды Гарри пугается, что перегнул палку и поторопился. Но этот страх испаряется в тот же миг, как её пальцы сильнее сжимают его плечи и она сама притягивает его ближе, отвечая на поцелуй с такой же пылкостью.

И это уже далеко не просто «неплохо». Это нечто совершенно иное. Он вяло пытается подобрать слово, чтобы это описать, но в голове царит такая блаженная пустота, что он просто перестаёт думать. Остаётся только это ощущение, и оно… лучше всего, что он когда-либо испытывал.

Когда они наконец отстраняются друг от друга, никто не делает и шага назад. Каждый вдох Гарри гулко отдаётся в ушах, а может, это стук сердца. Или его собственные мысли. Он понятия не имеет.

Он склоняется чуть ниже, утыкаясь лицом в её волосы и вдыхая их мягкий, едва уловимый цветочный аромат.

Пальцы Джинни крепко впиваются в его рубашку.

— Это… правда происходит? — шепчет она.

— Хочешь, ущипну тебя? — предлагает он, потому что он идиот, абсолютно потерявший голову от нелепого счастья и просто не знающий, куда себя деть.

Она тихо смеётся.

— Вот теперь я точно уверена, что всё наяву: только ты мог сморозить такую глупость.

— Уже перешла к оскорблениям?

Она отклоняется назад, чтобы взглянуть на него; её взгляд скользит по его лицу, а улыбка становится немного неуверенной.

— Ты правда больше никуда не уйдёшь?

И тут Гарри с острой болью в груди осознаёт: до этого он целовал её лишь дважды — и оба раза сразу же уходил. Один из них — чтобы умереть. Он касался её лица, впитывая взглядом яркую копну рыжих волос, румянец на щеках и чуть припухшие губы, и думает, что она ещё никогда не была так прекрасна.

— Нет, — обещает он. — Я остаюсь.

— Хорошо, — произносит она, и её лицо озаряет тёплая улыбка, но тут же сбивается, стоит какой-то мысли прийти ей в голову.

— Что такое? — спрашивает он, и его пальцы невольно сжимаются.

— Мне ведь всё равно придётся вернуться в Хогвартс, — говорит она, и в её голосе звучит лёгкая тень тоски.

Его плечи с облегчением опускаются.

— Это ведь совсем ненадолго.

Он вполне способен потерпеть ещё несколько месяцев, особенно когда точно знает, что ждёт их в конце.

Джинни кивает, хотя выглядит не слишком убеждённой.

— Если ты хочешь подождать… — заставляет себя предложить Гарри, хотя от одной мысли о том, чтобы снова всё отложить, ему становится тошно.

— Нет, — отрезает она с таким же ужасом перед этой идеей. — По-моему, мы ждали уже достаточно. Ты так не думаешь?

Он энергично кивает.

— Более чем достаточно.

Он даже не успевает ничего добавить, потому что она снова целует его.

И больше никаких подталкиваний не требуется. Теперь он полностью отдаётся порыву, крепко обнимает её и целует — по-настоящему. Это не неловкий первый поцелуй и не отчаянное прощание, а что-то тёплое, подхватывающее и невероятно прекрасное.

«Так вот каково это должно быть», — осознаёт он.

Руки Джинни обвивают его шею, пальцы путаются в волосах, сперва нежно, а затем всё сильнее тянут его к себе, словно ей его мало. Ему слишком хорошо знакомо это чувство. Его ладонь ложится ей на талию, притягивая вплотную к себе; он чуть меняет угол наклона головы, и всё становится ещё лучше.

И, о Мерлин, вот оно. Ровно так, как он себе и представлял. Жар, трепет, её вкус — и всё это лишь часть чего-то большего, огня, вспыхнувшего где-то в глубине груди и заполнившего всё тело, пульсирующего при каждом прикосновении. Гарри просто не понимает, как пробыл последние два года, не испытывая этого каждый чёртов день.

Проходит, кажется, всего пара минут, когда каминные часы мягко бьют. Джинни слегка отстраняется, туманным взглядом скользя в их сторону, будто пытаясь прийти в себя.

— Мерлин... неужели уже столько времени? — наконец произносит она.

— М-м? — отзывается Гарри, и, честно говоря, ему абсолютно плевать на такие вещи, как часы и время.

— Я ведь должна была отлучиться всего на час.

Он хмурится.

— Не может быть, что прошёл час.

— Полтора.

Гарри вытягивает шею, чтобы лично посмотреть на часы, убеждённый, что она ошибается.

— Серьёзно?

Она касается его лица, и в её улыбке вспыхивает мягкое, ласковое тепло.

— Ты немного отвлекаешь.

Он наклоняется ближе к ней, а его ладони скользят вверх по её спине.

— Да-а?

На этот раз у неё нет быстрого ответа. Она лишь моргает, глядя на него снизу вверх, словно он и впрямь отвлекает её самым немилосердным образом. Что, впрочем, вполне взаимно: Гарри тоже не может сдержаться и наклоняется, чтобы снова её поцеловать.

— Гарри... — шепчет она прямо ему в губы.

— М-м?

— Мне правда пора, — говорит она, что звучало бы куда убедительнее, если бы она не сжимала его руки, снова притягивая его к себе.

— Почему?

Джинни выдыхает и немного отстраняется — ровно настолько, чтобы расстояние между ними вдруг показалось мучительно огромным.

— Я… кажется, удрала из дома.

Он удивлённо смотрит на неё.

— Серьёзно?

Теперь, когда она стала совершеннолетней, он и не думал, что ей всё ещё приходится так делать.

Она морщится.

— Мне просто не хотелось объяснять… ну, вообще всё это, если честно. Если бы всё пошло… плохо, с этим было бы гораздо проще справиться без маминых жалостливых взглядов.

Он снова притягивает её к себе, только сейчас по-настоящему осознав, как нелегко ей было прийти сюда сегодня и сколько храбрости потребовалось на эту попытку.

— Но всё ведь пошло совсем не плохо, — напоминает он.

Она улыбается.

— Не плохо. А это значит, что мама станет просто невыносимой, когда всё узнает. — Джинни заранее передергивает плечами, будто уже предчувствуя неизбежную неловкость.

Это действует отрезвляюще. До Гарри вдруг доходит неизбежность встречи с семьёй Джинни. И с Роном. О Мерлин, Рон. Что он скажет, когда узнает? Возненавидит его? От этой мысли у Гарри внутри всё больно сжимается.

Джинни, кажется, замечает перемену в его лице и чуть склоняет голову набок.

— Знаешь, — тихо говорит она, — мы ведь можем просто… сохранить всё в тайне. На какое-то время. Если ты хочешь.

— Ты имеешь в виду «нас»? — переспрашивает он, и одно только это слово — «нас» — наполняет его совершенно нелепым, диким счастьем.

Она улыбается: кажется, ей тоже нравится, как это звучит. Но улыбка слегка угасает, стоит её пальцам начать теребить воротник его рубашки.

— Тебя долго не было. Многое произошло. Всё теперь… иначе, — она пожимает плечами. — А проходи́ть через это на виду у всех… — Она широко раскрывает глаза, приходя в искренний ужас от одной этой мысли.

Честно говоря, как бы Гарри ни хотелось прокричать о них на весь Лондон, перспектива выстраивать отношения под наблюдением всего её семейства выглядит по-настоящему пугающей. Он тут же представляет себе воскресный обед, где Молли, Артур, Джордж и Перси будут пристально ловить каждое их движение.

— Ладно, — соглашается он наконец. — Давай так и сделаем.

Джинни заметно расслабляется и озаряет его настолько сияющей улыбкой, что Гарри решает больше вообще ни о чём не переживать. Они вместе. Всё остальное не имеет значения.

— Прекрати, — внезапно строго произносит она.

— Что? — переспрашивает он, искренне не понимая, в чём провинился и как умудрился всё так быстро испортить.

Вот только злой она совсем не выглядит.

— Если ты продолжишь так на меня смотреть, я отсюда никогда не уйду.

— О-о, — отзывается он, ничуть не чувствуя себя виноватым. — И это плохо?

— Ну да?

— Звучит не слишком-то уверенно.

Она откашливается.

— Я уверена. Определённо.

Вот только единственное, в чём можно быть уверенным наверняка, — это то, как её взгляд скользит вниз, к его губам.

— Да-а? — спрашивает он и наклоняется за поцелуем, потому что Гарри Поттер никогда не отступал перед вызовом, особенно когда её губы прямо перед ним.

— Ладно, — говорит она, когда он с чувством доказывает свою правоту. — Я уже не помню, о чём мы спорили, но ты победил.

Он смеётся. И пусть отчасти этот смех продиктован чистым облегчением, он решает пока об этом не задумываться.

— Возьму этот приём на вооружение.

Джинни упирается ладонями ему в грудь и решительно отталкивает.

— Ты становишься слишком опасным типом.

— Пойдём, — говорит он. — Я провожу тебя, пока твоя мама не заметила, что ты пропала.

Она неохотно соглашается и, выходя из гостиной, берёт его за руку. Гарри старается не показывать, насколько этот простой жест застал его врасплох, но, преодолев первое удивление от непривычности, понимает, что ему это нравится. По-настоящему нравится.

В прихожей Джинни снова надевает пальто. Когда она застёгивает пуговицы, из кармана выпадает шарф. Гарри наклоняется, поднимает его и замечает неровные петли, которые подсказывают: она, похоже, связала его сама.

Она протягивает руку, чтобы забрать его, но Гарри не спешит отдавать. Вместо этого он подступает ближе и аккуратно обматывает шарф вокруг её шеи, пряча концы под пальто.

Закончив, он чувствует себя немного глупо, но Джинни смотрит на него с таким выражением, что у него по коже пробегают мурашки.

— Увидимся завтра? — спрашивает она, прикусывая губу.

— Мне нравится, как это звучит, — отвечает он, едва сдерживая порыв снова её поцеловать.

Она улыбается.

— Мне тоже.

Он открывает перед ней дверь, хотя всё внутри протестует против того, чтобы отпускать её. На крыльце она останавливается и оборачивается.

— Гарри?

Сердце у него мгновенно пускается вскачь.

— Да?

Джинни прячет руки в карманы и чуть наклоняет голову.

— Я очень рада, что ты вернулся раньше.

В груди у него мягко расправляется что-то светлое и тёплое, точь-в-точь как Патронус.

— А я очень рад, что ты постучала, — говорит он.

Она просияла, пряча подбородок в вязаный шарф, и Гарри больше не в силах сдерживаться. Он знает, что ей пора, но всё равно выходит на порог, берёт её за руку и снова целует.

Джинни тихо смеётся прямо ему в губы, но даже не думает отстраняться.